Главная » Книги

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Гражданский брак

Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Гражданский брак



М.Е. Салтыков-Щедрин

  

Гражданский брак.

Комедия в 5 действиях Н. И. Чернявского. С предисловием автора о значении брака.

Издание второе. СПб. 1868

  
   Собрание сочинений в двадцати томах
   М., "Художественная литература", 1970
   Том девятый. Критика и публицистика (1868-1883)
   Примечания Д. И. Золотницкого, Н. Ю. Зограф, В. Я. Лакшина, Р. Я. Левита, П. С. Рейфмана, С. А. Макашина, Л. М. Розенблюм, К. И. Тюнькина
  

OCR, Spellcheck - Александр Македонский, май 2009 г.

  
   С легкой руки г. Львова (автора комедии "Свет не без добрых людей") в русской литературе образовалась совершенно новая школа, которая поставила целью своих усилий утверждать утвержденное, защищать защищенное и ограждать огражденное. Школа эта считает ныне в своем составе довольно значительное число композиторов, хотя и слабых талантами, но сильных благонамеренностью дерзновения. Общий характер деятельности этих сочинителей, их внутреннее направление заключается в том, что отрицательное отношение к жизненным явлениям бесплодно, что это занятие фальшивое и невыгодное и что, наконец, в виду известных данных, громко вопиющих о прогрессе, несвоевременно и несправедливо указывать на какие-то пятна, без которых не может обойтись даже солнце. Сверх того, они проводят ту мысль, что в настоящее время не отрицать и обличать, а "любить" должно. И вот, они принялись "любить" и отыскивать в русской жизни так называемые положительные стороны.
   (Оговоримся прежде всего, что выражение "отрицание" употребляется здесь совершенно неправильно. По крайней мере, мы не можем указать в нашей литературе ни на один пример отрицания, который бы не имел в основании своем положения самого ясного и твердого. Скорее всего, направление, о котором идет речь, следует назвать не отрицательным, а сознательным и основанным на анализе.)
   Каким путем сошло к упомянутым писателям убеждение в бесплодности сознательного отношения к жизни - объяснить довольно трудно. Как ни ясны те громко вопиющие о прогрессе данные, о которых говорено выше, но нельзя же утверждать серьезно, чтобы мы до того пресытились благами прогресса, что только и остается оградить свои головы от всяких дальнейших выводов мысли и затем, по выражению старинной пословицы, начать жить да поживать. Думаем, что писатель самый мыслебоязненный согласится, что в обществе нашем далеко не все предрассудки истреблены, не все злоупотребления искоренены и что хотя золотой век и близко, но все же надобно обладать довольно длинною рукой, чтоб иметь право сказать: вот он, рукой подать! Следовательно, убеждение в абсолютной бесплодности анализа не могло выйти из наблюдения над жизнью, так как эта жизнь на каждом шагу доказывает, что дело сознательной мысли нимало не истощилось. С другой стороны, ежели считать поводом к утверждению подобного убеждения то обстоятельство, что анализирующая, нелегко принимающая на веру мысль нередко впадает в преувеличения, а всего чаще грешит несвоевременностью, то и такой повод едва ли может быть признан согласным с действительностью. Оглянитесь кругом, всмотритесь ближе в нашу литературу, и вы убедитесь, что участие в ней отрицающей мысли далеко не столь ощутительно, чтобы представлять что-нибудь угрожающее. Три, четыре писателя, которых произведения, однако ж, совсем не имеют свойств пороха или гремучего серебра, - это столь малая капля в океане благонамеренности, что может успокоить даже человека самого подозрительного. Да притом, если уже говорить о преувеличениях отрицающей мысли, то не мешает при этом принять в соображение, во-первых, что для признания известной мысли ложною нужно прежде всего доказать, что она несправедлива и распространяет в обществе невежество (вне этого обвинения, по нашему мнению, никакое иное не может быть признано за серьезное), и в-третьих <во-вторых>, наконец, что ежели мысль и признана будет ложною, то и в таком случае она представляет собой не что иное, как простое предложение, которое всякий волен принять или не принять. Что же касается до несвоевременности известных убеждений, то аргумент этот довольно сомнительный: ведь у нас, в иных сферах общества, даже естественные науки признаются несвоевременными и вредными.
   Итак, все эти разглагольствования насчет пресыщения прогрессом, несвоевременности и преувеличения некоторых требований отрицающей мысли, все эти убаюкивающие размышления о том, что мир божий прекрасен и что людям остается только скромно себя вести, оказываются несостоятельными и совершенно несоответствующими действительности. Ежели нам выставляют их напоказ, то мы должны принимать эти заявления с крайнею осторожностью, ибо это, так сказать, парадные одежды, которыми прикрывается весьма непарадный хлам. Странно защищать то, что уже само по себе защищено как нельзя более; странно укреплять то, что уже собственными средствами укрепилось на славу. Жаловаться, показывать рвение и выходить из себя в этом случае - значит только портить дело, значит наводить на публику сомнение в действительной крепости и огражденности тех самых интересов, на защиту которых мы ополчаемся.
   В сущности, есть третья, совсем не парадная причина, которая заставляет нас приходить к заключению о бесплодности отрицания и о необходимости "любить". Причина эта, сколько мы можем догадываться, заключается в том весьма некрасивом положении, которое занимает в нашем обществе анализирующая мысль. В самом деле, писатель, который не умеет отличить прогресса достаточного от прогресса преувеличенного, который не понимает, что первым следует удовлетворяться, а второго избегать, едва ли может иметь много шансов на успех. То цивилизованное большинство, которое держит в своих руках судьбы писателя, любит отдохнуть от трудов по части прогресса и потому с нетерпением смотрит на тех, которые действуют в этом смысле слишком настойчиво и назойливо. Деятелю этого рода оно бесцеремонно говорит: погоди! разве ты не видишь? - и ежели он продолжает не видеть, то, нимало не медля, отметает его от общения с жизнью. Понятно, что такого рода перспектива представляет очень мало интересного: во-первых, она делает хлеб писателя чрезвычайно черствым; во-вторых, она ставит писателя в чрезвычайно фальшивое положение между наставлениями образованного большинства и требованиями жизни, которые могут возникать и помимо этих наставлений. Если же мы припомним, что, кроме требований жизни, имеются требования еще более настоятельные и обязательные для честного литературного деятеля - требования собственной его мысли, - то крайняя напряженность деятельности, поставленной между запросами, столь несовместимыми, сделается в глазах наших еще более рельефною.
   Очутившись на этом вынужденном распутье, писатель, отстаивающий право мысли на дальнейшие выводы, не может не почувствовать сразу, что положение его во многих отношениях очень стеснительно. С одной стороны, давление наставлений образованного большинства настолько сильно, что не считаться с ним невозможно. Как ни пренебрегайте им, как ни старайтесь его обойти, оно непременно настигнет вас, и настигнет именно потому, что свойства его чисто механические. Можно сделать доступными всякие дебри, можно, при помощи известной суммы усилий, расчистить глухие трущобы, можно пески сделать плодоносными, но против глухой стены мысль человеческая остается бессильною, если не навсегда, то, по крайней мере, на долгое время. По-видимому, при таких невыгодных условиях, остается одно из двух: или пригнуться, или же осудить себя на вынужденное бездействие; но оба эти выхода представляют очень много неудобств, с которыми почти невозможно примириться. Искусственное самодовольство и напускные умиления так мало естественны, что мысль даже достаточно развращенная не может долго выдержать ту нравственную смуту, которая сопряжена с подобного рода ремеслом. Она выскажется невольно, выскажется помимо намерений ее обладателя, и тем ярче явятся ее очертания, чем темнее и тяжеле был предшествовавший плен. Примеры такого рода возвратов встречаются до такой степени часто, что писатели даже самые отчаянные - и те не решаются действовать наголо, но всегда стараются дрянные поползновения перепутать благоприличными внешними формами и украсить некоторыми не паскудными изречениями. Что же касается до насильственного бездействия мысли, то на него, очевидно, можно смотреть не иначе как на болезнь, от которой всякий живой организм стремится освободиться во что бы то ни стало. И вот каким образом, при давлении цивилизованного большинства и при невозможности вполне свободно примириться с этим давлением, открывается третий и единственно возможный для мыслящего человека исход - это удовлетворять потребности мышления на собственный свой риск.
   Невыгоду этого риска очень хорошо поняли писатели, избравшие себе профессию "любить" во что бы то ни стало (как будто бы нельзя любить и в то же время сохранять за собой свободу мысли и отношений). Мы, конечно, не имеем основания и не хотим объяснять этот факт какими-либо своекорыстными побуждениями упомянутых писателей, но очевидно, что в основе его все-таки лежит недальнозоркость довольно замечательная. Недальнозоркость эта заставляет человека привязываться к интересам ближайшим и осязаемым и в пользу их жертвовать интересами более отдаленными. Жить не волнуясь, сдерживать свою мысль в границах требований дня, презрительно относиться ко всем предвидениям будущего - вот девиз тех деятелей, которые собрались осчастливить русское общество своею "любовью". Нельзя спорить, что с точки зрения гигиенической это девиз небесполезный, но невозможно отрицать и то, что ежели целое общество начнет руководиться подобными принципами, то едва ли оно далеко пойдет на пути преуспеяния. Способность отворачиваться от вопросов есть способность мертвая и очень мало свидетельствующая в пользу того, кто обладает ею, и человек, который наделен этим добром в излишестве, который смотрит на общество как на что-то замкнутое, порешившее со всеми сомнениями, несомненно опаснее даже того, кто усиленно побуждает общество к развитию деятельности. Нет злее тревоги, как тревога апатии, несмотря на то, что выражения "тревога" и "апатия" на первый взгляд кажутся несовместными. Если вы видите перед собой человека ленивого и вялого, не думайте, что эта вялость равносильна отсутствию тревог. В этом-то именно субъекте и свила тревога настоящее гнездо свое. Он тревожится постоянно; тревожится и за то, чего он не сделал, и за то, что ему еще предстоит сделать. Но ежели отдельная личность увядает и погибает жертвою подобной тревоги, то это еще не большая потеря с точки зрения общей экономии жизни; дело принимает оборот несравненно более серьезный, когда целое общество поражается вялостью мысли, когда в целом обществе закрадывается опасение о том, чего оно не сделало, и о том, что ему предстоит сделать... Спрашивается: чего больше заслуживают в этом случае благонамеренные убаюкиватели общества - похвалы или порицания?
   Искатели положительных сторон русской жизни появились в нашей литературе после очень значительного перерыва, и притом в весьма недавнее время. Прежде этим искательством занимался едва ли не один Ф. В. Булгарин, в писаниях которого как-то странно лепились рядом и добродетели россиян, и свежепривезенные к Елисееву устрицы. Умер Булгарин - и с ним вместе на время умолкла апология устриц и добродетели. Необулгаринской школе (за исключением, впрочем, г. Львова, который расцвел и увял гораздо ранее) суждено было возникнуть в 1862 году при зареве пожаров, опустошавших Петербург. Тогда расцвели самые пышные цветы этого нигилизма положительного, нигилизма несомневающегося, нигилизма удовлетворенного, в противоположность нигилизму отрицающему, сомневающемуся и ищущему. Тогда расцвели те пламенные любовники России, которые так много накричали про свой пламень, что многие даже опасаются, как бы усиленное цветение этого нового рода орхидей не повело за собой столь же усиленного и быстрого увядания. Ведь увял же точь-в-точь таким образом после сильного, но непродолжительного цветения сам родоначальник школы, г. Львов. Оговариваемся, однако ж, что если мы приравниваем искателей положительных сторон жизни Булгарину, то отнюдь не в том смысле, в каком нередко упрекали этого сочинителя его современники, а единственно с точки зрения ограниченности кругозора.
   Посмотрим, в чем же заключаются те положительные стороны жизни, которые раскрывает перед нами школа г. Львова.
   С наибольшею ясностью, хотя с меньшим талантом, нежели его последователи, эти стороны изобразил сам родоначальник школы. В комедии "Свет не без добрых людей" и еще другой, названия которой не припомним, он первый дал понять, что и в становом приставе может быть нечто положительное, если он не берет взяток, первый указал, что и в управе благочиния может заключаться высокий смысл, если чиновники ее занимаются своим делом неленостно и нелицеприятно. Из последователей его г. Манн довел до ясности тип приветливого и исполнительного начальника отделения, г. Устрялов показал в перспективе скромный труд и скромную науку, г. Клюшников, в лице Русанова, изобразил умеренность и аккуратность, наконец, г. Стебницкий и за ним Авенариус пропагандировали клубнику, как единственную положительную сторону русской жизни и русских нравов. Вот те блестящие картины, которые до сих пор могли представить нам наши нигилисты положительные и несомневающиеся.
   Само собой, однако ж, разумеется, что с таким запасом далеко уйти невозможно. Как ни привлекателен образ станового, не берущего взяток, но все же едва ли найдется тот легковерный, который согласится, что спасение России зависит от бескорыстия становых. Да и пьеса, в которой звучит только одна струна, покажется публике утомительною, что, например, и случилось с гг. Львовым и Устряловым. Необходимы делаются противоположения, дозволяющие завязать интригу и повести веселый разговор.
   Героями этих противоположений обыкновенно выбираются люди ищущие и сомневающиеся, которые и изображаются, как контраст добродетельным становым приставам, в самом смешном и развратном виде. Казалось бы, что можно видеть смешного в том, что человек ищет, рассуждает, сомневается, а не сосет лапы и не бежит с зажмуренными глазами навстречу всякой нелепости? Но это-то именно и кажется смешным и даже предосудительным нашим несомневающимся нигилистам. Как древле было принято изображать человека, побывавшего за границей, в виде обезьяны, облаченной в голубой фрак, снабженной козлиною бородкой, бормочущей на французском диалекте бессмысленные слова и питающейся лягушками, так ныне, и даже еще с большею рельефностью, рекомендуется публике человек рассуждающий, сомневающийся и ищущий. Краски кладутся самые дешевые, следовательно, беречь их нечего; нужно ли, например, изобразить человека, не имеющего надлежащего уважения к авторитетам, - для сего избирается гимназист, покрытый золотушными сыпями; нужно ли отрекомендовать человека, которого интересует женский вопрос, - призывается на сцену медик-студент, пораженный приапизмом. Выходит до того смешно и радостно, что исполнительные начальники отделения даже надрывают животы от смеха. В их умах окончательно утверждается убеждение, что сомневаться может только золотушный гимназист, а интересоваться женским вопросом только герой Фонарного переулка и Мещанских улиц.
   Такое отношение к пытливости человеческого разума (хотя бы стоящей и на неправой стезе) до того необыкновенно, что было бы даже трудно поверить подобному явлению, если бы мы не встречались с ним на каждом шагу. Во всех образованных странах мира мы можем встретить людей, разномыслящих весьма существенно; мы видим одних, которые ставят разрешение общечеловеческих задач в зависимость от успехов наук политических, других, - которые те же самые задачи подчиняют успеху наук естественных, и т. д. Но чтобы где бы то ни было избирали предметом потехи занятие анатомией или физиологией, чтобы находили в этом повод к обвинению в разврате, чтобы предумышленно навязывали такого рода занятия исключительно людям развратным, глупым и самонадеянным - это просто факт небывалый и неслыханный. Отчего же нас так смешит это вовсе не забавное стремление к приобретению знаний? Отчего нам кажется, что люди, горящие этим стремлением, суть люди злокозненные и притом растленные и легкомысленные?
   Не оттого ли, что мы сами до мозга костей растлены невежеством? Не оттого ли, что мы охотно переносим наши собственные разлюбезные качества на тех людей, которых стремлений мы не можем понять и которых потому ненавидим?
   Комедия г. Чернявского, которой заглавие выписано выше, есть именно одно из произведений того положительного нигилизма, о котором говорено выше. Отличается оно от прочих композиций этой категории лишь особенно малою степенью талантливости ее автора и крайнею запутанностью предположенных им к разрешению задач. В предисловии, написанном с рассудительностью благонравного гимназиста, автор говорит, что за свою комедию он удостоился чести быть обруганным нашими сатириками, но что за всем тем пьеса его обошла почти всю Россию, и ее пересмотрела такая масса народа, какая уже, вероятно, не подписывается ни на один русский журнал! Не знаем, велика ли честь "быть обруганным русскими сатириками" (предполагаем, однако, что тут действительно особенной чести нет), но думаем, что самомнение автора очень велико, ежели он выводит какие-нибудь заключения из того, что пьесу его пересмотрела почти вся Россия.
   Не только "почти", но положительно вся Россия пересмотрела "Стряпчего под столом" и "Проказы барышень на Черной речке", но едва ли кому-нибудь приходило в голову смотреть на эти пьесы серьезно, да еще вдобавок издавать их с предисловиями.
   Комедия написана с целью подать руку помощи церковному браку - цель бесспорно похвальная, но не слишком ли широкую задачу поставил себе автор, да и нуждается ли еще церковный брак в защите его? Что задача, избранная автором, совершенно ему не по силам, это явствует из того, что г. Чернявский, в изобретенной им фабуле, не указал ни на одно из действительно существенных последствий, которые влечет за собой уклонение от соблюдения известных, признанных законом и обществом форм и условий жизни, а просто-напросто сочинил анекдот, в котором безмозглый юноша пленяется красивою и доверчивою юницею и затем, пресыщенный физическими увеселениями, начинает мало-помалу одуревать и в конце концов бросает юницу на распутье, где подбирает ее некоторый благонамеренный и сведущий в законах молодой человек. Неужели подобного анекдота, и притом скомпонованного весьма неискусно, достаточно, чтобы доказать в живых образах необходимость церковного брака? И не проще ли поступил бы автор, если б вместо того разослал многочисленным своим почитателям краткое извлечение из свода гражданских законов, где последствия уклонения от церковного брака, а равно права и обязанности супругов определяются с полною ясностью, не допускающею даже толкований?
   Да, мы можем сказать смело: церковный брак столь достаточно защищен нашими законами, что положительно не нуждается в чьей-либо защите. А защита, сочиненная г. Чернявским, уже потому неудобна, что главные ее аргументы сосредоточены на половых побуждениях, между тем как закон в своих воззрениях на это установление постоянно держится на исключительно нравственной высоте. Полезно ли те права и обязанности, которые вытекают из понятий чисто нравственных, подкреплять примерами и анекдотами из истории петербургского клубницизма - вопрос этот, полагаем, ни для кого не может подлежать сомнению.
   Что автору не нравится самая идея гражданского брака, это мы допускаем охотно, но опровергать ее все-таки следует иным оружием, а не отрывками из клубничной летописи, которые ничего не доказывают. Этим отрывкам можно противопоставить, что как ни мало симпатична идея гражданского брака, но есть на свете целые государства, и притом населенные отнюдь не нигилистами, где идея эта признана законом и сделалась, так сказать, идеею официальною. Можно опровергать нужность или ненужность, своевременность или несвоевременность подобного установления для той или другой страны - это вопрос особый; но для глумлений тут нет повода, ибо здесь вопрос идет о формах общественного быта, которые каждый народ волен выбирать по усмотрению. Что же тут смешного? и почему именно выразителями идеи гражданского брака необходимо выбирать людей безмозглых и страдающих болезненным раздражением половых органов?
   В заключение считаем нелишним представить здесь образцы приятного слога и деликатных отношений автора к своему предмету. Так, например, один из героев комедии, доказывая вред гражданского брака, говорит: "К величайшему стыду нашему (и зачем тут стыд?), нам все еще женщины нужнее ночью, чем днем"; в другом месте, другой герой, защищая гражданский брак, говорит, что ему "плевать на всех", а оппонент его, опровергающий ту же идею, отвечает: "Смотри, слюней не хватит!" Вот до каких рельефностей достигла эта слюнявая литература, которая поставила себе целью защищать защищенное и ограждать огражденное!
   И еще одно слово: наши положительные нигилисты до того оперились в последнее время, что у них вошло, так сказать, в привычку бросать грязью во все, что высоко поставлено в мнении мыслящей части общества. Одною из мишеней этих комков грязи сделалась известная французская писательница Жорж Занд. Положительному нигилисту нет надобности ни до высоких талантов этой писательницы, ни до тех наслаждений, которые она доставляла своими произведениями целым поколениям; ему достаточно встретить нахальную русскую барыню, которая "с мужем не живет, грешит против брака, курит сигары (о преступление!), винцо потягивает не хуже любого кавалерийского ротмистра, верхом ездит, как мужчина (еще преступление!), носит стриженые волосы (какова наглость!) и в заключение бенефиса мужские штаны (наглость сугубая!)", чтобы заклеймить эту барыню именем Жорж Занд...
   Похвально.
  
  

ГРАЖДАНСКИЙ БРАК.

Комедия в 5 действиях Н. И. Чернявского с предисловием автора о значении брака.

Издание второе. СПб 1868 г.

(Стр. 249)

  
   ОЗ, 1868, N 8, отд. "Новые книги", стр. 144-152 (вып. в свет - 7 августа). Без подписи. Авторство указано В. В. Гиппиусом. Z. f. sl. Ph., S. 184; подтверждено на основании анализа текста С. С. Борщевcким - изд. 1933-1941, т. 8, стр. 496-499.
   Комедия Чернявского "Гражданский брак", вышедшая в 1868 г. вторым изданием, после того как она уже была поставлена на столичной и многих провинциальных сценах, привлекла внимание Салтыкова как типичное явление "необулгаринской школы", которая укрепилась с наступлением реакции ("в 1862 году при зареве пожаров, опустошавших Петербург"). Родоначальником этой "школы" Салтыков еще в рецензии на "Чужую вину" Ф. Устрялова назвал известного в середине 50-х годов драматурга Н. М. Львова (см. т. 5 наст. изд., стр. 443; см. также статью С. А. Макашина и В. Э. Бограда "Против литературы благонамеренных усилий", где определены идейные истоки отзыва о комедии Чернявского. - ЛН, т. 67, М. 1959, стр. 351-358). Поскольку теоретическая часть рецензии на "Чужую вину" Устрялова, написанной четыре года назад, из-за цензурного запрета не могла быть напечатана, Салтыков изложил основные ее положения, отнюдь не потерявшие актуальности, в начале рецензии на "Гражданский брак". Салтыков по-прежнему определяет основной смысл сочинений вроде пьесы Чернявского как стремление "утверждать утвержденное, защищать защищенное и ограждать огражденное" и усматривает в них лишь "благонамеренность дерзновения" (то есть охранительную тенденцию). Такая позиция "образованного" или "цивилизованного большинства" (термин для характеристики консерваторов и либералов, вместе взятых) связана с отношением к реформам 60-х годов ("прогресс достаточный" в отличие от "прогресса преувеличенного", под которым разумеются прежде всего последовательно демократические требования, выдвигавшиеся в ходе освободительной борьбы). Сторонники "прогресса" в первом варианте называют его критиков "отрицателями", сами, в сущности, являясь отрицателями свободной мысли и естественного, нормального развития жизни. Отсюда возникает сатирическое определение: "положительный нигилизм". Именно к этому направлению "положительного нигилизма" и принадлежит "антинигилистическая" пьеса Чернявского, воюющая против "гражданского брака" и защищающая давно и крепко защищенный церковный брак. Полный антиисторизм Чернявского сказался и в самом тексте комедии, где идея гражданского брака приписывается либеральному влиянию "Отечественных записок", и в авторском предисловии.
   Осмеивая благонамеренность во всех формах, Салтыков цитирует почвенников, которые "проводят ту мысль, что в настоящее время не отрицать и обличать, а "любить" должно". Хотя почвенники здесь прямо не названы, но слова эти почти буквально воспроизводят призыв журнала "Эпоха" в "Объявлении" на 1865 г.: "не хулить, не осуждать - а любить уметь - вот что надо теперь настоящему русскому". С "Объявлением" Салтыков полемизировал еще в статье "Литературные кусты" (см. т. 6 наст. изд.), а через двадцать лет, в "Пестрых письмах" опять вспомнил: "Мало обличать - любить надо", - прорицали когда-то наши почвенники..." ("Письмо первое"). Если в 1864 г. полемические выступления Салтыкова против почвенников всецело относились и к Ф. М. Достоевскому, то в рецензии на "Гражданский брак" этого, по-видимому, нет. С января 1868 г. в "Русском вестнике" печатался новый роман Достоевского "Идиот", в котором, по словам Салтыкова, автор вступал в область "отдаленнейших исканий человечества". Что же касается проповедников "любви", то в рецензии на "Гражданский брак" их главным свойством признается именно "недальнозоркость", заставляющая "привязываться к интересам ближайшим и осязаемым и в пользу их жертвовать интересами более отдаленными".
   В рецензии на "Гражданский брак" нет также полемики с Писаревым, которая содержалась в отзыве на "Чужую вину" (см. т. 5, стр. 445 и 670). Полемика эта в свое время была исчерпана, а с начала 1868 г. Писарев стал активным сотрудником "Отечественных записок" (4 июня этого года он погиб).
   Стр. 249. ...г. Львова (автора комедии "Свет не без добрых людей"). - Комедия появилась в 1857 г. и приобрела широкую популярность.
   Стр. 251. ...и ежели он продолжает не видеть, то нимало не медля отметает его от общения с жизнью... - Намек на расправу царского правительства с революционерами: Н. Чернышевским, М. Михайловым, В. Обручевым, Н. Серно-Соловьевичем (см. т. 5 наст. изд., стр. 671).
   Стр. 252. ...с точки зрения гигиенической - то есть гарантирующей безопасность.
   ...за исключением... г. Львова, который расцвел и увял гораздо ранее... - Пьесы Львова "Предубеждение, или Не место красит человека" (1858) и "Кампания на акциях" (1859) успеха не имели.
   ...отнюдь не в том смысле, в каком нередко упрекали этого сочинителя его современники. - Булгарин был осведомителем III Отделения, постоянно поставлявшим туда доносы на писателей.
   Стр. 254. ...он первый дал понять, что и в становом приставе может быть нечто положительное. - "Положительный" становой пристав изображен в пьесе Львова "Предубеждение, или Не место красит человека...".
   ...г. Манн довел до ясности тип приветливого и исполнительного начальника отделения. - Речь идет о пьесе И. А. Манна "Паутина" (1865). В рецензии на другую его пьесу "Говоруны" (1868) Салтыков определил главное устремление автора - "оградить начальников отделения от наплыва новых идей" (см. стр. 321).
   ...г. Устрялов показал в перспективе скромный труд и скромную науку. - Имеется в виду комедия Ф. Устрялова "Слово и дело" (1862). В статье "Петербургские театры" (1863) Салтыков подробно рассматривает постановку пьесы в Александрийском театре и называет ее героя Вертяева "новым Молчалиным" (см. т. 5 наст. изд., стр. 170).
   ...г. Клюшников, в лице Русанова. - См. т. 6 наст. изд., стр. 315-319.
   ...г. Стебницкий и за ним Авенариус пропагандировали клубнику. - Речь идет об отдельных сценах в романе Н. С. Лескова (Стебницкого) "Некуда" и повести В. П. Авенариуса "Поветрие".
   Стр. 255. ...герой Фонарного переулка и Мещанских улиц... - Петербургские улицы, где находились публичные дома.
   Стр. 255-256. ...вся Россия пересмотрела "Стряпчего под столом" и "Проказы барышень на Черной речке"... - Водевили Д. Т. Ленского ("Стряпчий под столом", 1834) и П. С. Федорова ("Проказы барышень..", 1843).
   Стр. 257. ...заклеймить эту барыню именем Жорж-Занд... - В пьесе "Гражданский брак" баронесса Дах-Реден, вульгарная светская кокетка, исповедует "идеи" женского равноправия.
  
  
  

Другие авторы
  • Александровский Василий Дмитриевич
  • Кроль Николай Иванович
  • Богданович Ангел Иванович
  • Опиц Мартин
  • Стасов Владимир Васильевич
  • Вяземский Петр Андреевич
  • Бакунин Михаил Александрович
  • Миллер Всеволод Федорович
  • Ирецкий Виктор Яковлевич
  • Пильский Петр Мосеевич
  • Другие произведения
  • Сологуб Федор - Царица поцелуев
  • Сниткин Алексей Павлович - Сниткин А. П.: Биографическая справка
  • Жуковский Василий Андреевич - Письмо к А. Я. Булгакову
  • Киплинг Джозеф Редьярд - Рикша-призрак и другие рассказы
  • Яковенко Валентин Иванович - Джонатан Свифт. Его жизнь и литературная деятельность
  • Кармен Лазарь Осипович - Сорочка угольщика
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Борис Зайцев
  • Кутлубицкий Николай Осипович - Рассказы генерала Н.О. Кутлубицкого о временах Павла I
  • Кандинский Василий Васильевич - Письмо из Мюнхена
  • Богданович Ангел Иванович - Критические заметки
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 194 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа