Главная » Книги

Шулятиков Владимир Михайлович - Страница прошлого

Шулятиков Владимир Михайлович - Страница прошлого


   Владимир Шулятиков
  

Страница прошлого

(По случаю сорокалетней годовщины со дня смерти Н. А. Добролюбова)

   "Мы отреклись от писаревщины, мы вернулись к заветам Добролюбова, - говорили передовые люди конца шестидесятых и начала семидесятых годов. - Если Писарев учил нас заботиться исключительно о собственном развитии, учил быть черствыми эгоистами, то Добролюбов указывал нам на наши более высокие обязанности - напоминал нам о нашем долге по отношению к народу".
   Писарев и Добролюбов противопоставлялись, таким образом, один другому, как два писателя, не имеющие между собой решительно ничего общего, как представители двух безусловно враждебных друг другу направлений: в одном видели только крайнего индивидуалиста, в другом - только народника.
   Но, на самом деле, справедливо ли подобное категорическое противопоставление? Так ли далеки друг от друга оба корифея русской публицистики и литературной критики "реформационной" эпохи?
   Относительно Писарева в настоящее время доказано*, что он вовсе не был таким крайним индивидуалистом, который бы с презрением относился к общественным вопросам, душевный мир которого был бы закрыт для возвышенных альтруистических чувств и порывов. Мнение о том, будто он проповедывал черствый эготизм, можно считать легендой.
  
   * См. статью Владимира Каренина в "Научном Обозрении", 1900 г.
  
   В свою очередь, Добролюбов не в такой степени чужд индивидуалистических тенденций, как обыкновенно принято думать.**
  
   ** Указания на его индивидуализм мы находим в статье г. Рафаилова: "Система правды и наши общественные отношения" (в сборнике "На славном посту"). - Касаясь Добролюбовской теории "эгоизма", г. Скабичевский не придает этой теории серьезного значения, старается доказать, что, провозглашая ее, Добролюбов лишь самому себе противоречил. (См. "сочин." А. Скабичевского, т. I, стр. 163, и "Историю новейшей русской литер.", стр. 72).
  
   Напомнить читателям о нем именно, как о теоретике индивидуализма, как о непосредственном предшественнике Писарева, - такова цель, которую мы ставим себе на нижеследующих страницах.
  
  

I

  
   "Подросли новые люди, для которых любовь к истине и честность стремлений уже не в диковинку. Те понятия и стремления, которые прежде давали титул передового человека, теперь уже считаются первой и необходимой принадлежностью самой обыкновенной образованности.. Встречая человека так называемого прогрессивного направления, теперь никто уже не предается удивлению и восторгу, никто не смотрит ему в глаза с немым благоговением, не жмет ему таинственно руки и не приглашает шепотом к себе, в кружок избранных людей, - поговорить о том, что неправосудие и рабство гибельны для государства, Напротив, теперь с невольным, презрительным изумлением останавливаются перед человеком, который выказывает недостаток сочувствия к гласности, бескорыстию, эмансипации, и т. н. Теперь даже люди, в душе не любящие прогрессивных идей, должны показывать вид, что любят их, для того, чтобы иметь доступ в порядочное общество".
   Так характеризовал Н. А. Добролюбов ту аудиторию, к которой обращался со своими критическими статьями: он имел перед собою "новое", "молодое" интеллигентное общество, необыкновенно многочисленное, одушевленное самыми благими стремлениями. Перед столь многочисленной и столь прогрессивно-настроенной аудиторией до тех пор не приходилось выступать ни одному из известнейших критиков публицистов (за исключением автора "Очерков гоголевского периода - учителя Н. А. Добролюбова").
   Но Н. А. Добролюбов не обольщался внешним, столь отрадным видом своей аудитории. На "молодое" интеллигентное общество он смотрел сквозь призму самого трезвого скептицизма. Он находил, что над "молодым" поколением интеллигентов продолжала сохранять большую власть "патриархальная старина", что значительное большинство "новых" людей продолжает подчиняться различным старым настроениям, старым чувствам, старым привычкам.
   От своих "отцов" новые люди унаследовали душевную слабость. Они не могли отделаться от привычки руководиться в своих поступках навязанными извне "принципами" поведения, от пристрастия к "традиции", к "отвлеченному" способу мышления, от склонности пребывать в состоянии умственной апатии, от преклонения перед чужим авторитетом и чужим умом.
   Несамостоятельные, слабохарактерные и слабовольные, "обезличенные" - таковы были в глазах Добролюбова его слушатели, представители нового общества. Даже те из новых людей, которые во многих отношениях составляли исключение из общего правила, ушли вперед от прочей массы, успели с выгодной стороны "заявить себя на жизненном поприще" - даже они оказывались людьми раздвоенными. "Старина" сильно смущала их, а в то же время жизнь настоятельнее предъявляла к ним свои права", чем к людям прежних поколений. И они, по словам Н. Добролюбова, "шатались на обе стороны", не могли "ничему отдаться всей силой души". Эти были люди "промежуточного времени".
   Прогрессивные идеи большинство из "новых" людей усвоило себе не тем путем, каким эти идеи усваивались одинокими подвижниками и героями мысли прежних времен. "Новые люди" с детства, неприметно и постоянно "напитывались теми понятиями и стремлениями, для которых прежде лучшие люди должны были бороться, сомневаться и страдать в зрелом возрасте". Другими словами, "новые люди" не завоевали своих убеждений с бою: они приобрели их полубессознательным, полумеханическим путем. Для них прогрессивные идеи были лишь святыней, завещанной прошлым.
   И потому их "благие" порывы, их прогрессивные стремления носили слишком платонический, слишком отвлеченный характер. Потому "новые" люди в большинстве случаев не шли далее "слов" и красивых фраз.
   "Новое общество", таким образом, в глазах Добролюбова представляло из себя вообще нечто малоутешительное. Блестящий внешний вид аудитории, перед которой ему приходилось говорить, скрывал за собою зрелище глубоких язв и преждевременного увяданья "молодых побегов".
   Но среди увядающих "молодых побегов", среди общей массы инертных, "слабых духом", обезличенных интеллигентов вырисовывался образ человека, обещающего олицетворить собою настоящего "человека".
   Этот образ вырисовывался не вполне определенно и законченно. Добролюбов дополнил недостававшие ему в действительности черты, вложил в его душевный мир свое содержание и провозгласил учение о "настоящем" новом человеке - об интеллигенте" реалисте".
   Интеллигент-"реалист" (или как Добролюбов называл его, "реальный человек"*, в противоположность "слабым" интеллигентам, является носителем душевной силы. В противоположность бездеятельным интеллигентам, он - человек активной энергии. Он вдохновляется далеко не платонической любовью к добру и человечеству: он знает "смелость добра".
  
   * Обращаем на то, что термин "реалист" мы употребляем в том специфическом значении, которое он имел в шестидесятые годы (которое придавал ему напр. автор "Реалистов" и "Мыслящего пролетариата", обозначая им людей "базаровского" типа).
  
   Над ним не имеют власти "старые" настроения, старые чувства и привычки. Он не опутан сетью традиций и преданий. Он действует не во имя извне навязанных "принципов", а повинуясь исключительно голосу "естественного влечения натуре". Внутреннее убеждение - вот высшая для него моральная санкция. Он очень низко ценит веления "предписанного" долга. Истинный человек творит добро не потому, что он должен следовать правилам установленной морали, а потому что "делание добра" есть органическая потребность его внутреннего мира.
   У нас очень часто превозносят добродетельного человека тем восторженнее, чем более он принуждает себя к добродетели; исполняющие предписание долга только потому, что это предписано, а не потому, чтобы чувствовали любовь к добру, такие люди не совсем достойны пламенных восхвалений. Эти люди жалки сами по себе. Их чувства постоянно представляют им счастие не в исполнении долга, а в его нарушении; но они жертвуют своим благом, как они его понимают, отвлеченному принципу, который принимают без внутреннего, сердечного участия... В нравственном отношении они стоят на очень низкой ступени"...*
  
   * Статья Добролюбова о Станкевиче: "Сочин.", т. II, 9, (издан. О. Н. Поповой).
  
   В "делании добра", в любви к общему благу интеллигент "реалист" исходит из разумного эгоизма, "Все люди во все времена, во всех народах искали и ищут собственного блага; оно есть неизбежный и единственный стимул каждого свободного действия человеческого".
   Вся разница заключаются в том, как понимать это благо, в чем видеть удовлетворение своего эгоизма.
   Эгоизм интеллигента "реалиста" - это не эгоизм хищника: это - "благородный" эгоизм.
   Когда отец радуется успехам своих детей, когда гражданин принимает близко к сердцу благо своих соотечественников - они следуют эгоистическим движениям своего внутреннего мира: "ведь все-таки они, они сами чувствуют удовольствие при этом, ведь они не отрекаются от себя, радуясь радости других".
   Если даже человек принесет какие-нибудь жертвы ради других, - он делает это, повинуясь эгоистическим побуждениям: его жертвы свидетельствуют только о высокой степени его внутреннего развития: он развился до того, что делание добра доставляла ему лично больше удовольствия, чем исполнение "прихотей".
   "Таким образом, любовь к общему благу, - резюмирует свои соображения Добролюбов - есть, по нашему мнению, не что иное, как благороднейшее проявление личного эгоизма. Когда человек до того развился, что не может понять своего личного блага вне блага общего, когда он при этом ясно понимает свое место в обществе, свою связь с ним и отношения ко всему окружающему, тогда только можно признать в нем действительную, серьезную, а не риторическую любовь к общему благу".*
  
   * Сочин. II, 263.
  
   Чтобы подняться до настоящей, возвышенной любви к человечеству, необходимо, следовательно, быть человеком с развитой индивидуалъностью (термин Добролюбова), высоко ценит собственную самостоятельность и естественные права личности.
   "Шатко, мимолетно и ничтожно все, чему нет основания и поддержки внутри человека в его рассудке и сознательной решимости".
   Человек, не имеющий этой поддержки, напрасно носит образ человеческий. Отречение от своей индивидуальности - есть "уродство".
   Романтические грезы "об отречение от себя, о труде для самого труда или для такой цели, которая с нашей личностью ничего общего не имеет, к лицу были средневековому рыцарю печального образа; но они очень забавны в устах образованного человека нашего времени.*
  
   * Соч. II, 14.
  
   Для "образованного человека нашего времени" - для интеллигента-реалиста" ничего не может быть хуже "самоотвержения, уничтожения личности, покорения естественных личных влечений всему "отвлеченному" и "внешнему".
   Возводить в идеал страдания и лишения - значит обезличивать себя. "Искать страданий и лишений - дело неестественное для человека".
   Все, что нарушает гармонию внутреннего мира, не может быть достойно интеллигента-реалиста". Лишь отрешившись от всего навязанного извне, от всего "предписанного", от всего "отвлеченного", установив полное согласие с самим собою", человек может достичь идеала "сильной" личности.
   Только когда новые люди пойдут дальше платонического "сознания" необходимости активного строительства жизни, дальше платонических вздохов и платонической скорби об общественных недугах, дальше теплых слов и красивых фраз.
   После периода сознавания известных идей и стремлений" наступит тогда "период осуществления".
   И облеченный духовной силой интеллигент будет непременно человеком "дела", человеком активной "решимости".
   Таков идеал "настоящего человека", которого Добролюбов противопоставил инертным, безвольным, малодушным, обезличенным интеллигентам "промежуточного времени".
  
  

II.

  
   Выставляя подобный идеал, защищая теорию естественного свободного развития интеллигентной личности, Н. А. Добролюбов являлся типичным выразителем стремлений "разночинской" интеллигенции в классический период ее истории, в период ее массового, самого решительного выступления на историческую авансцену. Для этой интеллигенции, пробившей себе дорогу с большим трудом, путем упорной борьбы за существование, среди самых "враждебных" обстоятельств, - интеллигенции, обязанной своим "торжеством" исключительно самой себе, запасам своих душевных сил, своей энергии, работе своей мысли, - для этой интеллигенции теория "разумного эгоизма" имела глубокий жизненный смысл.
   "Мы сами отворили двери будущего, - говорили про себя разночинцы-интеллигенты*: - что мы сделали, то мы сделали сами... никакие бабушки не ворожили нам, никакие четвероюродные тетушки "со связями" не подсылали различных холопов общества, чтобы расчистить нам дорогу, облегчить нам взобраться по лестнице и растворять перед нами двери".
  
   * См. роман А. Шеллера-Михайлова "Жизнь Шупова".
  
   И они благословили труд и активную деятельность, благодаря которым они единственно могли "взобраться по лестнице и растворить двери: "постоянное бодрствование и борьба со злом должны быть вечным нашим девизом!"
   Необходимость активной деятельности была подсказана им инстинктом самосохранения. В отсутствии труда, в застое, бездеятельности они видели для себя гибель. Пример этой гибели был перед их глазами. Дореформенное общество именно потому так печально завершило свою карьеру, что не было способно действовать и трудиться, было усыплено всеобщим сном и застоем. Интеллигенты дореформенного строя (исключая одиноких героев и подвижников мысли), не выдерживали малейших "случайностей судьбы": ворожившие им "бабушки" отнимали у них всякую самостоятельность, позволяли им пребывать в состоянии беспечности и умственной апатии и лишали их, таким образом, возможности набираться душевных сил для борьбы за существование.
   Интеллигенты-разночинцы, умудренные своим жизненным опытом, знали, насколько вредны умственная апатия и беспечность: "успокоение, говорили они, есть первый предвестник несостоятельности... Главное, не надо успокаиваться, надо думать, находиться на стороже, размышлять, не поддаваться баловству случая, который, как старая нянька, старается нас усыпить своими ласковыми песнями и сказками, чтобы мы вечно оставались в его балующих руках".
   Не мыслить - значило для интеллигентов отдаться во власть всевозможных случайностей, подвергнуться всевозможным ударам судьбы и не быть в состоянии отразить их, а значило оказаться полным банкротом на жизненном пиру.
   Желая противостоять "баловню случаю", они должны были заняться самовоспитанием, они должны были упорно работать над своим "я" чтобы это "я" проявило возможно повышенную жизнеспособность, должны были развить критические свойства ума и вместе с тем закалить свою волю, - одним словом должны были создать в себе всесторонне развитую, сильную личность.
   Теория "разумного эгоизма", сводящаяся к культу мыслящей личности, свободной от всего того, что усыпляет человека, отдает его незаметно во власть "баловня случая", т.е. от всего "навязанного извне", от ига традиций и преданий, - эта теория для разночинцев интеллигентов была идеализацией их собственных "сил", ее жизнеспособности и осуждением тех недугов и той духовной немощи, которые погубили интеллигенцию крепостнических времен.
   После смерти Добролюбова теория "разумного эгоизма" послужила предметом самого страстного увлечения в рядах интеллигенции. "Реальный человек" Добролюбова превратился в "мыслящего реалиста" Писарева. Писарев особенно подробно рисовал идеальный образ этого "реалиста", говорил о нем так много и обстоятельно, что заставлял своих слушателей почти не обращать внимания на "конечные цели", которые он преследовал в своей проповеди, на его альтруистические чувства по отношению к "униженным и оскорбленным"*.
  
   * Выраженные, например, в его статьях "Пчелы" и "Зарождение культу ры".
  
   Правда, он преувеличивал ценность теории "разумного эгоизма"; правда, он, воспитанный среди другой обстановки, чем та, в которой воспитывались поколения интеллигентов-разночинцев, несколько оторвал эту теорию от ее реальной подпочвы, придал ей слишком общий характер.
   Он взял от теории разночинцев-интеллигентов лишь догмат "сильной" личности и личного саморазвития, оставив в тени идею борьбы за существование, которой так дорожили творцы этой теории. В его мировоззрении борьба за существование начала превращаться в "борьбу за индивидуальность". Кроме того, он окрасил теорию "разумного эгоизма" в чуждый ей сенсуалистический оттенок.
   Но основные посылки его теории были те же, что и теории Добролюбова.
   Так же, как Добролюбов, он учил, что в жизни "новых" людей не должно существовать разногласия между влечением натуры и моральным чувством; так же, как Добролюбов, он доказывал, что высшие альтруистические порывы, высшее человеколюбие есть не что иное, как облагороженный эгоизм; так же, как Добролюбов, он считал "настоящим" человеком того, кто в состоянии установить в своем душевном мире полную гармонию: "здоровые люди не должны раздваивать своего существа".
   Таким образом и Писарев и Добролюбов работали над развитием несомненно одной и той же теории и были, при всех указанных несколько выше различиях в выводах, не так далеки, как кажется с первого взгляда.*
  
   * Временами Добролюбов даже смотрел с истинно "писаревской" точки зрения на задачи современной ему интеллигенции - склонен был до последней степени преувеличивать значение самовоспитания интеллигентной личности: "Теперь наша деятельность, пишет он одному приятелю, именно и должна состоять во внутренней работе над собою, которая бы довела нас до такого состояния, чтобы всякое зло... сделалось противным, невыносимым для нашей натуры... тогда нам нечего хлопотать о создании честной деятельности: она сама собою создастся, потому что мы не в состоянии будем действовать иначе как только честью" ("Материалы для биографии Н. А. Добролюбова", стр. 525)
  
   Но в оценке той роли, которую может играть "мыслящий реалист" в общем ходе исторического развития, оба публициста-критика коренным образом разошлись. В то время как Писарев склонен был приписывать интеллигенту-реалисту самую видную роль в ходе исторического процесса, Добролюбов не увлекался интеллигенцией, не преувеличивал ее удельного веса в общей экономии общественного развития.
   Указывая на высокий идеал, доступный интеллигентам, он в то же время отрицал, чтобы его идеальный человек при всем своем высоком развитии мог оказывать существенное влияние на ход исторического прогресса.
   Он говорил, что интеллигенция составляет совершенно неприметную частичку великого русского народа, что она не более, как ничтожное меньшинство, которое притом будет становиться все ничтожнее по мере распространения народной образованности.
   Все то, при помощи чего интеллигенция рассчитывает распоряжаться судьбами истории, все ее культурные приобретения имеют очень относительную ценность.
   Если интеллигенция гордится своей литературой, как могущественным орудием воздействия на общественную жизнь, как могущественным двигателем прогрессии, то Н. А. Добролюбов спешит доказать, что у интеллигенции нет достаточных оснований идеализировать "могущество" литературы.
   "Литература в нашей жизни не составляет такой преобладающей силы, которой бы все подчинялось: она служит выражением понятий и стремлений образованного меньшинства и доступна только меньшинству, влияние ее на остальную массу только посредственное и оно распространяется очень медленно. Да и по самому существу своему литература не составляет понудительной силы, отнимающей физическую и нравственную возможность поступать противозаконно. Она поставляет вопросы, со всех сторон их рассматривает, сообщает факты, возбуждает мысль и чувство в человеке, но не присваивает себе какой-то исполнительной власти, которой вы от нее требуете". *
  
   * "Соч.", т. I, стр. 428.
  
   Также неосновательно преувеличивать значение "интеллигентной" личности в истории, как бы эта личность ни была высоко развита. "Ход развития человечества не изменяется от личностей". Великие люди не "делают" истории.
   Для истории "прогресса целого человечества" не имеют особенного значения не только Белинский, но Байрон и Гете. Если бы их не было, то что сделали они, было бы сделано другими. Великие люди только полнее других выражают то или другое направление. Их появление показывает, что элементы того или другого направления уже выработались в обществе.
   Вопрос о соотношении, существующем между личностью и средой, был решен Н. А. Добролюбовым в пользу почти безусловного социального детерминизма. На стороне личности он оставил только живую восприимчивость личности: "все остальное ложится на ответственность окружающей среды".
   Вся история человечества, в сущности, сводится к истории общественных отношений... Высказавши эту мысль, Добролюбов первый из русских публицистов-критиков с необыкновенною последовательностью проводил ее в своих статьях, первый дал многосторонний детальный анализ того, как среда определяет характер и действия человека, как создаются общественные типы...*
  
   * Такого подробного анализа влияния среды на отдельные личности мы не находим ни у Белинского, ни у Валериана Майкова, впервые начавших изучать литературные явления с общественной точки зрения.
  
   Ни заблуждения, ни преступления, - учил он, - не суть следствия "натуры человека", а суть следствия "ненормального отношения, в которое он (человек) поставлен к обществу. * И чем эта ненормальность сильнее, тем чаще совершаются преступления даже натурами порядочными, тем менее обдуманности и систематичности и более случайности, почти бессознательности в преступлении".
  
   * "Соч.", т. III, 39.
  
   Вообще все благополучие человечества зависит от прогресса общественных отношений.
   А общественные отношения развиваются лишь при самом слабом участии интеллигенции. Интеллигенция стоит не на "большой дороге" истории.
   Развенчавши, таким образом, интеллигенцию разоблачивши неосновательность ее иллюзий, Добролюбов противопоставил ей "народ".
   "Народ" он ценил, особенно, как носителя тех духовных "сил", которых недоставало интеллигенции. В душе "простолюдина" он нашел и запас активной энергии, и "смелость добра", и готовность "творить добро" во имя естественного влечения натуры", и задатки "внутренней самостоятельности", и неплатоническую любовь к общему благу".*
  
   * См. его статьи о рассказах Марко-Вовчка и об "Обществах трезвости".
  
   В образе "простолюдина" он видел, одним словом, возможное осуществление своей мечты - мечты интеллигента о "сильной", "нераздвоенной" личности.
   "Народничество" и "субьективная социология" - вот две доктрины, в которые вылилась прогрессивная русская общественная мысль шестидесятых-семидесятых годов.
   В мировоззрении Добролюбова заключались основные посылки обеих доктрин.
   "Народники" давно признали его одним из своих родоначальников. То же самое должны сделать и "субьективисты".
   Выше мы отметили, что учение Добролюбова об "естественном" развитии "индивидуальности" начало в мировоззрении Писарева перерождаться в учение о борьбе за индивидуальность: начатое Писаревым было завершено Н. К. Михайловским, оформившим в философской системе стремления разночинской интеллигенции классического периода ее истории.
  
  
  
  
  
  
  

Другие авторы
  • Панаева Авдотья Яковлевна
  • Толбин Василий Васильевич
  • Саблин Николай Алексеевич
  • Скабичевский Александр Михайлович
  • Башкирцева Мария Константиновна
  • Тихонов-Луговой Алексей Алексеевич
  • Миллер Всеволод Федорович
  • Баранов Евгений Захарович
  • Щепкина-Куперник Татьяна Львовна
  • Бакст Леон Николаевич
  • Другие произведения
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Правильные слова
  • Ховин Виктор Романович - В. В. Розанов и Владимир Маяковский
  • Калашников Иван Тимофеевич - Автомат
  • Амфитеатров Александр Валентинович - Господа Обмановы
  • Брешко-Брешковский Николай Николаевич - Александр Невахович. Н.Н. Брешко-Брешковский
  • Шекспир Вильям - Mэкбет
  • Невежин Петр Михайлович - Вторая молодость
  • Зилов Лев Николаевич - Дед
  • Иванов Вячеслав Иванович - Роман в стихах
  • Сухово-Кобылин Александр Васильевич - Философия духа или социология (учение Всемира)
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 147 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа