Главная » Книги

Милюков Александр Петрович - Я.П. Бутков

Милюков Александр Петрович - Я.П. Бутков



А.П. Милюков

Я.П. Бутков

  
  
   В числе литераторов, с которыми мне удалось познакомиться во время сотрудничества в петербургских журналах, был между прочими Яков Петрович Бутков, автор рассказов, изданных под общим заглавием "Петербургские вершины", и нескольких повестей, напечатанных в "Отечественных записках". В сороковых годах сочинения эти пользовались успехом и вполне того заслуживали. В них видна была замечательная наблюдательность, знакомство с бытом и насущными радостями и печалями того бедного класса столичного населения, которому можно присвоить название чиновного и умственного пролетариата. Самый угол зрения автора на эту мелкую среду отличался оригинальностью, а в манере и тоне его рассказа наивное добродушие соединялось с каким-то своеобразным юмором. Одно то уже говорило в пользу самобытного дарования этого человека, что язык его легко можно было узнать по нескольким строкам рассказа. Но самая личность автора была едва ли не интереснее его сочинений.
   В первый раз я встретил Буткова в редакции "Отечественных записок". Это было утром. В кабинете издателя застал я человек пять или шесть сотрудников журнала, у которых шел довольно живой разговор об итальянской опере. В стороне от других, не принимая никакого участия в суждениях и спорах, молча и как-то неловко сидел молодой человек в поношенном черном сюртуке, застегнутом доверху на порыжевшие пуговицы, в сапогах, к которым, очевидно, несколько недель не прикасалась щетка. Большая голова с резко выдающимися скулами, неправильными чертами лица и под гребенку остриженными волосами с первого взгляда производила впечатление не совсем приятное, но оно скоро изглаживалось при виде кротких, умных глаз и красивого очертания рта, как будто ежеминутно готового улыбнуться.
   Мне показалось, что этому молодому человеку было как будто неловко, оттого ли, что он не мог принять участия в разговоре или находил себя не на месте в большом кабинете посреди эластических диванов и мягких ковров. По крайней мере, заметно было, что он как-то неуклюже сидел на стуле и неловко поджимал ноги. Я спросил, кто этот господин, и мне назвали Буткова.
   Некоторые обстоятельства его жизни были уже мне известны. Он был мещанин из какого-то уездного города, помнится, Саратовской губернии, не получил почти никакого образования и принадлежал к числу тех русских самородков, которые почти без всякого учения воспитывались и развивались на одном только чтении. Частью пешком, а отчасти со случайными попутчиками добрался он до Петербурга, поселился в углу на какой-то из глухих вершин и успел найти доступ в редакцию журнала, где в представленных им литературных опытах умели подметить дарование. Но скоро встретилось обстоятельство, которое могло надолго, а может быть, и навсегда, отвлечь его от литературы. Объявлен был рекрутский набор, и ему по званию и семейному положению необходимо было идти в солдаты. К счастию, его спас от этого А.А. Краевский: он купил ему рекрутскую квитанцию с тем, чтобы Бутков выплачивал за нее вычетом части гонорара за статьи, помещаемые в "Отечественных записках". При трудолюбии и особенно при той умеренной жизни, какую вел литературный пролетарий, это было бы не очень трудно, но он писал немного и, сколько я знаю, далеко не выплатил своего долга.
   Мне хотелось познакомиться с Бутковым, и я заговорил с ним о последней его повести, только что напечатанной тогда в журнале, но он слушал меня потупя глаза, не то со смущением, не то с неудовольствием, и не показывал, по-видимому, ни малейшей охоты к сближению. Отвечал он мне отрывисто, сухо, даже несколько грубо, и когда я обратился к кому-то из бывших в кабинете, чудак быстро и незаметно исчез. На замечание мое о такой странности мне сказали, что это настоящий дикарь, который ни с кем не сближается и всех подозревает в гордости и презрении к нему. Может быть, он был в этом отношении и прав, потому что мне самому случалось видеть, что некоторые из пишущей братии далеко ниже его по способностям относились к нему свысока.
   Но как ни тяжел был Бутков на сближение, мы, однако ж, познакомились. В ту же зиму я встретил его у М.М. Достоевского, который также участвовал в то время в журнале А.А. Краевского, а впоследствии сам был издателем и редактором журнала "Время". На этот раз Бутков как-то разговорился со мной и даже оказался словоохотливым. Но, к удивлению моему, когда через несколько дней после того мы опять встретились в редакции, он по-прежнему оставался несообщительным, сидел молча и незаметно ускользнул. И это потом повторялось не раз.
   Однажды мне удалось, однако, выйти вместе с ним, и дорогой я спросил, отчего он как-будто стесняется чем-то в редакции?
   Бутков, прежде чем отвечать, оглянулся назад, точно хотел увериться, не подслушивает ли нас кто-нибудь, и сказал:
   - Нельзя... начальство-с.
   - Какое начальство?
   - Литературные генералы... Маленьким людям надо это помнить.
   - Что за пустяки! А со мной-то отчего же вы там не говорите?
   - При начальстве неловко-с. Я мелкота.
   - Полноте: разве вы не такой же литератор, да еще даровитее многих.
   - Что тут даровитость! Я ведь кабальный.
   - С чего вы это взяли?
   - Верно-с.
   - Зачем же вы туда ходите, если вам это неприятно?
   - Нельзя не являться: к непочтению и строптивости нрава отнесут. Могут гневаться-с.
   И я не мог добиться ничего больше.
   Мало-помалу Бутков перестал меня чуждаться, и однажды мне удалось даже затащить его к себе. Мы довольно долго говорили с ним о литературных новостях, и после того он изредка стал заходить ко мне, большей частью утром, но я никак не мог заманить его в тот день, когда по вечерам собирались у меня приятели. В передней он обыкновенно спрашивал, нет ли у меня кого-нибудь, и ежели в это время я был не один, то он совсем и не входил. Если же случалось, что при нем кто-нибудь приходил ко мне, даже из людей ему известных, он тотчас же убегал, отговариваясь какими-нибудь спешными делами. Несколько раз приглашал я его обедать и к себе, и в ресторан, но чудак всегда отказывался. Когда мы с Бутковым выходили вместе из редакции, он провожал меня по Невскому проспекту и всегда не далее пассажа, куда исчезал, торопливо попрощавшись со мною. На вопрос о его квартире он всегда отвечал как-то уклончиво и неопределенно. Мне говорили, что он нанимал маленькую комнату в верхней галерее пассажа, но почему не говорил об этом, не знаю. В желании скрыть свою бедность его нельзя было заподозрить.
   Однажды, когда мы таким образом на пути из редакции дошли до обычного места нашего расставания, я сказал, что хочу тоже пройтись по пассажу. Бутков промолчал, но только что мы поднялись на ступени к первой площадке, он остановился и сказал:
   - Вы часто звали меня к хлебу-соли, так вот, если теперь не прочь посидеть да потолковать, зайдем тут закусить чего-нибудь.
   - С удовольствием, - отвечал я и хотел уже подняться по лестнице к ресторану, но Бутков остановил меня.
   - Знаете, я в эти кулинарные храмы не люблю ходить-с, -проговорил он, - там литературные генералы устрицы глотают да английский эль пьют, а вот тут есть маленькое заведеньице попроще, так уж мы лучше туда.
   - Где же это?
   - А внизу, в катакомбах, православная пирожная лавочка открылась: чай китайский и казалетовское пиво есть. Зайдемте, хорошо: больших комфортов нет, а очень любезно и дешево и привольно-с!
   Мы спустились в длинный полутемный и довольно душный подвал, где по обеим сторонам тянулись какие-то кладовые и между ними не запертые еще лавчонки. В одну из этих нор и затащил меня Бутков. За буфетом, уставленным графинами с водкой и тарелками с пирожками и бутербродами, стоял бородатый старик с привязанным сверх поддевки полубелым фартуком. В самой лавке и в примыкавшей к ней небольшой комнате расставлены были столики, накрытые цветными ярославскими салфетками, и за двумя-тремя сидели перед бутылками и стаканами какие-то неопределенные личности. С первого шага я заметил, что Бутков был здесь совершенно свой человек. Он оживился, повеселел, стал развязен и разговорчив. Как ни неприятно было сидеть в этом мрачном подвале, похожем скорее на какую-нибудь харчевню, чем на городской трактир, но я не раскаивался, что зашел туда.
   В первый раз Бутков показался мне здесь вполне откровенным и очень занимательным. Он выпил рюмку водки, но не она оживила его, а, кажется, самое это место, где он, очевидно, чувствовал себя на родной почве. К удивлению моему, он сам заговорил о своих литературных работах, чего прежде никогда не бывало и разговор о чем он обыкновенно отклонял с первых слов. Теперь он без всякого запроса с моей стороны сообщил мне, что, кроме разных мелочей для журнала, занимается сочинением в драматическом роде.
   - Что же это такое, Яков Петрович? - спросил я.
   - Драму начал-с: "Взятие Одессы".
   - Как так! Да когда же Одесса была взята?
   - В прошлом году.
   - Вы шутите: кто же ее брал?
   - Жиды-с. Торги были в Сенате на откуп: иудейская рать пришла с превосходными силами, три раза город переходил из рук в руки, на приступ лезли; наши-то не удержались, золотого пороху не хватило, да говорят еще, там какая-то Юдифь из француженок секретно действовала... Ну, и взяли-с!
   Я засмеялся и заметил, что заглавие пьесы оригинально и бойко, но я еще не совсем понимаю, какая в этом может быть драма. Бутков видимо оживился:
   - Как не понимаете? Да разве вы не знаете, что такое откуп? Ведь это золотое руно, неистощимое золотое руно: в Колхиде не было таких сокровищ, какие дают наши кабаки; страсти-то в борьбе за них и разыгрываются. А тут еще Юдифь-с или этакая Далила обстригает под гребенку наших денежных Самсонов-силачей... Где в этом драма, говорите вы? Мало что драма: трагедия высокая - ликованье откупщиков, народ, плачущий хором...
   - И вы думаете, цензура пропустит такое взятие Одессы?
   - Да, пожалуй, не пропустят... Я сам об этом думал, да делать нечего: сюжет-то мне пришелся по душе, хочется писать; пусть запрещают, по крайности, душу отведу... Вот только бы туда не позвали.
   - Куда это?
   - Да к самому-с.
   - К кому же?
   - Будто не знаете? - проговорил Бутков, нагибаясь ко мне через стол, таким голосом, как иные набожные старушки произносят имя врага рода человеческого.
   Он назвал тогдашнего попечителя Петербургского округа и председателя цензурного комитета Мусина-Пушкина, который, как известно, не отличался особенной деликатностью в сношениях с литераторами и третировал их иногда, как какой-нибудь директор департамента старого закала своих мелких канцелярских чиновников.
   - Да что же вы его так боитесь? - спросил я.
   - А как же не бояться? Ведь я был у него на расправе, в застенке-то... Сохрани Господи и помилуй! Вот меня добрые люди от красной шапки избавили... да ведь, я думаю, никогда солдаты-то не терпели того от старых бурбонов, что я вынес... Словно сквозь строй прогнал-с.
   - Что вы говорите? Расскажите, из-за чего и как это было. Бутков осмотрелся по сторонам, встал и заглянул в буфетную комнату, потом опять присел за стол и начал вполголоса:
   - В прошлом году небольшую повествушку я написал и принес в один журнал. Взяли без гримас. Книжка вышла в срок, смотрю: моего рассказца нет. Прошел еще месяц, и в следующей книжке не напечатано. А деньжонки крепко были нужны: билеты кухмистерские все вышли, давно уж на сухоядении сидел, ну, да там и другие нуждишки по гардеробу. Пошел справиться в редакцию, почему моя повесть залежалась. Да, говорят, давно набрана, только цензор не возвращает корректур, рекомендуют самому справиться. Крепко не хотелось мне идти к блюстителю: тоже ведь начальство-с, а я робок с власть имеющими и против рожна прать не умею. Думал, думал, да нужда заставила - пошел. Допустили меня: принял. Спрашиваю насчет повествушки: да я, говорит, затрудняюсь пропустить ее без разрешения комитета, в следующее заседание непременно доложу, приходите в два часа в такой-то день прямо в комитет - там и узнаете решение. Хотел было я спросить насчет затруднения-то в одобрении повести и доложить при этом о моей благонамеренности, да подумал, как бы не рассердить этим литературного надзирателя, и только почтительнейше раскланялся. Больно мне не желалось идти в ареопаг-то, а делать нечего-с: нуждишки теснят со всех сторон, и там, в редакции-то, уж формируют новую книжку журнала, - пожалуй, думаю, и в нее повествушка-то моя не попадет. Пошел я, перекрестясь, в комитет. У самого университета мне один знакомый биржевой заяц дорогу перебежал, только головой кивнул. Вот и не верьте вы народным приметам-с! Прихожу, спрашиваю солдата о моем цензоре; здесь, говорит, заседают, и сам в присутствии, то есть хан-то цензурной орды. Жду я: то на стульчик осторожно присяду, то по передней-то на цыпочках пройдусь, в окошечко посмотрю на золотой купол Исаа-кия. А за дверями иной раз как будто разговор слышен, а то словно команда генеральская раздается. Прошло этак с час. Вдруг отверзлись врата, выходит мой затрудняющийся цензор и говорит: "Господин Бутков, пожалуйте сюда!" Маленький ознобец у меня, знаете, по спине-то пробежал. Вхожу-с в святилище цензуры: за столом, облаченным зеленым покровом, на котором совершается таинство литературной кастрации, сидят на креслах все эти жрецы, а в переднем месте восседает сам первосвященник. Я, разумеется, отдал подобающее поклонение. "Бутков?" - спрашивает верховный судия. "Яков Бутков", - отвечал я. "Ты какую повесть представил?" - ""Людишки"", - говорю. ""Людишки"! Да ты кого это в ней людишками-то называешь? А?" - загремел он, словно перед ним стоит целая бригада, а не один ускользнувший от рекрутства ординарный литератор. -"Кого, я тебя спрашиваю? Людей в тысячу раз лучше тебя, не праздношатающихся каких-нибудь, а занятых государственной службой, людей деловых, да еще чиновных! И это у тебя людишки! Да как ты можешь так обзывать и позорить тех, кого правительство признает полезными слугами? Откуда ты набрался таких дерзких мыслей, я тебя спрашиваю? И как ты решился написать это, да еще в цензуру представить? Вы что затеяли? Публику хотите развращать возбуждать неуважение к чину, смеяться над людьми, допущенными к государственной службе! Вы что ли своей болтовней служите отечеству? Либералы! Сами ни к чему дельному не способны, так и других хотите с толку сбить? Зависть вас мучает? Разве литература для того дозволена правительством, чтобы ваше вредное пустословие распространять в народе? Людишки! Ты на своего брата посмотри - вот там людишек найдешь, да и тех зачем напоказ выставлять? Я посмотрю, что ты будешь писать!"
   - Вышел я из цензурного святилища, точно из торговой бани, -продолжал Бутков, - лучше всякого пара пробрало меня. Поняли теперь, отчего я робости-то перед ним подвержен? А ведь повествушка-то моя была не ахти как задорна: не ранги я осмеивал в ней, а натуришку мелкочиновную изобразить хотел, низкопоклонство да раболепство. Вот и весь либерализм! И знаете ли, как генеральская головомойка озадачила меня: ведь я в инквизиционной комнате, должно быть, с четверть часа стоял прямо перед самим верховным жрецом и, кажется, в лицо ему смотрел, а теперь не помню, какой он из себя, и встречу где, так, верно, не узнаю. Стараюсь иной раз лик-то его представить - ничего не выходит определенного, а вот сторожа в комитете, того и в сумерках узнаю. Что значит начальническое-то распеканье! Психологическая задача-с.
   Мы просидели в подземной трущобе больше часу, и при выходе мой собеседник исчез как-то незаметно. Кажется, действительно, он жил в это время в пассаже.
   Иногда видал я Буткова довольно часто: то он ко мне заходил, то встречались мы в редакции. Но случалось, что он надолго пропадал, и никто из общих знакомых не знал, что с ним делалось. Когда после этого, бывало, встретишь его и спросишь, не болен ли он был, чудак обыкновенно с улыбкой говорил: "Мы люди небогатые, нам болеть не полагается-с!". И всегда избегал он положительного ответа какой-нибудь шуткой. Так я не видал его целую весну и только случайно встретил летом в Парголове. Оказалось, что он жил там с каким-то своим земляком на так называемой даче, которая на самом деле была простая чухонская изба, построенная где-то на задворье.
   Мы прошли с ним в Шуваловский сад, и он выбирал особенно пустынные закоулки, где нельзя было встретить гуляющих. Сперва Бутков показался мне мрачным и несообщительным, что бывало с ним нередко и к чему я давно уже привык. Но когда мы какими-то окольными аллеями вышли к озеру, он видимо оживился.
   - Давно мы не видались, - заметил я.
   - Давненько-с. А вы не знаете, что со мной поделалось нынче весной-то? - спросил он.
   - Нет. Что такое?
   - Опять видел самого-с.
   - Председателя цензурного комитета?
   - Лицом к лицу.
   - По какому же случаю? Расскажите, пожалуйста.
   И вот что рассказал мне Бутков. Написал он для журнала новую повесть, не помню теперь под каким названием. В ней описывал он, как двое приятелей бедняков жили вместе в одной комнате, питаясь чем Бог послал изо дня в день. Один из них перебивался перепискою бумаг и работой папиросных гильз, а другой служил в каком-то казенном месте на крайне нищенском жалованье. Департаментский доктор из милости, под предлогом болезни, иногда прописывал ему из казенной аптеки грудной чай и леденец от кашля. В таких случаях приятели пили целый месяц горячее, соблюдая, конечно, при этом должную экономию. У каждого из них было по единственной паре сапог, но среди осени оказалось, что, хотя одна из этих пар была почти новая, зато другая пришла в состояние окончательного разложения. Владелец этой последней в один холодный и дождливый день промочил ноги, схватил страшное воспаление и через несколько суток покончил свое жизненное поприще. Когда покойника клали в убогий гроб, надели на него крепкие сапоги, а осиротевшему приятелю его осталась совсем истрепанная пара. И вот ночью бедняка взяло раздумье: ходит он мимо усопшего сожителя по комнате в дырявой обуви, а тот лежит себе комфортабельно в гробу в крепких да еще на славу вычищенных сапогах. И думает пролетарий: "На что покойнику надели крепкие сапоги, когда завтра опустят их в могилу и засыплют землей, а я должен буду пешком провожать его в этих бесподошвенниках, потом идти с кладбища в должность с мокрыми ногами - и послезавтра тоже и опять все так же? Если б покойный очнулся теперь на минуту, то, конечно, отдал бы мне крепкие сапоги: ведь он любил меня. Да и зачем ему эта пара: не щеголять в могиле-то! Дай-ка я поменяюсь с ним, надену ему старенькие". И вот бедняк принялся стаскивать сапог с покойника и уж снял его до половины, как тут пришла ему новая мысль. "Не грех ли это будет, - думал он. - Ведь живой человек, как бы ни тяжело ему было, может со временем поправиться, нажить новые, крепкие сапоги, даже, может быть, калоши приобретет, а покойнику уж негде взять, в могиле не поправишься - в чем положат, в том и лежи до скончания праха. Как же это я приятеля, с кем делился последней копейкой, который любил меня и папиросами угощал, отпущу из мира сего отрепанным, и явится он на последний суд без подметок?" При этой мысли сожитель покойного остановился в нерешимости - поменяться ли сапогами с усопшим или нет? Что было дальше в повести Буткова, я не знаю, да и поводом к новому свиданию его с грозным председателем цензурного комитета было именно то, что я теперь рассказал.
   - Когда я отдал эту повесть в журнал, - говорил Бутков, - меня вскоре после того позвали не в комитет уже, а прямо к самому хану на дом. Думал, что делать? Сказаться больным? Да ведь когда-нибудь придется же выздороветь. Не пойти? Пожалуй, через полицию разыщут, руки свяжут да приведут на веревочке. Убежать из Петербурга? Найдут, поймают, и Бог знает, что будет. Ну, призвал я на помощь царя Давида и всю кротость его и пошел, куда пригласили... Прихожу, как сказано, в одиннадцать часов, вытер ноги на подъезде и жду в передней. Тут еще лакей любознательный расспрашивает: учитель я, что ли, или сочинитель? Жду, жду я, и вот отверзлись врата адовы, и меня позвали наверх. Вхожу в залу, там еще с полчаса подождал - портреты по стенам осматривал да глядел, как попугай в клетке по медным проволокам карабкался и на каком-то иностранном диалекте кричал на меня. Через залу-то в кабинет, должно быть, шныряли мимо меня то чиновник с бумагой, то проситель с умиленной физиономией - иной выходил точно елеем помазанный, а другой будто кипятком ошпаренный. Шныряли да и шнырять перестали. Смотрю - отдернулась завеса, да вдруг и выходит сам. Помните, я говорил вам, что после побывки в комитете совсем забыл его облик, а тут в один миг вот так вспомнил, словно он у меня в мозгу-то отпечатался и теперь уж я никогда не забуду: если б рисовать умел, сейчас бы, как живого, вам представил. Ну, так вышел он; бутерброд в руке, а сам жует. "Бутков?" - промычал он. "Яков Петров Бутков", - отвечаю я. "Ты это что, - говорит, - делаешь? А?" - "Ничего-с, ничего". -"Как ничего! Опять какую-то гадость написал. Чем голова-то у тебя набита, я спрашиваю? Мертвых обирать вздумал! Из гробов покойников вытаскивать! Сапоги с них снимать! Это что такое?
   Где ты видал такие мерзости? Разве это было когда-нибудь? А? Что это?" - "Повесть... фантазия!" - прошептал я. "Фантазия! Да ты где видал такие дела? Разве фантазия должна на святотатство обращаться? А цель какая у тебя? Скажи мне, какая может быть нравственная цель в твоих грязных рассказах? Кому нужны такие отвратительные вымыслы? Натуральную школу выдумали... да разве натура-то в грязи? Тряпичники! Только на задних дворах сюжетов-то ищете. Так вы сами любуйтесь ими, а не публике образованной показывайте. Что ты нашел интересного и нравственного в том, что какой-то негодяй стаскивает сапоги с мертвого?"
   - Уж он пел, пел мне на эту тему, да в виде финала пригрозил еще не только цензурой, но и полицейским надзором. Право, можно было подумать, что я в самом деле пойман в святотатстве, могилы разрывал да покойников грабил. Слава Богу, однако ж: доел он бутерброд и повернулся ко мне спиной. А как уходил-то я из этой инквизиции, так лакей, видно, угадал, какого приема я сподобился, и с улыбочкой говорит мне: "Кажись, генерал-то серчал? Как это ваша братья сочинители не умеют ему потрафить?".
   К сожалению, я не читал повести Буткова, которая навлекла на него такую и по тогдашним нравам суровую головомойку. Мне говорили, будто она потом где-то была напечатана в значительно измененном виде. Читать своих сочинений приятелям он не любил, да и вообще, как я уже заметил, говорил о своих литературных работах очень неохотно.
   Из Шуваловского сада мы зашли в какой-то жалкий трактир, и потом горемыка проводил меня до дилижанса. После этой встречи в Парголове я не видал больше Буткова, и, сколько помнится, его имя после того редко появлялось в журналах. Нет сомнения, что при других обстоятельствах дарование этого человека развернулось бы с большей самостоятельностью: в нем было много задатков, обещавших ему такую роль в нашей литературе, которая не могла бы быть скоро забыта. Это один из печально погибших талантов, какими так обильны летописи русской литературы.
  
   Опубликовано: Милюков А.П. Литературные встречи и знакомства. СПб., 1890.
   Милюков Александр Петрович (1817-1897) - историк литературы, критик.
  

Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
Просмотров: 190 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа