Главная » Книги

Арцыбашев Михаил Петрович - У последней черты, Страница 22

Арцыбашев Михаил Петрович - У последней черты


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23

енавидит даже, забыть - не забудет!.. И достаточно тому ее пальцем поманить, чтобы она все забыла и к нему опять пришла!.. Презирать себя будет, а пойдет!.. Оно и понятно: ведь в первый-то раз все в жертву приносится, вся жизнь ломается... тут все насмарку, и стыд, и страх, и чистота - все!.. И во второй раз ей уж этого не пережить!.. Ни душой, ни телом не пережить!.. Потому природа человеку на всякий случай по одному чувству дала, и по два раза одного и того же не бывает!.. А там, где бывает, там, значит, и чувства никакого не было, а так, одно свинство!.. Конечно, если бы я Нелли меньше любил, я бы об этом и думать не стал... как ты не думал!.. А ведь я ей все отдаю... так как же я жить буду, когда мне каждую минуту, среди самых страстных ласк этих, будет представляться, что она нас двоих сравнивает!..
   - Ты с ума сошел!
   Не больше, чем ты!.. Это так и есть, брат, и каждый человек это знает и чувствует, а что не говорят и сами себя обманывают, забыть стараются, так это потому, что иначе жить было бы невмоготу!..
   Арбузов помолчал.
   - Да что нам говорить!.. Я, брат, в Бога не верю и молиться давно перестал, а... смешно сказать... каждую ночь думаю о том, чтобы ты или умер, или убили тебя невзначай как!! Господи, думаю, ведь умирают же другие! Почему не он?.. Сделай так, Господи!.. Со слезами молился!.. Смешно, сам знаю, что смешно, и никому бы я этого не сказал, да теперь уже все равно!..
   - Почему ты все говоришь, что теперь все равно? - вдруг спросил Михайлов.
   Арбузов как-то странно, даже как будто насмешливо, точно удивляясь его недогадливости, взглянул на него.
   - А потому! - грубо ответил он и отвел глаза.
   - Ведь ты только что сказал, что меня ты убить не можешь...
   - Тебя не могу! - глухо ответил Арбузов. Михайлов пристально посмотрел на него.
   - Ты... ты себя убить хочешь? - с испугом вскрикнул он и почувствовал, что вся кровь отлила от сердца.
   Арбузов ничего не ответил.
   - Значит, правда?.. Да говори же! - закричал Михайлов и встряхнул его за плечи.
   Арбузов медленно и тяжело повел глазами в его сторону.
   - Все равно! - едва слышно сказал он. Михайлов выпустил его и отшатнулся.
   - Не может быть этого, Захар!.. Ты сумасшедший!.. Зачем?.. Что ты этим сделаешь?..
   - А что мне делать-то? - с мрачной иронией спросил Арбузов.
   Михайлов растерянно смотрел на него.
   - То-то и оно!.. А как Нелли себя убьет? - болезненно искривившись, тихо прибавил Арбузов.
   - Нелли?.. Почему Нелли?.. Арбузов пожал плечами.
   - А ты что ж думал?.. - нехорошо усмехнулся он. - Что ж ей... танцы танцевать, что ли?.. И убьет!.. Да, может, уже убила!.. Что же, не все ли тебе равно, одна, две!..
   - Захар! - крикнул Михайлов и вдруг сорвался.
   Что-то странное сделалось с ним. Порой казалось, что все это происходит во сне. Горячечный бред Арбузова звучал дико и страшно, тяжелая голова его качалась перед глазами, как кошмар. Все путалось в душе:
   Нелли, Арбузов, Лиза, Краузе... белоусый денщик-солдат Тренева вдруг выскочил откуда-то из памяти... Арбузов хочет его смерти!.. Он сумасшедший!.. Он нарочно пришел, чтобы толкнуть его на смерть...
   Та страшная, безысходная тоска, которую он впервые почувствовал в пустом номере московской гостиницы, вдруг подступила к самому сердцу Михайлова. И внезапно представилось ему, что какой-то огромный мучительный узел запутался в душе его и нет другого выхода, как в самом деле разорвать его сразу!.. И все кончится, и не будет уже завтрашнего дня!.. Завтрашний день!.. Сегодня приходила Нелли, потом он был у доктора Арнольди, потом прибежал солдат, сейчас сидит тут Арбузов... Но завтра уже не будет никого, может быть, не будет ни Нелли, ни Арбузова, как нет Лизы... Лиза!.. Он еще почти не думал о ней, гнал воспоминания, метался от человека к человеку, чтобы не думать!.. И ему кажется, что он даже еще и не понял всего. Но завтра, в свете белого равнодушного дня, все поймет, весь ужас встанет перед глазами!.. Лиза!..
   "А картина?" - вдруг вспомнил он, и острая тоска сжала ему сердце, точно он уже знал, что не успеет окончить ее.
   Завтра придут люди, вынесут все его этюды и картины... мастерская будет стоять голая, ободранная... на следующей выставке не будет его картины... только где-нибудь в музее, холодное, как мраморный памятник на могиле, останется его "Лебединое озеро"... Что ж, не все ли равно!.. Отчего же так больно и так грустно?.. Отчего нет никого, кто бы пожалел его?.. Зачем Арбузов рассказывал про этого прокурора?.. У того тоже не оказалось никого в решительную минуту!.. Но ведь этот прокурор всех ненавидел и презирал!.. А он?.. Не ненавидел, не презирал, но и не любил никого, кроме себя!.. "Чужой кровью не поливают цветов счастья"! Разве он захотел этого?.. Лиза, Лиза!..
   - О чем ты думаешь? - как будто откуда-то издалека, сквозь туман, услышал он голос Арбузова.
   - А? - машинально переспросил Михайлов и вдруг странно, точно в первый раз увидел, посмотрел на него.
   Вот этот человек хочет его смерти... Какое странное у него лицо, у человека, хотящего смерти... Чьей?.. Моей смерти!.. Какая нелепость!.. А Нелли?.. Ну да... он не может простить и забыть и имеет право на это!.. Только зачем так грубо, жестоко?.. Неужели ему не жаль меня?.. За что?
   Арбузов, подняв голову, с недоумением смотрел на Михайлова, на его бледное, исхудавшее, искривленное лицо с мутными, куда-то внутрь смотрящими глазами.
   - Сергей! - сказал он громко и тронул его за руку.
   Одну минуту Михайлов тупо, как бы чего-то не понимая, смотрел на Арбузова.
   - Сергей! - вторично, громче, уже со смутным страхом позвал Арбузов.
   Михайлов всем телом повернулся к нему и вдруг улыбнулся бледной, просящей улыбкой.
   - А знаешь, - проговорил он каким-то чужим голосом, - это странно, что ты именно сегодня пришел...
   - Что ж тут странного?
   - Как будто знал...
   - Что знал? Что ты говоришь?
   - Так... - вяло махнул рукой Михайлов. - Не стоит... потом!..
   - Да что - потом? Ты пьян, что ли? - с тревогой крикнул Арбузов.
   Его огромная черная тень судорожно метнулась на потолке.
   - Нет... А знаешь, я сегодня новую картину начал, - вдруг оживленно, как бы хватаясь за что-то, быстро заговорил Михайлов. - Хочешь, покажу?
   - Я видел, - угрюмо ответил Арбузов. - Мне не до картин.
   - А, видел? - упавшим голосом переспросил Михайлов и растерянно провел рукой по лбу. - Я сегодня целый день работал...
   - Нашел время! - злобно возразил Арбузов. - Как раз сегодня тебе картины малевать!.. Михайлов схватился за голову.
   - Да что с тобой? - повторил Арбузов в странном раздражении. - Ты не болен?..
   - Нет, я здоров... только... А ты интересно это про прокурора рассказывал...
   - Ты с ума сходишь, что ли? Или смеешься? - злобно проговорил Арбузов, чувствуя, что какой-то непонятный страх начинает сжимать его сердце.
   - Может быть!.. А ты знаешь, что как раз сегодня я застрелиться хотел?.. И револьвер достал... Только не застрелился!
   - Вижу! - сказал Арбузов и нервно засмеялся. Внезапно какая-то страшная, почти бессознательная мысль мелькнула у него в черных воспаленных глазах. Он хитро прищурился и сказал:
   - Нет, брат... это ты оставь!.. Такие люди, как ты, не стреляются!.. Брось!.. Проживешь в свое удовольствие! Где тебе!..
   Михайлов вдруг пристально и странно сознательно посмотрел на него прямо в глаза.
   - А ведь ты, Захар, и вправду рад был бы, если бы я застрелился! - медленно выговорил он.
   - Глупости! - невнятно возразил Арбузов и встал. - Ты с ума сошел!
   - Слушай! - начал Михайлов, вытягивая к нему лицо.
   Арбузов мельком оглянулся на его странные, совсем дикие глаза и отодвинулся.
   - Оставь!
   - Нет... слушай! - так же непонятно повторил Михайлов и все тянулся к нему. Дикий страх охватил Арбузова.
   - Что? - вдруг, бледнея, выговорил он. Михайлов встал. Лицо у него покрылось зеленоватой, как бы липкой бледностью, и губы задрожали.
   - Слушай! - в третий раз с трудом повторил он, как бы не находя слов.
   Арбузов невольно отступил еще на шаг.
   - Сергей! - высоким звенящим криком вдруг крикнул он.
   Михайлов, видимо, что-то хотел сказать и не мог, только губы у него прыгали все сильнее и сильнее, гримасой растягивая бледное, с всклокоченными волосами лицо.
   - Сергей, перестань!.. Я уйду! - с ужасом, не спуская с него глаз, пробормотал Арбузов.
   - А ты знаешь, что ты... может быть, и в самом деле... меня...
   - Да опомнись ты!.. Что с тобой! - закричал Арбузов и с силой схватил его за плечи.
   Но Михайлов вырвался с бешеным движением.
   - Уйди! дико закричал он. - Уйди, а то убью!.. Это ты нарочно пришел, когда я... Тебе хочется, чтобы я... Ну, хорошо, хорошо... хорошо же...
   Он весь трясся и был страшен и жалок. Арбузов дико смотрел на него. Вдруг Михайлов порывисто двинулся в глубь мастерской, что-то повалил на пол и дрожащими руками, бормоча и заикаясь, начал торопливо искать что-то в ящиках стола.
   - Хорошо, хорошо... пусть! - бессвязно бормотал он про себя.
   Арбузов неподвижно смотрел на него. Ему самому казалось, что он сходит с ума. Он вдруг понял, что это страшный истерический припадок, что если его не удержать, то Михайлов сейчас застрелится тут же, у него на глазах. Окровавленное лицо корнета Краузе вдруг выскочило у него перед глазами. Его охватило животным ужасом и отвращением почти паническим. Первое движение Арбузова было броситься, схватить и скрутить Михайлова, как сумасшедшего, первым попавшимся полотенцем, но какая-то в одно и то же время и почти не уловленная сознанием и страшно отчетливая мысль удержала его.
   Михайлов все рылся в столе, бешено вышвыривая на пол все, что попадалось под руку, и все так же лихорадочно быстро и невнятно бормоча себе под нос:
   - Ладно... хорошо... хорошо...
   Арбузов видел, что то, что искал он, револьвер лежало на столе под грязной палитрой. Еще было время схватить его, но Арбузов не мог сдвинуться с места.
   "Что я делаю?.. Скорей!.. Скорей!.." - мелькало
   у него в голове, но странная, непонятная слабость вдруг охватила его. Все тело как будто онемело, и вся жизнь сосредоточилась в выпученных безумных глазах, прикованных к маленькому блестящему предмету под грязной палитрой.
   Он видел, как Михайлов совсем выдернул ящик и швырнул его на пол. При этом толчке палитра съехала, и дуло револьвера высунулось наружу. В ту же минуту Михайлов увидел его.
   Еще было мгновение, когда Арбузов мог оттолкнуть его.
   - Сергей! пронзительно крикнул он, но вдруг повернулся и, всей грудью выбив дверь, бросился вон из комнаты.
   Он отчетливо сознавал и не верил, что сознает, что значит его бегство в эту минуту. Ему еще показалось, будто Михайлов крикнул вдогонку, крикнул жалобно, как пойманный заяц, но Арбузов не остановился и выбежал на крыльцо.
   Холод и свет охватили его. Было уже утро, но солнце еще не всходило, хотя прозрачный свет проникал уже все кругом. Разбившиеся ночные тучи свалились в одну полосу на горизонте, а над ними возвышалось прекрасное, светлое, точно омытое небо, без единого облачка. Внизу, под деревьями, было еще сыро и холодно, но одинокая верхушка тополя в конце сада уже загоралась розовым огоньком, и видно было, как вздрагивают его редкие золотые листочки в ожидании света и тепла.
   Но Арбузов не видел и не понимал ничего. Растерзанный и страшный, без шапки, с бледным лицом и безумно выпученными глазами, он мчался по улице, сознавая только одно: что если услышит за собой что-то, то уже окончательно сойдет с ума.
  

XXVII

  
   Был вечер, и Нелли одна сидела у себя в комнате.
   Она уже знала о смерти Михайлова, застрелившегося якобы в припадке умоисступления, вызванного смертью Лизы Трегуловой, о чем рано утром заявил в полиции бывший при самоубийстве Арбузов.
   Ее не поразило это известие. Нелли как будто ожидала этого и приняла событие со странным и даже равнодушным спокойствием. Только показалось ей, что из души вдруг что-то ушло и она опустела и замерла.
   На похоронах Нелли не была, но знала, что весь город был на кладбище, что была масса цветов, что хоронили в чистый и светлый осенний день и что могила была недалеко от могил корнета Краузе и зарезавшегося Тренева.
   Почему-то именно этот светлый день, последние золотые листья на деревьях, резкий холодок осени и яркое негреющее солнце представлялись ей.
   И от этого было еще темнее в темной глубине ее ожесточенной души, и страшное решение, к которому она пришла давно, стало еще суровее и непоколебимее.
   Она думала об этом совершенно спокойно и отчетливо. При мысли о смерти ей не было страшно, только тонкие брови ее сжимались еще настойчивее, точно силой воли она хотела заставить себя уйти из жизни в полном сознании.
   Нелли хладнокровно и рассудительно обдумала все: у нес не было револьвера, почему-то была противна лживая зеленая глубина воды, она решила, что отравится, и хотела только достать сильного яда, чтобы умереть без отвратительных подробностей длительной агонии. Самое решение представлялось ей таким простым и необходимым, что даже сомнений у нее не было. Нелли написала записку доктору Арнольди, прося назначить ей время, когда она может застать его одного, и он ответил, что просит зайти сегодня часов в девять вечера, так как до этого времени он занят у больных. Нелли знала, что у старого доктора на этажерке среди различных запыленных баночек и пузырьков есть скляночка с цианистым калием, и думала, что успеет взять эту баночку незаметно для старого, рассеянного доктора.
   Был уже восьмой час, и Нелли спокойно ждала назначенного времени.
   Она неподвижно сидела у стола, поставив локти на скатерть и положив на ладони подбородок тонкого бледного лица с темными глазами и сурово сдвинутыми бровями. Она очень похудела, губы у нее были сухи и сжаты, глаза смотрели грозно и непреклонно. Нелли почти и не думала ни о чем. Только бледные обрывки воспоминаний мелькали перед нею и исчезали бесследно. Ей ничего не было жаль, не было ни грустно, ни страшно, - в душе было совершенно пусто и темно. Когда она вспоминала Арбузова, брови ее сжимались сильнее, но глаза смотрели так же твердо. Она думала, что это кончено навсегда, и не хотела вспоминать.
   А между тем при звуке тяжелых шагов на крыльце она вздрогнула, побледнела и отшатнулась от стола, точно заранее знала, что он придет, и боялась только этого.
   Арбузов вошел и стал у двери, не глядя на Нелли.
   Он страшно изменился за эти дни: красивое и мрачное лицо было худо и желто, как будто он только что встал после тяжелой болезни, черные жгучие глаза смотрели остро, исподлобья, точно он подозрительно оглядывался по сторонам. Он давно не брился, и маленькая черная бородка странно обросла его худое лицо.
   - Вот я и опять пришел... Не ждала? - очень хриплым и неуверенным голосом, как будто через силу, сказал он, но не подошел, только снял фуражку и стоял, опустив руки и понурив черную кудлатую голову.
   Нелли, стоя спиной к столу и опершись на него руками, с минуту молча смотрела на него.
   Она сама не могла бы сказать, что чувствовала в эту минуту. Ей не показалось странным, что он пришел:
   страшная, почти безумная радость охватила ее, но ни на одно мгновение ей не пришло в голову, что она изменит свое решение. Она даже взглянула на стенные часы, чтобы узнать, не опоздает ли к доктору Арнольди. Это было похоже на то, что чувствует человек, приговоренный к смертной казни, при последнем свидании с самым дорогим и любимым, кого он уже все равно не увидит никогда больше.
   Она долго жадно смотрела на его измученные, лихорадочные глаза, на эту странную, незнакомую бородку, на все его худое, так страшно изменившееся, бесконечно милое и дорогое ей лицо. И вдруг, в одно мгновение, какой-то тайной внутренней силой поняла все, что он пережил за эти дни. То, что произошло между ним и Михайловым, стало ей ясно до боли, и страшная жалость, похожая на отчаяние, потрясла ее.
   - Зоря! Зоря! - крикнула она горестно, шагнула два шага навстречу и протянула руки.
   Арбузов дико, почти с испугом взглянул на нее, увидел, что глаза ее полны слез, жалости и любви, уронил фуражку и подхватил Нелли, почти упавшую ему на руки.
   - Зоря! - тихо бормотала она, пряча голову у него на плече и судорожно охватывая его шею тонкими гибкими руками.
   И вдруг почувствовала, что сильные руки подымают ее на воздух.
   Все пережитое Арбузовым ревность, злоба, отчаяние, кошмар той страшной ночи, тонкий заячий крик, который неотступно звенел у него в ушах, все исчезло, растаяло в потрясающем порыве радости, страсти, нежности и любви. Он носил Нелли по комнате, как ребенка, укачивал, целовал в грудь, руки, колени и только повторял как сумасшедший:
   - Неллечка... моя Неллечка!.. Солнышко мое!.. Нелли была чуть ли не выше его ростом, ему неудобно было держать ее на руках, и это было немножко смешно, но Арбузов не замечал этого.
   - Пришел ко мне?.. Таки пришел!.. Бедный мой, милый, шептала ему на ухо Нелли и жгла лицо горячим сухим дыханием. Чувствуя запах ее волос и тела, оторвав ее от земли, Арбузов как будто свирепел от счастья и все сильнее и сильнее сжимал ее в руках.
   - Так любишь меня?.. Любишь?..
   Она не сопротивлялась, когда он опустил ее на кровать, прямо поверх строгого, белого, совсем девичьего одеяла, и только смотрела на него огромными, сверкающими от счастья глазами.
  

XXVIII

  
   Это кончилось так же внезапно, сразу, как будто вспыхнул и сгорел дотла сухой костер, и они опомнились, сами не понимая, как это случилось.
   Нелли лежала на кровати, и по всей подушке были разметаны ее сухие цепкие волосы, а лицо казалось темным и глаза усталыми тихой блаженной усталостью.
   Арбузов сидел рядом, на краю кровати, в неудобной и напряженной позе, тяжело и нервно дыша, с прилипшими ко лбу черными волосами.
   Что-то странное делалось в нем: с невозможным сознанием какого-то страшного крушения в душе, вдруг опустелой, он растерялся.
   Все было кончено. Свершилось то, к чему он стремился столько времени, что наполняло его душу и тело, ради чего он не остановился ни перед чем. Тело ныло, сердце колотилось в груди, и безумное, непонятное отвращение липко и гадко подымалось во всем существе его. Ни счастья, ни восторга, ни страсти не осталось в нем... Ничего, кроме усталости и отвращения, кроме неудержимого желания куда-нибудь уйти от нее и сознания невероятной и непоправимой внутренней катастрофы. Дико и нелепо было, что он столько страдал, ненавидел и любил только для этой мгновенной сгоревшей вспышки животного удовлетворения, после которой ничего не осталось.
   Арбузов боялся взглянуть на Нелли, чтобы она не увидела отвращения у него в глазах.
   А она не понимала ничего, прижимая его большую потную ладонь к своей груди обеими горячими руками, и закрывала глаза в блаженной, сладостной истоме счастья.
   Ему было противно ее горящее лицо с еще сладострастным выражением, с красными щеками и волосками, прилипшими к вискам от пота, было противно ощущение ее мягкой груди, под которой чувствовалось учащенное биение сердца, было противно собственное тело, как-то вдруг распустившееся и ослабевшее, было омерзительно гадко ее и свое платье.
   Арбузову казалось, что самый воздух вокруг них пропитан чем-то отвратительным, и болезненная тошнота подкатывалась к горлу.
   "Что же это... что?" - с ужасом, чувствуя, что стремглав летит в какую-то бездну, растерянно спрашивал себя Арбузов.
   И вдруг явственно услышал над самым ухом тоненький жалобный заячий крик...
   "Сергей! - с бесконечным отчаянием, раскаянием и тоской пронеслось у него в голове. - Что же я сделал!.."
   Нелли приподнялась, и две тонкие гибкие руки охватили его шею, как давеча, когда она бросилась к нему неожиданно для них обоих. Но это было уже другое бесконечно нежное, интимное и благодарное объятие... Арбузов вздрогнул от него, как от прикосновения гадины.
   Мой, мой!.. Теперь уж ты мой навсегда! - прошептал ему какой-то другой, не Неллин, мягкий, откровенно бесстыдный голос. - Ты останешься у меня, да?.. Я тебя никуда, никуда теперь не пущу!.. Она ласкала его, гладила по волосам, по лицу, по отросшей, забавлявшей ее бородке, сама тянулась к нему вся, мягкая, горячая и безвольная, покоренная страстью.
   - Да, да... конечно... - бормотал Арбузов и с ужасом спрашивал себя, что же делать теперь, как сказать, как объяснить ей то, чего он и сам в себе не понимает.
   На мгновение у него была мысль притвориться и даже опять начать ласкать ее, чтобы она не догадалась, что он почувствовал, что это невозможно, что все тело его сжимается холодной судорогой отвращения, а вынужденное, насильное объятие вызывает безумную злобу, так что хочется схватить за горло и задушить ее.
   - Останешься?.. Не уйдешь от меня? - стыдливо и радостно спрашивала Нелли.
   - Да, да... - бормотал Арбузов и вдруг неловко, выдавая себя странным фальшивым голосом, нелепо, деловито и даже конфиденциально сказал: Только я не знаю... мне, видишь ли, сегодня надо непременно быть на заводе, Наумов ведь уехал, знаешь...
   "Что я говорю!" пронеслось у него в мозгу, но он уже не владел собою и терялся все больше и больше.
   Но Нелли еще не поняла его.
   - На завод?.. Никакого завода!.. Не пущу!.. Вот еще! - вскрикнула она с кокетливой повелительностью, притворно-капризным - как ему показалось - до противности не идущим к ней тоном.
   - Нет, ей-Богу, надо ехать! - все глубже и глубже падая в пропасть, возразил Арбузов.
   И, должно быть, в его голосе на этот раз слишком явно прозвучали тоска, отвращение и досада, потому что Нелли вдруг медленно опустила руки, соскользнувшие с его плеч, как мертвые змеи, и черные, широко раскрытые глаза с испугом и недоумением, медленно отодвигаясь, взглянули ему прямо в душу.
   Под тяжестью этого взгляда Арбузов потупился. В голове у него был какой-то туман, в ушах звон, в котором смутно и бессознательно опять чудился ему жалобный заячий крик вдали.
   - Зоря! - неуверенно и глухо, как бы пугаясь мысли, мелькнувшей в ней, проговорила Нелли. Он заметался в тоске, избегая ее взгляда.
   - Нет, в самом деле... да и неудобно будет!.. Она как будто обрадовалась чему-то, и лицо ее просветлело на мгновение.
   - Милый... мне теперь все равно... пусть!
   - Нет, право... неудобно... Я лучше как-нибудь... в другой раз! -пробормотал он, и все ухнуло в нем от этой последней, непонятно выскочившей, невозможной, нелепой фразы.
   "Конец!" зазвенело у него в голове, и Арбузову показалось, что пол под ним медленно опустился куда-то вниз.
   - Как... в другой раз? - растерянно переспросила Нелли, отодвигаясь все дальше и дальше.
   Ее огромные, казалось, покрывшие все лицо глаза смотрели на него с ужасом, и видно было, как все глубже они проникают в его душу.
   Арбузов вскочил, не зная, что делать, чуть не крича от боли и отчаяния.
   Ну, чего ты так?.. Мне же в самом деле надо... Вот смешная! - помимо его воли, словно чужой, говорил его голос, вдруг ставший каким-то разухабистым, точно у загулявшего купчика.
   И это уже действительно был конец. Нелли еще шире, еще ужаснее открыла глаза, вдруг озаренные полным пониманием, схватилась за голову и кинулась лицом в подушки.
   Арбузов хотел броситься к ней и не посмел. С минуту он, глупо, растерянно и нелепо ухмыляясь, топтался возле нее, сам чувствуя свою безобразную гримасу и бестолково разводя руками.
   Потом тихо, воровски захватил свою поддевку, на цыпочках отошел к двери, оглянулся, криво и жалко усмехнулся и вдруг выскочил за дверь...
  

XXIX

  
   Ночь была звездная, но темная. Вверху ярко блестели бесконечные звезды, рассыпанные в непостижимые сияющие узоры, а внизу все было черно и сливалось в одну сплошную массу.
   Арбузов едва нашел свою тройку.
   Кучер, приготовившийся ждать долго, слез с козел и, сидя на подножке экипажа, курил цигарку, вспыхивавшую во тьме и освещавшую рыжую бороду, нос и толстые губы.
   Арбузов подбежал к коляске.
   - Кто?.. Захар Максимыч, вы?.. - вскакивая и далеко отшвыривая цигарку, спросил кучер. Ехать?
   Арбузов, не отвечая, быстро пролез мимо него в экипаж и скорчился там. Он, как давеча, в ту ночь, забыл свою фуражку и не замечал этого.
   Кучер немного удивился, но не заблагорассудил задавать вопросов. Он медленно и степенно взлез на козлы, разобрал вожжи и попробовал лошадей. Бубенцы нестройно загремели впотьмах.
   - Куда прикажете, Захар Максимыч? - спросил наконец кучер, поворачиваясь на козлах.
   Ответа не было. Черная фигура Арбузова, скорчившись, мерещилась в углу экипажа.
   - Куда прикажете? - повторил кучер в удивлении.
   - К черту! - бешено заревел Арбузов.
   Кучера шатнуло от этого совершенно безумного, дикого крика. Он едва не потерял вожжи и, ошалев, ударил по лошадям.
   Арбузова швырнуло назад, земля полетела ему в лицо, что-то загудело и застонало кругом, замелькали пятна домов, заборы и деревья.
   Кто-то тяжко застонал на повороте, коляску сильно тряхнуло, но лошадей уже нельзя было удержать.
   Бледный как смерть кучер, потерявший шапку, напрасно отваливался на натянутых вожжах чуть не на колени к Арбузову, ничего не мог разобрать впотьмах и думал только о том, чтобы держать тройку посередине улицы и не налететь на тротуарный столбик.
   "Понесли! Батюшки... пропадем!" - мелькало у него в голове.
   Арбузов ничего не замечал. Он сидел, сгорбившись, с закрытыми глазами, чувствовал, как швыряет его из стороны в сторону и как ветер, захватывающий дыхание, бешено рвет волосы, и не мог выйти из какого-то странного, тупого забытья.
   Одна мысль, страшная в своей голой правде, была ему ясна: вся жизнь, с ее невероятным единственным устремлением к одной точке, вдруг дико и нелепо исказившись, рухнула вниз.
   Все тот же жалобный заячий крик непрерывно и страшно, как во сне, звенел у него в ушах, а перед глазами, все расширяясь и как будто заполняя и заслоняя всю черную гудящую ночь, с ее страшной черной землей и сверкающими узорами звезд в вышине, стояли спрашивающие, отчаянные глаза Нелли.
   Он не мог понять, что случилось... Но знал, что Нелли теперь убьет себя, что он погубил и ее, и себя и что ему не выдержать тяжести этих двух погибших жизней - ее и Михайлова.
   Животный ужас охватывал его во тьме, как тот бешеный ветер, который рвал волосы, слепил глаза и перехватывал дыхание.
   Было одно мгновение, когда он думал остановить лошадей, вылезти из экипажа тут же, на дорогу, отойти в сторону и просто выпалить себе в голову. Но он не мог этого сделать и в то же время не мог подумать, что останется жить, как прежде, он - все потерявший и погубивший Арбузов.
   - Стой! - пронзительно и дико закричал он.
   Тройка уже вынеслась за околицу и во весь мах шла по большой дороге прямо в ночь и темь, звеня и треща по всем швам.
   Должно быть, в этом крике было что-то особенное, потому что окончательно обезумевший кучер, всего за минуту перед тем не могший удержать лошадей, с такой невероятной силой рванул вожжи, что лошади осели на все ноги. Земля тучей взметнулась впереди, Арбузова швырнуло на козлы, а кучер очутился где-то внизу, почти под задами осевших лошадей.
   Целую минуту еще гудели бубенцы, и слышно было, как храпели и бились в темноте запутавшиеся в постромках лошади.
   - Сворачивай направо... в монастырь! - отчаянно закричал Арбузов.
   В кровь ободравший руку и разбивший губу кучер с трудом вылез из-под лошадей, взмостился на козлы и, вне себя от страха, снова погнал во весь опор.
   "В уме решился!" - с ужасом думал он об Арбузове, не смея слова выговорить.
   Мимо быстро неслась гладкая темная степь, мерещились мелькающие межи, ветер ровно и туго гудел в ушах, все бежало назад гигантским кругом, и только блестящие звезды вечными узорами неподвижно, все на одном месте, сверкали в вышине.
  

XXX

  
   Дождь лил сплошными потоками, и в мутном водянистом свете осеннего дня расплывчато и бледно, мокрый и убогий, мерещился городок.
   В садах, где облетели мокрые желтые листья, было пусто и холодно, по улицам блестели и дрожали сплошные лужи, вдоль тротуаров с провалившимися гнилыми досками бешено неслись мутные ручьи. Степь потонула за дождем, и казалось, что ничего нет за нею, что городок один во всем мире зачем-то доживает последние жалкие дни.
   Чиж бежал по бульвару, подняв воротник пальто и шлепая калошами. Его остренькое озлобленное личико было бледно, серо и мокро, точно он плакал злыми унылыми слезами. Маленькой и одинокой маячила его крошечная фигура в мутной пелене дождя. Везде было пусто, все живое попряталось от дождя, только он один бегал и суетился, никогда еще не ощущая такого полного одиночества.
   "Бегут тучи... - машинально думал маленький студент. - Идет дождь... Миллионы лет будут так же ползти тучи и идти дождь... Надо отдать калоши починить!.. Надо бежать отсюда... Я пропаду здесь!.. А может уже пропал?.. Какая там жизнь!.. Черт ее видел!.. Поехать в Петербург бы... там теперь театры, университет... А может быть, тоже идет дождь?.."
   Он представил себе холодный длинный Невский проспект, вывески, мокрых извозчиков, блестящие отсыревшие панели и дома, дома без конца. Медленно и угрюмо течет мутная Нева, ползут какие-то барки, в тумане висит шпиль крепости, а в крепости сидят люди, которые мечтали о другой жизни... Они ходят из угла в угол крошечных камер, смотрят в маленькие оконца и за решеткой видят то же самое серое, плачущее небо, которое и вот тут, над головой, над степью, над мокрыми садами и мокрыми крышами унылого городишка.
   "Тьфу, гадость какая!.. Непременно надо отдать калоши починить!.. Как только будут деньги, так и отдам... А то того и гляди воспаление легких набегаешь!.. А и хорошо!.. Сдохнуть уже за один раз, чтобы никогда не видать ни этой слякоти, ни туч, ни дождя... и о калошах не думать!.. Скверно!.. Жизнь проходит и пройдет... Не все ли равно в конце концов где и как?.. Вон в Италии теперь, должно быть, солнце светит и море голубое... А черт с ним, и с солнцем, и с морем!.. В клуб, что ли, зайти?.."
   Чиж свернул, по жидкой грязи перешлепал площадь и поднялся по лестнице клуба, зашарканной и затоптанной. В швейцарской никого не было, а на вешалке висела хорошо знакомая шляпа доктора Арнольди. При виде ее Чиж и обрадовался, и тоску почувствовал: хорошо все-таки, что он будет не один, но сколько уже раз он заходил сюда и так же было пусто и уныло, и так же висела эта одинокая шляпа старого скучного человека.
   Окна были мутны, и по ним торопливо бежали кривые струйки воды. В зале стояли раскрытые зеленые столики и в водянистом свете тоже казались мокрыми.
   Доктор Арнольди сидел в буфетной. Графинчик водки стоял перед ним, за ушами шевелились туго затянутые концы салфетки, похожие на кабаньи уши. Лицо доктора студенисто осело на грудь, глаза смотрели уныло и мутно. Нетронутая тарелка супа стыла перед ним.
   - Здравствуйте, доктор! - сказал маленький студент и опять вспомнил, сколько уже раз говорил это.
   Доктор Арнольди что-то пропыхтел и глазами показал на водку.
   А ну ее... И так вся душа промокла! - брезгливо поморщился Чиж, но рюмку подвинул и внимательно, даже как будто с нетерпением смотрел, как подымалась белая жидкость в стеклянной рюмочке под толстой, слегка дрожащей рукою доктора Арнольди.
   - Отвратительная погода, чтобы черт ее побрал! - сказал маленький студент, чокнулся с доктором, выпил и поморщился с решительным отвращением.
   Да, пропыхтел доктор Арнольди.
   - Скучища смертная!..
   Доктор промолчал.
   Удивляюсь я вам, доктор... человек вы свободный, в средствах не нуждаетесь... - начал Чиж и оборвался, вспомнив, что уже говорил это доктору.
   Доктор Арнольди как будто прищурил один глаз, но ничего не сказал.
   Чиж вздохнул и засмотрелся в окно, на обширный пожарный двор, расплывшийся в пелене неустанного дождя. Колокол на столбе блестел мокрым блеском, и скрученная веревка висела из него, точно с нее только что сняли повешенного. Чиж отвернулся. Почему-то вспомнилось кладбище, мокрые желтые листья, могилы... Верно, они теперь совсем раскисли от дождя!
   - А скверно там! - сказал он про себя. И странно, толстый доктор, кажется, понял, о чем он говорит.
   - Да, нехорошо... сказал он.
   - И как все глупо! продолжал Чиж, наливая водки и не замечая этого. А как вы думаете, доктор: знал Арбузов, что Михайлов застрелится, или нет?
   Доктор ответил не сразу.
   - Знал, - глухо сказал он и взял свою рюмку.
   - Что же это такое?.. Ведь они друзья были... Ревность, что ли?
   - Не знаю.
   - А где теперь Арбузов?
   - Не знаю.
   - А эта... как ее... Нелли... Говорят, что она пыталась...
   - Не знаю! - перебил доктор Арнольди.
   Оба выпили.
   Что-то хотелось Чижу спросить, не то по поводу Михайлова, не то о собственной тоске. Он не мог разобраться в этом хаосе событий и чувствовал себя точно в тумане. Но обычных слов не хотелось повторять: уж слишком остро чувствовалось, что какими воплями и протестами ни разражайся, а люди погибли, и этому уже не поможешь. Сколько ни рассуждай, все ни к чему! И вдруг стало даже как будто трудно языком ворочать.
   - Что ж, выпьем, что ли? - машинально спросил Чиж.
   Но в графине не оказалось водки. Доктор Арнольди задумчиво посмотрел его на свет, встряхнул, поставил в стороне и сделал по направлению буфета что-то, очень похожее на масонский знак.
   - Да, - сказал он, наливая из нового графина.
   - Что - да? - спросил маленький студент.
   Доктор Арнольди не пояснил.
   И такая лютая тоска взяла маленького студента, что он почувствовал необходимость встряхнуться во что бы то ни стало; хотя бы искусственно разгорячиться, зашуметь, подраться - все что угодно, лишь бы не это серое пустое молчание.
   - Остались мы с вами одни, доктор, - заговорил он, налив рюмку и поставив ее перед собою, а давно ли, кажется, все были тут... шумели, пили, волновались, спорили!.. Наумов философствовал... Евгения Самойловна эта... Михайлов... Краузе... А Тренев, бедняга!.. Кто бы мог ожидать?.. Погубила проклятая баба!..
   - Баба тут ни при чем! - вдруг заметил доктор Арнольди.
   Чиж хотел было поспорить, но почему-то пропустил.
   - Да, пусто стало! Точно ветром всех снесло!.. Черт его знает!.. Вы одиночества боитесь, доктор?
   - Нет, - равнодушно ответил доктор Арнольди, подвигая к нему рюмку.
   Чиж машинально взял и поднес ко рту.
   А как вы думаете в конце концов, - продолжал он, ставя на стол пустую рюмку и скривившись, - виноват ли Наумов во всей этой катастрофе, или это случайность?
   - Кто его знает? - так же равнодушно ответил доктор Арнольди.
   - Но вы как думаете?
   - Я ничего не думаю.
   Чиж посмотрел на осунувшееся дряблое лицо с оползшими щеками - и заметил, как чуть-чуть дрогнули бритые, как у старого актера, губы. Что-то больно резнуло его по сердцу.
   - Что вы, доктор, такой странный, ей-Богу?!
   - Я всегда такой.
   - Знаете, мне кажется, что из всех нас именно вы-то в глубине души больше всех и сочувствовали этому сумасшедшему инженеру с его философией, право! - задирая, сказал маленький студент.
   Доктор посмотрел на него маленькими заплывшими глазками и неопределенно смигнул.
   Чиж подумал.
   - Наумовщина! - сказал он нерешительно. - Быть может, для современного общества, исчерпавшего все ценности науки и искусства и дошедшего до последней черты, он и прав. Конечно, общество, взявши все, что можно было взять, исчерпавшее до дна все наслаждения, естественно, должно прийти к вопросу: "Что же дальше?" - и решить его в наумовском смысле... Я признаю это, но...
   Чиж оживился, и хохолок его победно встал.
   - Но мы не имеем права набрасывать черное покрывало смерти и на грядущее человечество! На арену жизни выступают новые люди - рабочий класс, на знамени которого начертан девиз: "Счастье для всех"!.. С ними идут новая наука, новое искусство. Они полны жажды смелой, красивой, яркой жизни. Им чужда наумовщина! Их души еще не опустошены, они никогда не признают морали Наумова, ибо она - порождение обессиленной, пресыщенной, утонченно-развратной современности. Они...
   Глаза Чижа блестели, на щеках выступил румянец.
   Доктор Арнольди вздохнул.
   - Что ж, уныло сказал он, - и они пресытятся в свой черед.
   - Вы страшный пессимист, доктор!.. В сущности говоря, вы хуже Наумова! - крикнул он.
   - Может быть.
   - Так что же вы не застрелитесь, доктор? - насмешливо спросил маленький студент.
   Доктор опять поднял на него маленькие, ничего не выражающие глазки. Минуту смотрел молча.
   - Зачем мне стреляться? Я и так давно уже умер! - коротко и глухо ответил он.
   Чиж вздрогнул. Какой-то странный холодок пахнул ему в душу. Мгновение, как во сне, представилось ему, что он и вправду сидит и говорит с мертвецом.
   - Что вы этим хотите сказать, доктор? - дрогнувшим голосом спросил он. Доктор молчал.
   - Вы слышите?.. Я спрашиваю, что вы... Доктор лукаво подмигнул ему.
   - Да вы с ума сошли, доктор!.. Доктор! - вдруг тоненько и жалобно прокричал Чиж.
  &

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 100 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа