Главная » Книги

Белинский Виссарион Григорьевич - (Стихотворения Полежаева)

Белинский Виссарион Григорьевич - (Стихотворения Полежаева)


1 2 3 4

  

В. Г. Белинский

  

<Стихотворения Полежаева>

   В. Г. Белинский. Собрание сочинений в трех томах. Т. II
   ОГИЗ, ГИХЛ, М., 1948
   Под общей редакцией Ф. М. Головешченко
   Редакция С. П. Бычкова
  
   Часы выздоровления(,) стихотворения А. Полежаева. Москва. 1842.
   Стихотворения А. Полежаева. Москва. 1832.
   Кальян. Стихотворения Александра Полежаева. Москва. 1838. (Издание третье).
   Арфа. Стихотворения Александра Полежаева. Москва. 1838.
  
   И я жил, но я жил
   На погибель свою...
   Буйной жизнью убил
   Я надежду мою...
   Не расцвел, и отцвел
   В утре пасмурных дней;
   Что любил, в том нашел
   Гибель жизни моей.
   Дух уныл, в сердце кровь
   От тоски замерла,
   Мир души погребла
   В шумной воле любовь...
   Не воскреснет она!..
  
   А. Полежаев. 98
  
   Первая из книг, заглавие которых выставлено в начале этой статьи, заключает в себе оборыш стихотворений талантливого Полежаева и не заслуживает никакого внимания. Это явно или спекуляция на имя, или следствие необдуманного дружеского усердия к покойному автору. 99 Тем не менее мы рады появлению этой книжки, потому что она дает нам удобный случай поговорить о Полежаеве, как о поэте вообще, и сделать критическую оценку всей его поэтической деятельности.
   Слава дается людям гением и не зависит ни от каких случайных отношений. Против нее бессильны предубеждения, зависть и злоба. Они даже служат ей, стараясь уничтожать ее, - и если им удается иногда помрачить ее лучезарный блеск, то не более, как на минуту, и для того только, чтоб она явилась еще лучезарнее: так солнце является в большем блеске, когда пройдут мимо застилавшие его облака, а они не могут же не проходить мимо его! Время всегда на стороне "славы", и, опираясь на него, она торжествует даже над самим временем. Но слава дается одним гениям, - и как между гением и обыкновенным человеком есть множество посредствующих ступеней и звеньев, называемых "талантами" и "дарованиями", так и между "славою" и "неизвестностью" есть посредствующие величины славы, называемые большею или меньшею "известностью". Вот эти-то таланты и дарования, эти-то известности более или менее и испытывают на себе влияние случайных отношений и временных обстоятельств, ничтожных и бессильных для гения и славы. Нельзя провести резкой черты, отделяющей гения от таланта, ибо есть таланты, близкие к гению, и вообще подобное разграничение окончательно совершается временем и веками. В этом вопросе для нас важно только то, что чем выше, сильнее, многостороннее, глубже, словом, огромнее талант, - тем больше его известность приближается к славе, тем менее могут вредить ему случайные отношения; и наоборот: чем меньше и одностороннее талант или низшая его степень - дарование, тем больше зависит оно не от самого себя, а от внешних обстоятельств, влияние которых особенно сильно обнаруживается на него в самое его возникновение и развитие. Часто случается, что совершенно пустое и ничтожное дарование пользуется в свое время громкою известностию, похожею на славу; а истинный и замечательный талант проходит, незамеченный толпою при жизни, забытый ею по смерти. И когда поток времени поглотит все случайные известности и эфемерные славы, тщетно стал бы кто-нибудь воскрешать непризнанную славу вотще промелькнувшего таланта: его вновь заслоняют вновь возникшие известности, его слава, его творения принадлежат исключительно его времени, которое прошло для него и бесплодно, и безвозвратно. Потомство согласится, что он был выше тех, которые заслоняли его, но и на нем не захочет остановить своего внимания так же, как и на них. Впрочем, нельзя сделать общего правила из такого случая, потому именно, что он случай. Часто бывает и наоборот: часто пальма первенства достойно дается современниками первому по достоинству; но в том-то и состоит зависимость таланта от случайности, что он так же может быть признан современниками, как и не признан ими. Только мировые гении поставлены вне закона этой случайности, ибо не могут не быть ни непризнанными, ни забытыми.
   Конечно, не стоит и хлопотать о таланте, который умер, не живя, и которого имени нельзя воззвать к жизни. Но этому могут противоречить два обстоятельства. Во-первых, истина и справедливость сами себе цель; для них иногда может быть важен предмет более по отношению к ним самим, чем к себе самому. Во-вторых, если дело идет о таком таланте, который, будучи не признан при жизни, не может возвратить должного себе после своей смерти, не столько по недостатку в силе, сколько по неразвитости, ложному направлению, или по причинам, скрывавшимся в самой эпохе, в которую он явился: тогда критике стоит и очень стоит заняться им как предметом замечательным и поучительным. К таким-то талантам принадлежит Полежаев, и потому-то мы давно желали найти случай поговорить о нем. Теперь много имен в нашей литературе, пользующихся только прошедшею своею известностию, и на этом зыбком основании тщетно требующих себе внимания равнодушной к ним современности: и однакож все они некогда заслоняли собою Полежаева, которого и теперь не видно из-за их поблекшей известности. И как им было не заслонить его? их стихотворения печатались в Петербурге, издавались так красиво, сами они писали друг к другу послания, участвовали в приятельских журналах, и некоторых из них сам Пушкин печатно величал своими сподвижниками... Стихи Полежаева ходили по рукам в тетрадках, журналисты печатали их без спросу у автора, который был далеко; наконец, они и издавались, или за его отсутствием, или без его ведома, на плохой бумаге, неопрятно и грубо, без разбора и без выбора - хорошее вместе с посредственным, прекрасное с дурным... Еще в Москве Полежаев пользовался громкою известностию; там и доселе не забыт он; но Петербург вскользь слышит о существовании его как поэта: теперь же, когда Петербург, давно уже центр администрации, день ото дня более и более делается центром умственной и всякой другой деятельности России, - теперь и литературная известность в России, даже в самой Москве, возможна только через Петербург.
   Часто случается встретить в критиках и рецензиях мнение, что такой-то поэт мог бы приобрести себе прочную славу, но погубил свое дарование, увлекшись звоном рифмы, вычурностию в выражениях и т. п. Справедливо ли такое мнение? - Может быть, и справедливо, только крайне односторонне, по нашему мнению. Почему Шиллер - великий поэт? - Потому что получил от природы великий гений. А почему Шиллер не погубил своего великого гения, почему он не увлекся звоном рифмы, вычурностию выражения? - Потому что он получил от природы великую душу, которая презирала мелочами и стремилась к одному истинному, великому и вечному. Видите ли: здесь причина прежде всего в натуре поэта, которая уже по самой сущности своей не допустила бы его сбиться с пути. Но, скажут нам, поэзия Шиллера велика не одною силою художнического гения, не одним пламенем! любви к человечеству и к истине, но и мирообъемлющим, вечно юным и вечно развивающимся содержанием, которого только возможность лежала в его натуре, но которое усвоено, развито и обогащено было им посредством учения и неослабного стремления за современными интересами. Так; но опять-таки начало всего в натуре поэта, душа которого сгорала жаждою знания и сердце которого вечно билось только для идеи. Потом, здесь причина еще и в духе, жизни и развитии, словом - истории народа, среди которого родился поэт, и, наконец, в историческом моменте, в котором застал поэт современное ему человечество. Это уж не его заслуга - это дело судьбы, велевшей ему родиться германцем, а не китайцем. Природа везде природа, человек везде человек: и в Китае может родиться поэт с организациею и духом Шиллера, но Шиллером никогда не будет, останется китайцем: он выразит своими творениями бедное содержание китайской жизни и в уродливых китайских формах; китайцы будут им восхищаться, но европеец не поймет его ни в подлиннике, ни в лучшем переводе. Таково влияние национальности на дух и достоинство творений поэта: она, эта национальность, делает его и великим и ничтожным. Но если бы этот предположенный нами китайский Шиллер и выдвинулся из своего народа, усвоив себе европейскую образованность и европейское знание, и тогда бы в своих творениях был он только любопытным фактом феноменологии духа человеческого, а не великим явлением в сфере творчества, ибо великий поэт может возникнуть только на национальной почве. Содержание для поэзии дает поэту жизнь, а не наука: наука только обогащает и развивает это содержание. Не из книг почерпнул Шиллер свою ненависть к униженному человеческому достоинству в современном ему обществе: он сам, еще дитятей и юношею, перестрадал болезнями общества и перенес на себе тяжкое влияние его устарелых форм; наука только познакомила его с причинами настоящего, скрывавшимися в веках, уяснила вопрос и дала сознательное направление энергической деятельности его могучего духа. Равным образом не наукою постиг он все великое и истинное в средних веках: наука только уяснила ему этот вопрос, а самый вопрос возбудила в нем жизнь: ибо современная ему цивилизация была результатом средних веков, с их добром и злом. Более ощутительно влияние науки на Шиллера в его сочувствии с древним миром; но и тут корень этого сочувствия скрывался в истории его отечества, связанной с историею Рима, а через нее и с историею Греции. Предполагаемый нами китайский гений мог бы усвоить себе только извне европейскую образованность и просвещение: вырастая без почвы, она не принесла бы и плодов; непонятый соотечественниками, он не был бы оценен и европейцами. Другое дело, если б, родившись в Европе или перевезенный туда младенцем, он вырос и развился в духе и жизни той страны; но тогда бы он мог быть только поэтом этой страны, а отнюдь не китайским поэтом.
   Итак, два обстоятельства творят великих поэтов - натура и история. Вследствие этого и величайший по своей натуре и поэтическим силам поэт не может достигнуть в искусстве назначенной ему высоты, если он родился среди народа, которого национальность или лишена мирового значения, или еще не развилась до него; в таком случае он может быть ниже не только равных ему, но и низшей натуры и меньшими творческими силами одаренных поэтов, которых гений воспитался на почве национальности, имеющей мировое значение. При оценке степени достоинства того или другого поэта нельзя не брать в соображение этого обстоятельства, если хотите быть справедливыми и многосторонними в своем приговоре.
   Все сказанное нами относится только к тем великим поэтам, которые столько же принадлежат человечеству, сколько и своему отечеству, и к которым поэтому так идет эпитет "мировых". Нельзя не быть великим поэтом, будучи мировым поэтом; но можно быть великим поэтом, не будучи мировым поэтом: эта разница не в натуре поэта, а в историческом значении его отечества. Но где жизнь, там и поэзия, а следовательно, и содержание для поэзии. Только содержание может быть истинным мерилом всякого поэта - и гениального, и просто даровитого. Следовательно, прежде чем говорить: "такой-то поэт мог бы быть великим, но погубил свое дарование", - должно, на основании содержания его поэзии, показать сперва: действительно ли его талант был велик, а потом: столько ли он был велик, чтобы, опираясь на своей силе, не мог сбиться с настоящего пути и утратить свою силу. А то говорят: "г. NN обещал много, но увлекся звоном рифмы - и из него не вышло ничего!" Но, милостивые государи! на чем же вы основываете, что он много обещал, если такие пустяки, как звон рифмы или вычурность в выражении, могли сбить его с толку? Не все ли это равно, что сказать: "такой-то господин подавал блестящие надежды быть великим полководцем; но, к сожалению, увлекшись врожденною трусостию, оставил военное поприще и решился определиться в становые приставы?" Если бы в вас было побольше эстетического такта, то - уверяем вас - вы в первых же произведениях вашей мнимо-великой будущей надежды увидели бы только звон рифм и поняли бы, что больше звонаря из него ничего никогда не выйдет! Странно было бы назвать Лермонтова великим поэтом за две написанные им книжки; но о нем все говорят, как о великом поэте, ибо в этих двух книжках он дал залог своего будущего великого развития, - и никому, кроме людей, которые в искусстве ничего не смыслят, - никому не придет в голову сказать, что Лермонтов мог бы со временем погубить свой талант, увлекшись звоном рифмы или вычурностию фразы. Такие таланты обессиливают себя не подобными пустяками, а разве тем, что, отрываясь от современных интересов, предаются созерцательному отчуждению от живой действительности и засыпают в поэтическом аскетизме или живут жизнию прошедшего, холодные к современному, которое в свою очередь равнодушно к их запоздалым интересам.
   Как бы то ни было, но если и для великих талантов возможно свое падение, тем более возможно оно для дарований второстепенных. Но и в отношении к ним мы все-таки разумеем не "рифменный звон" и не "вычурную фразу", которыми способны увлекаться только дарования внешние, лишенные внутренней самостоятельной силы, чуждые всякого содержания. Гладкий и звучный стих, вне содержания, обнаруживает только способность к форме поэтической: в отношении к истинной поэзии он то же самое, что риторика в отношении к истинному красноречию. Чтоб стих был поэтический, не только мало гладкости и звучности, но недостаточно и одного чувства: нужна мысль, которая и составляет истинное содержание всякой поэзии. Эта мысль дает себя чувствовать в поэзии, как известный взгляд на известную сторону жизни, как начало (principe), которым вдохновляются и живут творения поэта. Каждый век и каждое время питает свою думу о жизни, стремится к своим целям, и источником всех своих побуждений имеет единое начало, - и чем поэт выше, тем более выражается в нем эта дума его времени. Всякое истинное содержание отличается жизненностию, вследствие которой оно движется вперед, развивается, а не стоит, оцепенелое, на одном месте или, подобно попугаю, не повторяет вечно одного и того же, и притом одними и теми же словами. Вот почему истинные поэты постепенно, с течением времени, становятся глубже и совершеннее в своих творениях; и вот почему творения истинных поэтов располагаются умными издателями не по родам, а в хронологическом порядке, сообразно с временем появления на свет каждого из них. 100 А откуда же возьмется это движение, эта постепенность совершенствования, если поэт барабанит своими гладкими и звучными стихами вечно одно и то же, - например: студентские попойки, звон рюмок, хлопанье пробок, деву-красоту, у которой перси всегда полны, а сердце пусто? Тут может быть услуга только языку и версификации, а отнюдь не поэзии. И не диво, если такой стихотворец, ошибочно провозглашенный поэтом, скоро выпишется, всем надоест старыми погудками на новый лад или новыми погудками на старый лад, утратит даже свой бойкий, звонкий и гладкий стих и, мертвый для всяких современных, живых интересов, по привычке будет от времени до времени, плохими стихами, воспевать в приятельских журналах то рейнвейн, который нежит, так сказать, глубокомысленно, то малагу, которую пьют, когда уже ничего другого желудок не выносит?.. Важное дело-знать нам, какое вино пьет господин стихотворец... После такой фамильярности с доброю публикою ему остается только уведомлять ее, разумеется, в стихах, в каком погребе берет он свое вино. Оно бы и лучше: тогда стихи его имели цену и достоинство хоть прейскурантов и потому хоть на что-нибудь годились бы... И после этого еще говорят, что он много обещал, но жаль-де, что, увлекшись звоном рифмы, погубил свой талант!.. Да в рифменном-то звоне и заключался весь его талант, почтенные господа аристархи!.. 101
   Но не лучше его и те рифмотворцы, у которых, кажется, что ни слово, то мысль, а как вглядишься, так что ни слово - то риторическая завитушка или дикое сближение несближаемых предметов. Один из таких господ, пожалуй, так опишет вам дружбу: "у меня - скажет он - есть в сердце рана; она вечно истекает кровью; ее нанес мне друг нежною рукою, и сквозь ту рану он смотрит в мое сердце", и тому подобное. Другой, пожалуй, пропищит: 102 "что в море купаться, то-де читать Данта: его стихи упруги и полны, как моря упругие волны". 103 Третий чудак, пожалуй, соблазнясь этим образцовым примером, затянет: "что макароны есть с пармезаном - то Петрарку читать: стихи его сладко скользят в душу, как эти обмасленные, круглые и длинные белые нити скользят в горло". Четвертый посоветует юношам не "призывать вдохновения на высь чела, венчанного звездой", или станет воспевать грудь, которая высоко взметалась беспредметною любовию; любовь, которая гнездится в ущелиях сердец; деву, которой стан поэт вносил в вихрь кружения на огненной ладони; струи времени, возрастившие мох забвения на развалинах любви; гибкий стан, в котором поэт утопляет горящую ладонь; искру души, которая прихотливо подлетела к паре черненьких глаз и умильно посмотрела в окна своей храмины; деву, которая, сидя на жеребце, гордится усестом, - 104 и тому подобную дикую галиматью, которую иногда и на самом деле выдают нам за полную мыслей поэзию и которую основательная критика должна преследовать огнем и мечом, как преступление против здравого смысла, языка, литературы и искусства... Нет, не такова поэзия, полная мысли: она проста, естественна, неизысканна, как творения природы, выразившие собою мысль Творца... О таких рифмачах, если только бывают на свете такие рифмачи, нельзя говорить: "они многое обещали, а мало сделали"; но должно говорить: "они ничего не обещали хорошего и много написали вздорного".
   Есть поэты, в которых нельзя не признать ни чувства, ни вдохновения, ни поэтической формы, но о которых, по первым же их произведениям, можно безошибочно сказать, что они недалеко пойдут и скоро выпишутся. Это те односторонние дарования, которые пробуждаются от какой-нибудь случайности - несчастия, утраты, и, открыв в душе своей затаенный родник грустной поэзии, скоро исчерпывают его весь, настроив свою лиру на один тон; а потом, когда неглубокий родник истощится и пересохнет, уже по привычке к рифмам, продолжают вяло и бездушно выговаривать то, что некогда пелось у них, по крайней мере искренно и тепло... Потом это те эфемерные души, которые бывают юны только во время юности; пережив юность, они тотчас же отцветают и скоро мирятся с прозою жизни. И слава им, если они, из поэтов сделавшись агрономами, чиновниками, спекулянтами, совсем забывают свою лиру для счетов, аршина или деловых бумаг; и позор им, если они вздумают обманывать и себя и других рифмованною стукотнёю бесчувственных чувств и безмысленных мыслей!.. Юность дается человеку только раз в жизни, и в юности каждый из них доступнее, чем в другом возрасте, всему высокому и прекрасному. Благо тому, кто сохранит юность до старости, не дав душе своей остыть, ожесточиться, окаменеть -
  
   В мертвящем упоеньи света,
   Среди бездушных гордецов,
   Среди блистательных глупцов,
   Среди лукавых, малодушных,
   Шальных, балованных детей,
   Злодеев и смешных, и скучных,
   Тупых, привязчивых судей,
   Среди кокеток богомольных,
   Среди холопьев добровольных,
   Среди вседневных, модных сцен,
   Учтивых, маленьких измен,
   Среди холодных приговоров
   Жестокосердой суеты,
   Среди досадной пустоты
   Расчетов, дум и разговоров,
   В сем омуте, где с вами я
   Купаюсь, милые друзья.105
  
   Да, возможное совершенство каждого человека, то, к чему должен и может стремиться каждый человек, состоит именно в том, чтоб, и доживши до седых волос, даже у края могилы, не пережить своей юности... Но увы! сколь немногие достигают этого и сколь многие стареются, когда еще не миновалась и юность их! Эта разница происходит при многих причинах прежде всего от разницы в натурах, с которыми родятся люди. Это же и главная причина, отчего один поэт всю жизнь сохраняет свое вдохновение, а другой теряет его после десятка хороших, впрочем, стихотворений. И напрасно о таких поэтах говорят: "как много обещал он и как мало выполнил!" О таких, напротив, чаще можно говорить: "он обещал еще меньше, нежели сколько выполнил"...
   "Но - говорят - если бы он писал так, а не этак, воспевал то, а не это - он сохранил бы свой талант". Нет, милостивые государи, тому нет спасения, кто в самом себе, в слабости своей натуры, носит своего врага... - "Но если бы он слушался критики?" - Поэтов творит природа и жизнь, а не критика, - и для них поучительнее критики на чужие сочинения, чем на их собственные... - "Однакож отчего же нибудь он сбился же?" - Для таких талантов на каждом шагу жизни стоят силки, и от чего бы то ни было, но им надо сбиться... В отношении к ним даже неинтересно и исследовать причины падения.
   Гораздо поучительнее падение таких поэтов, которые не так сильны, чтоб не бояться падения, и не так слабы, чтоб выдохнуться незаметно и испариться в болотной атмосфере житейской повседневности; но которые или достигают, при благоприятных обстоятельствах, той степени развития, что их творения делаются капитальным, хотя и второстепенным сокровищем отечественной литературы; или, при неблагоприятстве судьбы, пролетают по пути жизни блудящею кометою, являя своею жизнию и своими произведениями зрелище печальное и поучительное. Таков был талант Полежаева...
   Стихотворения Полежаева начали являться в печати с 1826 года; 106 но они были знакомы Москве еще прежде, равно как и имя их автора. Известность Полежаева была двоякая и в обоих случаях печальная: поэзия его тесно связана с его жизнию, а жизнь его представляла грустное зрелище сильной натуры, побежденной дикою необузданностью страстей, которые, совратив его талант с истинного направления, не дали ему ни развиться, ни созреть. И потому к своей поэтической известности, не для всех основательной, он присовокупил другую известность, которая была проклятием всей его жизни, причиною ранней утраты таланта и преждевременной смерти... Это была жизнь буйного безумия, способного возбуждать к себе и ужас и сострадание: Полежаев не был жертвою судьбы и, кроме самого себя, никого не имел права обвинять в своей гибели. 107 Полежаева уже нет, и потому о нем можно говорить прямо и открыто: подобная откровенность никого не оскорбит, но многим будет поучительна. Он был явлением общественным, историческим, - и, говоря о нем, мы говорим не о частном человеке.
   К тому же в нашем суждении о Полежаеве мы будем основываться не на каких-нибудь посторонних и сомнительных свидетельствах, а на его собственных поэтических признаниях: ибо все лучшие его произведения суть не иное что, как поэтическая исповедь его безумной, страдальческой жизни. Мы пишем не для того, чтоб осуждать, а для того, чтоб поучать и поучаться из такого разительного примера: могила мирит все, и над нею должны раздаваться не проклятия и осуждения, а слова примирения и благословения...
   Слишком рано поняв безотчетным чувством, что толпа жила и держалась правилами, которых смысла сама не понимала, но к которым равнодушно привыкла, Полежаев, подобно многим людям того времени, не подумал, что он мог и должен был уволить себя только от понятий и нравственности толпы, а не от всяких понятий и всякой нравственности. Освобождение от предрассудков сн счел освобождением от всякой разумности и начал обожать эту буйную свободу. Свобода была его любимым словом, его любимою рифмою, - и только в минуты душевной муки понимал он, что то была не свобода, а своеволие, и что наиболее свободный человек есть в то же время и наиболее подчиненный человек. Избыток сил пламенной натуры заставил его обожать другого, еще более страшного идола - чувственность. Для человека необходим период идеальных, восторженных стремлений и порываний: перешед через него, он может отрешиться от всего мечтательного и фантастического, но уже не может остаться животным даже в своих чувственных увлечениях, которые у него будут смягчены и облагорожены чувством красоты и примут характер эстетический. И Полежаев пережил этот период идеального чувства, но уже слишком не во-время, как мы увидим. Сначала он, который не имел права сказать о себе, что не знал мятежного волнения страстей, - он имел право сказать:
  
   Как минутный
   Прах в эфире,
   Бесприютный
   Странник в мире.
   Одинок,
   Как челнок,
   Уз любови
   Я не знал,
   Жаждой крови
   Не сгорал! 108
  
   Он имел право, не клевеща на самого себя для красного словца, сказать красавице, не сводившей с него задумчивых очей и припадавшей к нему на грудь в порывах забвенья:
  
   Ты ничего в меня вдохнуть
   Не можешь, кроме сожаленья!
   Меня не в силах воскресить
   Твои горячие лобзанья,
   Я не могу тебя любить,
   Не для меня очарованья!
   . . . . . . . . . . . . .
   Я рано сорвал жизни цвет;
   . . . . . . . . . . . . .
   И прежних чувств и прежних лет
   Не возвратит ничто земное!
   Еще мне милы - красота
   И девы пламенные взоры;
   Но сердце мучит пустота,
   А совесть - мрачные укоры!
   Люби другого: быть твоим
   Я не могу, о друг мой милый!..
   Ах, как ужасно быть живым,
   Полуразрушась над могилой!109
  
   И потому не удивительно, если не во-время и не в пору явившееся мгновение было для поэта не вестником радости и блаженства, а вестником гибели всех надежд на радость и блаженство, и исторгнуло у его вдохновения не гимн торжества, а вот эту страшную, похоронную песнь самому себе:
  
   О, грустно мне! Вся жизнь моя - гроза!
   Наскучил я обителью земною!
   Зачем же вы горите предо мною,
   Как райские лучи пред сатаною,
   Вы - черные, волшебные глаза?
  
   Увы! давно, печален, равнодушен,
   Я привыкал к лихой моей судьбе:
   Неистовый, безжалостный к себе,
   Презрел ее в отчаянной борьбе,
   И гордо был несчастию послушен!
  
   Старинный раб мучительных страстей,
   Я испытал их бремя роковое -
   И буйный дух, и сердце огневое -
   Давно смирил в обманчивом покое,
   Как лютый враг покоя и людей!
  
   В моей тоске, в неволе безотрадной,
   Я не страдал, как робкая жена;
   Меня несла противная волна,
   Несла на смерть - и гибель не страшна -
   Казалась мне, в пучине беспощадной.
  
   И мрак небес, и гром, и черный вал,
   Любил встречать я думою суровой,
   И свисту бурь, под молнией багровой,
   Внимать, как муж, отважный и готовый
   Испить до дна губительный фиал...
  
   И погрузясь в преступные сомненья
  
  О цели бытия,
   Я трепетал, чтоб истина меня,
   Как яркий луч, внезапно осеня,
   Не извлекла из тьмы ожесточенья.
  
   Мне страшен был великий переход
   От дерзких дум до света провиденья;
   Я избегал невинного творенья,
   Которое б могло из сожаленья
   Моей душе дать выспренний полет; -
  
   И вдруг оно, как ангел благодатный...
   О, нет! - как дух карающий и злой, -
   Светлее дня явилось предо мной,
   С улыбкой роз, пылающих весной,
   На мураве долины ароматной!..
  
   Явилось... все исчезло для меня:
   Я позабыл, в мучительной невзгоде,
   Мою любовь и ненависть к природе,
   Безумный пыл к утраченной свободе,
   И все, чем жил, дышал доселе я...
  
   В ее очах, алмазных и приветных,
   Увидел я, с невольным торжеством,
   Земной эдем!.. Как будто существом
   Других миров - как будто божеством
   Исполнен был в мечтаниях заветных.
  
   И дева-рай, и дева-красота
   Лила мне в грудь невыразимым взором
   Невинную любовь, с таинственным укором,
   И пела в ней душа небесным хором:
   "Люби меня! - И в очи и в уста
  
   Лобзай меня, певец осиротелый,
   Как мотылек лилею поутру!
   Люби меня, как милую сестру, -
   И снова я и к небу, и к добру
   Направлю твой рассудок омертвелый!.."
  
   И что ж? Совершилось ли возрождение - этот великий акт любви? и святая власть женственного существа победила ли ожесточенную мужскую твердость? - Нет! Поэт не воскрес, а только пошевелился в гробе своего отчаяния: солнечный луч поздно упал на поблекший цвет его души... Остальная половина этого стихотворения, или, лучше сказать, этой поэтической исповеди, отличается тою хаотическою неопределенностью, в какую погрузило душу поэта его полувозрождение: и как ничего положительного не могло выйти из нового состояния души поэта, так ничего не вышло и из стихотворения, в котором он силился его выразить. Эта неопределенность отразилась и на стихах: стих, доселе поэтический, даже крепкий и сжатый, становится прозаическим, вялым и растянутым и только местами сверкает прежним огнем, как угасающий волкан; целые куплеты ничего не заключают в себе, кроме слов, в которых видно одно тщетное усилие что-то сказать. И потому мы представим конец пьесы в сокращении:
  
   Напрасно я мой гений горделивый,
   Мой злобный рок на помощь призывал;
   Со мною он, как друг (?) изнемогал,
   Как слабый враг пред мощным трепетал, -
   И я в цепях пред девою стыдливой!
   В цепях!.. Творец! бессильное дитя
   Играет мной по воле безотчетной,
   Казнит меня с улыбкой беззаботной -
   И я, как раб, влачусь за ним охотно,
   Всю жизнь мою страданью посвятя!..
  
   Затем, бог знает почему, поэт спрашивает дурными стихами о ней: кто она и где тот, "кто девы молодой вопьет в себя невинное дыханье?"
  
   Гроза и гром! ужель мои уста
   Произнесут убийственное слово?
   Ужели все в подсолнечной готово
   Лишить меня прекрасного земного?..
   Так, я лишен, лишен - и навсегда!..
   Кто видел терн колючий и бесплодный,
   И рядом с ним роскошный виноград?
   Когда ж и где равно их оценят,
   И на одной гряде соединят?..
   Цветет ли мирт в Лапландии холодной?
   Вот жребий мой! Благие небеса!
   Быть может, я достоин наказанья;
   Но - я с душой - могу ли без роптанья
   Сносить мои жестокие страданья?
   Забуду ль вас, о черные глаза?
  
   Далее поэт вспоминает те бесценные мгновения, когда, и при луне, и при солнце, беседовал он тихо с милою девою или бродил с нею между гробами -
  
   ...с унылыми мечтами,
   И вечный сон, над мирными крестами,
   И смерть, и жизнь летали перед нами,
   И я искал покоя мертвецов!
  
   Вспоминает, как он заставал прекрасную в слезах над "Элоизою",
  
   Иль затая дыханье на устах,
   Во тьме ночей стерег ее в волнах, -
   Где, иногда, под сумрачною ризой,
   Бела, как снег, - волшебные красы,
   Она струям зеркальным предавала,
   И между тем стыдливо обнажала
   И грудь и стан - и ветром развевало
   И флер ее, и черные власы...
   Смертельный яд любви неотразимой
   Меня терзал и медленно губил;
   Мне снова мир, как прежде, опостыл...
   Быть может... нет! мой час уже пробил,
   Ужасный час, ничем неотразимый! 110
  
   Можно догадываться из этих стихов, что душа поэта пережила его тело и, живой труп, он умирал медленною смертью, томимый уже бесплодными желаниями... Страшное состояние! Как понятны после этого стихи Полежаева:
  
   Ах, как ужасно быть живым,
   Полуразрушась над могилой!..
  
   Эти черные глаза, очевидно, были важным, хотя уже и безвременным фактом в жизни Полежаева: скорбному воспоминанию о них посвящена еще целая и притом прекрасная пьеса - "Грусть":
  
   На пиру у жизни шумной,
   В царстве юной красоты.
   Рвал я с жадностью безумной
   Благовонные цветы.
   Много чувства, много жизни
   Я роскошно потерял, -
   И душевной укоризны,
   Может быть, не избежал.
   Отчего ж не с сожаленьем,
   Отчего - скажите мне -
   Но с невольным восхищеньем
   Вспомнил я о старине?
   Отчего же локон черный,
   Этот локон смоляной,
   День и ночь, как дух упорный.
   Все мелькает предо мной?
   Отчего, как в полдень ясный
   Голубые небеса -
   Мне таинственно прекрасны
   Эти черные глаза?
   Почему же голос сладкой,
   Этот голос неземной,
   Льется в душу мне украдкой
   Гармонической волной?
   Что тревожит дух унылой,
   Манит к счастию меня?
   Ах! не вспыхнет над могилой
   Искра прежнего огня!
   Отлетели заблуждений
   Невозвратные рои -
   И я мертв для наслаждений,
   И угас я для любви!
   Сердце ищет, сердце просит
   После бури уголка;
   Но мольбы его разносит
   Безотрадная тоска!
  
   Но это только мгновение в жизни поэта; другая любовь неотступно жила с ним и погубила его - это та, о которой он сам сказал:
  
   В сердце кровь
   От тоски замерла,
   Мир души погребла
   К шумной воле любовь!
   Не воскреснет она!
  
   Эта-то любовь, извлекшая столько грязных песен, извлекала иногда и поэтические звуки из души поэта, как в этой прекрасной песне его - "Цыганка":
  
   Кто идет перед толпою
   На широкой площади
   С загорелой красотою
   На щеках и на груди?
   Под разодранным покровом.
   Проницательна, черна -
   Кто в величии суровом
   Эта дивная жена?
   Вьются локоны небрежно
   По нагим ее плечам,
   Искры наглости мятежно
   Разбежались по очам;
   И страшней ударов сечи,
   Как гремучая река,
   Льются сладостные речи
   У бесстыдной с языка.
   Узнаю тебя, вакханка
   Незабвенной старины:
   Ты - коварная цыганка,
   Дочь свободы и весны!
   Под узлами бедной шали
   Ты не скроешь от меня
   Ненавистницу печали,
   Друга радостного дня.
   Ты знакома вдохновенью
   Поэтической мечты,
   Ты дарила наслажденью
   Африканские цветы!
   Ах, я помню!.. Но ужасно
   Вспоминать лукавый сон:
   Фараонка, не напрасно
   Тяготит мне душу он! 111
   Пронеслась с годами сила,
   Я увял - и наяву
   Мне рука твоя вручила
   Приворотную траву!
  
   В pendant {В дополнение, в соответст

Другие авторы
  • Бертрам Пол
  • Самаров Грегор
  • Вознесенский Александр Сергеевич
  • Клейст Генрих Фон
  • Терещенко Александр Власьевич
  • Стромилов С. И.
  • Кано Леопольдо
  • Щастный Василий Николаевич
  • Соловьев Федор Н
  • Измайлов Александр Ефимович
  • Другие произведения
  • Станиславский Константин Сергеевич - Статьи. Речи. Отклики. Заметки. Воспоминания (1917-1938)
  • Брюсов Валерий Яковлевич - На похоронах Толстого
  • Вейнберг Петр Исаевич - П. И. Вейнберг: биографическая справка
  • Крестовский Всеволод Владимирович - И. Скачков. Жизнь и творчество В. В. Крестовского
  • Чехов Антон Павлович - Степь
  • Страхов Николай Николаевич - Еще о петербургской литературе
  • Глинка Сергей Николаевич - Из записок о 1812 годе
  • Огарков Василий Васильевич - Демидовы. Их жизнь и деятельность
  • Федоров Николай Федорович - Возможно ли братство? При каких условиях оно возможно и что для этого нужно?
  • Парнок София Яковлевна - Лоза
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
    Просмотров: 416 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа