Главная » Книги

Чернышевский Николай Гаврилович - Роман и повести М. Авдеева, два тома, Спб., 1853

Чернышевский Николай Гаврилович - Роман и повести М. Авдеева, два тома, Спб., 1853


1 2


Н. Г. Чернышевский

Роман и повести М. Авдеева, два тома, СПб., 1853

  
   Н. Г. Чернышевский. Литературная критика. В двух томах. Том 1.
   М., "Художественная литература", 1981
   Подготовка текста и примечания Т. А. Акимовой, Г. Н. Антоновой, А. А. Демченко, А. А. Жук, В. В. Прозорова
  
   Господин Авдеев - милый, приятный рассказчик. Его повести не оставлялись неразрезанными в книжках журналов: это много значит. И если бы какой-нибудь господин, вследствие мудрого правила не читать ничего в ужас или скуку приводящего, редко заглядывающий в русские книги, спросил нас, раскается ли он, прочитав "Роман и повести" господина Авдеева, мы поручились бы ему головою, что не раскается,- поручились бы даже, что он прочитает их с удовольствием. Но если б он был так неделикатен в выражениях, что предложил бы нам свой вопрос в отрицательной форме: "должен ли я жалеть, что не читал повестей и романа г. Авдеева, и необходимо ли мне загладить свой проступок?", то... мы не знаем, что бы мы сказали ему.
   Отчего же мы не знаем наверное, что бы мы сказали? оттого, что г. Авдеев - полная честь ему за это - хороший, очень хороший рассказчик; но... но мы не знаем, может ли найтись в его "Романе и повестях" что-нибудь хорошего, кроме того, что рассказаны они хорошо.
   Говорят, будто бы достоинство платья зависит единственно от того, хорошо ли, изящно ли оно сделано; но говорят иногда и то, что как бы ни изящно сделано было платье, а все-таки не годится оно, если сделано из поношенной материи или сделано не по мерке. Мы боимся, чтобы последнее замечание не было приложимо к произведениям г. Авдеева, которые субтильным изяществом напоминают произведения модного искусства: написаны они хорошо; но в романе нет свежести, он сшит из поношенных лоскутков, а повести не приходятся по мерке нашего века, готового примириться скорее с недостатками формы, нежели с недостатком содержания, с отсутствием мысли. Мы боимся, что строгие люди скажут: в чем нет мысли, до того нам нет и дела. Впрочем, мало ли что могут сказать строгие люди! их нечего слушать; лучше посмотрим, что нам должно сказать о романе и повестях одного из любимых наших беллетристов.
   Когда явились первые части "Тамарина" ("Варинька" и "Записки Тамарина"), которыми дебютировал г. Авдеев1, все в один голос сказали, что это буквальное подражание "Герою нашего времени"; многие сказали еще, что в этом подражании, как и во всех буквальных подражаниях, искажен дух, смысл подлинника; что Лермонтов - мыслитель глубокий для своего времени, мыслитель серьезный - понимает и представляет своего Печорина как пример того, какими становятся лучшие, сильнейшие, благороднейшие люди под влиянием общественной обстановки их круга, а что г. Авдеев добродушно выставляет своего Тамарина истинно великим человеком и добродушно преклоняется перед ним2. Г. Авдеев хочет придать своему произведению другой смысл. В предисловии к своему роману он говорит: "Автор разбора сочинений Пушкина заметил, что Онегин и Печорин составляют один тип, изменившийся при последовательном развитии3. Это замечание дало мне мысль проследить дальнейшее развитие типа "героев своего времени". Вот цель, с которой я задумал Тамарина. Лермонтов увлекся своим героем и поставил его в каком-то поэтическом полусвете, который придал ему ложную грандиозность. Ослепленное ярким эффектом красок и искусной драпировкой героя, большинство увлеклось им и, вместо того чтобы увидать в нем образец своих недостатков, стало рядиться в него, стало ему подражать; он породил Печориных в обществе. С этих-то действительных Печориных писан мой Тамарин. Показать обществу и человеку, как они обманывались, и показать разоблачение этого обмана - вот в чем была моя задача". Действительно, такова цель и смысл последней из повестей этого романа - "Иванов"4. Но "Иванов" (о нем речь впереди) писан через два года после "Рассказа Ивана Васильича", и автор мог измениться и изменить взгляд на своего героя в это время, мог - при помощи критики5 - разочароваться в Тамарине и позабыть, что был им прежде очарован, мог после увидеть в своих первых повестях не то, что действительно в них было. Примеров такой забывчивости о своем прежнем нравственном положении - множество, и мы желали бы указать их, если бы не боялись, что и без того наш разбор будет слишком обширен. Одним словом, мы верим в искренность объяснения (или, скорее, оправдания);6 но до какой степени оно справедливо? Нет, не с подражателей Печорину писан портрет Тамарина, а черта в черту, сцена в сцену переписаны две первые повести этого романа с "Бэлы" и "Княжны Мери" из "Героя нашего времени". Копия так буквальна, что нет возможности видеть в ней что-нибудь, кроме копии, нет возможности видеть в первой половине романа хотя тень самостоятельности в изложении, не только самостоятельного взгляда. Попробуем сделать краткий обзор этой первой половины романа.
   В "Герое нашего времени" две главные повести: "Бэла", рассказываемая простодушным Максимом Максимычем, и "Княжна Мери", дневник Печорина. И у г. Авдеева две повести: "Варинька", рассказываемая Иваном Васильичем, и "Я, тетрадь из записок Тамарина" (это гордое "Я" исчезло во втором, отдельном издании: автор лишил своего уважения это "Я" Тамарина, которое прежде величественно красовалось, внушая читателю глубокое уважение). Но если Максим Максимыч рассказывает своим языком и действительно своими глазами смотрит на вещи, то Иван Васильич, говоря фразами Максима Максимыча, беспрестанно проговаривается и отдает свой язык в распоряжение Печорина, Тамарина или самого г. Авдеева. Примеров первого не нужно приводить: они составляют фон рассказа; вот примеры второго, эпизодически прерывающегося тона:
   Описание на целой странице Джальмы, коня Тамарина; Джальма, чуть проедет несколько шагов, из серого в яблоках "делался розовый: так тонка была у него кожа!". Кому, кроме Печорина, имеющего страсть говорить о лошадях тем тоном, каким говорят о женщинах, придет в голову эта "тонкость"? И действительно, вслед за этим Иван Васильич принужден делать такое же описание Вариньки, у которой был "тонко схваченный стан" и темно-голубые глаза, спокойно смотревшие на божий мир, как будто в нем не было ни горя, "ни длинного ряда заблуждений и обманов, в конце которого часто стоит разочарование и могила". Помилуйте, разочарования и не понимает, несмотря на все объяснения Тамарина, Иван Васильич, а о могиле не думает он, глядя и на старушку Мавру Савишну, не только на свеженькую, полную здоровья дочку ее. Никто, кроме разочарованного, не может заключить описание этою фразою. Потом Иван Васильич, имеющий понятие только о том, что дочь должна быть доброй, послушной дочерью, говорит, что мать "не имела на нее никакого морального влияния" - ну где же ему думать о моральных влияниях? Опять об этом толкует (и очень подробно) Тамарин (смотри его объяснения с Варинькою). В угодность княжне Мери и артистическим вкусам Тамарина Иван Васильич даже украшает виртовским роялем7 комнаты простодушной помещицы средней руки, между тем как выписные из Петербурга рояли и теперь попадаются еще только в самых аристократических провинциальных домах. Он замечает перемену в пении Вариньки, когда она влюбилась в Тамарина: "в ее голосе была такая полнота звуков, такая сила, такой грустный и вырвавшийся из души плач", что, очевидно, недаром Иван Васильич (читай: Тамарин), умевший оценить и описать это, был постоянным посетителем итальянской оперы. Дурно только то: мы знаем, по какому поводу и кому рассказывает "Бэлу" Максим Максимыч, и решительно не знаем, с какой стати Иван Васильич дарит нас рассказом своим, из которого видно, что недаром он бывал в опере и читал Гоголя. Лирических заимствований из Гоголя у него бездна:
  
   "Как вздумается ему (Тамарину) окрестить тебя так, шутки ради, каким-нибудь словцом, холодно, мимоходом, как он иногда это делает, а огорошит им тебя хуже пули, и насмеется над тобою всякий, и дурак, и умный, и пойдет это словцо из уст в уста..." - и т. д. Сравнить с этим можно еще воспоминания Ивана Васильича о меткости школьных прозвищ. Или: "И странна показалась ей (Мавре Савишне, матери Вариньки) эта перемена в голосе дочери, безотчетно забилось сильнее обыкновенного ее любящее, материнское сердце, и опустила она чулок, и не окончила фразы, и задумалась Мавра Савишна, слушая песню своей Вариньки..." - и т. д.
  
   Одним словом, если Максим Максимыч умеет рассказывать, как Максим Максимыч, то Иван Васильич умеет рассказывать, как Иван Васильич и г. Авдеев вместе. Ясно, что похожие то на себя, то на других рассказчики могут быть только подражателями. О том, что Тамарин в своих записках переписывает все размышления Печорина, нечего и говорить. Но это сходство преднамеренное? В том и дело, что сходства нет, а есть только буквальная, но непохожая на оригинал, по своей неудачности, копировка. У Лермонтова видно, что Печорин страдал и высох и действительно утомился жизнью; из записок Тамарина этого ничего не видно: он хочет, по очевидному желанию автора, выставить себя Печориным, но выставляет себя решительно Грушницким.
   Но, может быть, этого и хотелось автору? Может быть, он в самом деле хотел "разоблачить" своего героя? Нет, он не разоблачил: он просто не сумел одеть его; а ему хотелось, очень хотелось одеть его в самый поэтический наряд. Вот один из бесчисленного множества примеров поклонения автора разукрашаемому им в герои лицу:
  
   "Тамарин (в нашем избитом экземпляре чья-то досужая рука, зачеркнув "Тамарин", приписала: Наполеон) сидел и думал. О чем он думал, бог ведает: это лицо так привыкло не выдавать тайных дум, что и наедине, как в гостиной (та же рука, зачеркнув "в гостиной", приписала: в битвах) оно было, по привычке, холодно, спокойно и безмолвно. Только в больших темных глазах было выражение. Это не было выражение мелочного самодовольства, удовлетворенного самолюбия. Нет, в них было гордое выражение человека, сознавшего собственную силу (на поле тою же рукою приписано: се лев, а не собака), что-то похожее на торжество оскорбленного самолюбия, которому отдали должную справедливость. Светло и гордо смотрели эти темные глаза, и странно было их выражение, полное жизни, на холодном, спокойном лице, в пустой, полуосвещенной комнате".
  
   Увы! никакие потоки оправданий не смоют блестящего лака, не докажут, что есть хоть малейшая возможность видеть в этом не апофеозу, не простодушное поклонение; увы! ясно, что автор рисует льва, и вина кисти, а не живописца, если вместо льва нарисовалась собака! Слушайте дальше:
   "Перед его внутренними очами рисовалась картина его прошедшей, неведомой нам жизни, должно быть, бурной и обильной происшествиями жизни, в которой выработался этот твердый, холодный характер, выдержался мощный ум (которого, однако, не заметно), жизнь, которая должна была разбить его и из которой он вынес новые силы".
   Если это писано без поклонения своему герою и своим фразам, то мы вправе предполагать, что и г. Котляревский написал своих "Крымских цыган" для разоблачения Муллы Нура и Аммалат-Бека8, а г. Бенедиктов пишет свои стихи для того, чтобы показать суетность исковерканно-напыщенных фраз9. Нет, не критику, а восторженный панегирик Тамарину писал г. Авдеев, руководствуясь не действительностью, а ложно понятым романом Лермонтова.
   Лица у него взяты целиком из Лермонтова: кроме Печорина и Максима Максимыча, в "Герое нашего времена" есть Вера - она стала баронессою Б., муж Веры - бароном Б., Бэла и княжна Мери слились в Вариньку; даже доктор Вернер нашел себе буквальную копию в Федоре Федорыче (тоже, очевидно, русский немец, Фридрих Фридрихович); Грушницкого брать было уже нельзя: он, неведомо от автора, отождествился с Тамариным, который также толкует Варияьке: "Да что я вам? Поймете ли вы меня? Моя судьба - тайна между небом и мною..." - и т. п., как толковал это, по предположениям Печорина, Грушницкий какой-нибудь деревенской барышне перед своим поступлением в юнкера. Да, мы и многие другие ошибались, думая, что Тамарин - Печорин: это - Грушницкий, явившийся г. Авдееву во образе Печорина.
   Да, г. Авдеев написал пародию, но не на тип Печорина, а на Лермонтова, как Козлов написал в своем "Чернеце" пародию на Байрона:10 оба они не ведали, что творили. Но г. Авдеев имел перед Козловым ту выгоду, что критики его были проницательнее критиков пушкинского времени и показали ему истинное значение его Тамарина.
   И надобно отдать полную справедливость прекрасной способности г. Авдеева заметить недостатки, на которые укажут ему,- прекрасной способности, доказывающей, что его развитие еще впереди. Он совершенно изменил понятие о своем герое, когда ему показали, что за петух этот лже-Печорин - Тамарин - Грушницкий; он постарался придать по возможности другой смысл своему роману и приписал к прежним рассказам - окончание записок Тамарина и "Иванова".
   В "окончании записок Тамарина" (сцены после замужства Вариньки) вместо прежнего Печорина и княжны Мери являются Онегин и Татьяна, вместо сцен из "Героя нашего времени" - последняя глава "Евгения Онегина". Положения, оправдания и мольбы, раскаяние и возродившаяся любовь Тамарина, гордый в страдании ответ Вариньки,- все слово в слово взято из "Онегина". Тамарин говорит:
  
   "Послушайте, я прежде не умел вас понимать; я не мог вас понять; я не был к этому подготовлен; но теперь я вас люблю, Варинька. Я вас так люблю, что заставлю вас забыть прошлое и простить меня... Вы простите меня?"
  
   Варинька отвечает:
  
   "Что мне в этом? разве я кокетничала с вами, чтобы возбудить вашу любовь? Напротив, она глубоко огорчает меня, потому что больше заставляет жалеть невозвратимое. И вы думаете, легко мне теперь? Знаете ли, что я делала сейчас до вашего прихода? я мечтала о деревенской девочке, которая увидела одно загадочное, интересное для нее существо. Как она была счастлива!.. Прошло полгода, и в этой неопытной, наивной девочке я не узнала себя!.." - и т. д.
  
   Хотели было мы заметить, что в Татьяне действительно могло измениться все, потому что она переехала из деревни в высшее петербургское общество и прожила в нем несколько лет, а между Варинькою до замужества и через полгода после замужества такой огромной разницы быть не могло, потому что ничто в ее обстановке не изменилось... но если бы стали мы говорить об этом, то могли бы забыть похвалить точность и близость, полноту перевода. Хотели было мы сказать, что переписывать и Пушкина, как Лермонтова, трудно, не испортив стройности и смысла картины; но лучше заметить, что гораздо легче браться за переделку, правда, не колоссальных, а просто очень хороших произведений, напр., хоть за переделку "Полиньки Сакс", превосходный снимок с которой заканчивает Тамарина.
   Эпилог этот называется "Иванов". Тут под именем Иванова является в своем мундирном фраке подлинный Сакс, человек нового направления, перед которым окончательно стушевывается Тамарин, представленный уже решительно пасквилем на прежнего Тамарина. Точно так же, как Сакс, Иванов энергический защитник правды на поприще служебной деятельности, бесстрашно, неутомимо борется с лицеприятием и т. д., так же спокойно и возвышенно говорит, так же ставит правду и дело выше личного счастия и любви, точно так же едет в командировку на следствие,- точно так же все, кроме того, что, сколько нам известны провинциальные служебные отношения, Иванов не умеет выдерживать их в подвигах своего служебного рвения.
   Одним словом, роман г. Авдеева с начала до конца - чистая, кажется, бессознательно переписанная копия сперва с "Героя нашего времени", потом "Героя нашего времени" и "Онегина", потом "Героя нашего времени" и "Полиньки Сакс". В нем воскресла перед нашими глазами русская литература XVIII века с трагедиями Княжнина, о которых еще Мерзляков говорил, что в них нет ни слова своего11.
   Мы говорили о "Тамарине" подробнее, нежели будем говорить об остальных произведениях г. Авдеева, потому, что на "Тамарине" основана известность г. Авдеева, и потому, что хоть в наше время совестно объявлять себя защитником подражательного рода, но во все времена говорили: давайте нам лучше хорошее чужое, нежели... не то, чтобы дурное,- напротив, очень милое, но не заключающее в себе ровно ничего своего. "Тамарин" заставил нас ожидать от г. Авдеева нового и лучшего, показав в нем способность к развитию, стремление принять в себя мысль, стремление к содержанию; но ни одна из его изданных до сих пор повестей не может еще назваться произведением человека мыслящего. Нам кажется, что если о господине Авдееве будут говорить, как о замечательном писателе, то уже никак не упоминая о его доселе изданных повестях; а если придется говорить только о них, то о нем ничего не будут говорить. Потому и мы теперь можем быть кратки. После "Тамарина" г. Авдеев написал шесть повестей и рассказов: "Ясные дни", "Горы", "Деревенский визит", "Нынешняя любовь", "Поездка на кумыс", "Огненный змий". Мы обратим внимание только на две лучшие повести: "Ясные дни" и "Нынешняя любовь", потому что из остальных заслуживала бы разбора только одна - "Огненный змий"; но мнение о ней найдут читатели в другой статье, в следующей книжке "Современника"12, и здесь только для полноты обзора мы повторим отзыв об "Огненном змие", слышанный нами от одного из людей, очень любящих изящество во всем и решительно не думающих поставлять народность или даже простонародность рассказа в дубоватости языка: "от "Огненного змия" пахнет лоделавандом"13. А что касается до других трех рассказов, они едва ли были и замечены кем-нибудь. "Горы" ровно наполовину состоят из длиннейшего, но легко читающегося приступа, в котором сначала объясняется, почему автор любил приезжать в гости с Локтевым и почему Локтев достоин любви: потому, что он никогда не сделает неловкости, никогда не заставит вас покраснеть за то, что вы вместе с ним вошли в гостиную,- как будто бы ныне в порядочном обществе, не только петербургском, но и провинциальном, много наберется таких невыполированных молодых людей, которые могут своими неловкостями заставить покраснеть вошедшего вместе с вами в гостиную или на вечер? Галантерейные рассуждения этого начала напоминают "Тамарина". Потом в приступе очень подробно, мило и легко пересказывается двухчасовая causerie {беседа (фр.). - Ред.} втроем (рассказывающий, Локтев и хозяйка) у m-me К. Наконец, начинается повесть: Локтев рассказывает, как он имел в башкирской деревне rendez-vous {свидание (фр.).- Ред.} с хорошенькой башкиркой Изи Кэй и как муж ее, подстерегши измену, не показал и виду, что знает все шашни, а потом, когда, при переезде через горы, представился удобный случай, столкнул жену с лошадью, на которой она сидела, в овраг, на дне которого отыскивают ее раздробленным трупом. M-me К. приходит в ужас от кровавого описания; тогда Локтев говорит с улыбкою: "вы непременно хотели, чтобы я вам рассказал ужаснейший случай моей жизни; ужасного ничего со мной не случилось, и я придумал для вас этот рассказ. Но "умысел другой тут был" у Локтева: он хотел пощекотить ревность m-me К., потому что они забавляются, строя друг другу куры. M-me К. дивится живым подробностям импровизации; готовы дивиться и мы, если только "Горы" действительно импровизация, и это избавит нас от необходимости заметить, что хитрый башкирец не выдерживает своего лицемерства в решительную минуту и не отправляется отыскивать жену, упавшую, по его словам, случайно. Не изъявляя участия к ее судьбе, он может возбудить против себя подозрение. И зеленеет он, столкнув жену, совершенно без причины: ведь по башкирским понятиям он поступил не дурно. "Деревенский визит" и рассказан дурно, кроме анекдота о том, как Иван Игнатьич видел русалку. Это - неудачнейшее из произведений г. Авдеева. "Поездка на кумыс" - письма с дороги, вроде "Писем русского путешественника";14 они занимают сто страниц, не наполняя их. Мы не говорим, чтоб их не стоило писать; но едва ли стоило их перепечатывать. Такого же мнения мы держимся и относительно "Деревенского визита". Но и сам г. Авдеев, конечно, не придает большой важности ни этим двум своим произведениям, ни "Горам". Потому перейдем от них поскорее к его грациозной идиллии "Ясные дни". Это действительно светлая, радужная идиллия, вполне оправдывающая свое заглавие; это действительно милая, привлекательная картина, писанная с любовью, и много чувства потратил автор на ее создание, много розовых теней - на ее иллюминовку: все в ней освещено розовым колоритом, все должно действовать на вас отрадно, примирительно, освежительно, оживительно,- может быть, и подействовало, если вы читали эту повесть в сладкий час ленивой полудремоты: прелестна показалась вам в сем счастливом случае повесть, и приснились вам ясные сны. Но... гадкое, неотвязное "но"! не должно бы тебе быть места, когда мы говорим о "Ясных днях"... но если вы читали ее не в сладкий час ленивой полудремоты, то вы сказали, закрывая книгу: "Что за странность! Все это мило, но все это будто бы неправда, будто бы не клеится, будто бы не так". И если не хотите погубить прекрасной, светлой идиллии, постарайтесь не думать о ней, потому что в самом деле все в ней не так, все не клеится, все не ладится.
   Что же не клеится? отчего же не ладится? Ответа искать недалеко; но мы сначала украсим свой разбор грациозным стихотворением:
  
   О, домовитая совушка,
   О, милосизая птичка!
   Грудь красно-бела, касаточка,
   Летняя гостья, певичка... и т. д.15
  
   Что за странность? Что-то не так! Грациозная песенка оказывается нескладицею! Виноваты, виноваты! мы вздумали про сову пропеть то, что можно пропеть только о ласточке!
   Г. Авдеев хотел в "Ясных днях" опоэтизировать, идеализировать все и всех в избранном им для идиллии кругу. Но дело известное, что не всякий кружок, не всякий образ жизни может быть идеализирован в своей истине. Трудно идеализировать бессмыслие и дрязги. Спору нет, в самом пошлом человеке, в самом отталкивающем тунеядце есть что-нибудь человеческое, и в жизни его есть или были светлые, человеческие отношения, есть или были поэтические минуты. Идеализируйте их, если у вас идеализирующий, примиряющий взгляд; и ваше дело будет правдивое, благородное дело, потому что в пошлом или ничтожном человеке будете учить нас любить человека. Но говорить нам: люби в этом человеке все,- нет! это не дело истины и поэзии: это дело поверхностной, апатической, антипоэтической непроницательности.
   А г. Авдеев говорит нам: полюбуйтесь на всех выводимых мною людей всецело, во всей обстановке, полюбите их жизнь: посмотрите, какая светлая, чистая, славная эта жизнь! Посмотрим же, что это за люди и какова их жизнь! Идут ли к ней розовые краски? Не будем даже рассматривать, прикрашивает или нет он своих милых идиллических любимцев; возьмем их такими, какими он их выводит нам на аркадский лужок, и посмотрим, каковы они - хоть друг с другом. Может быть, эти голуби в сущности вовсе не голуби, а просто-напросто осовевшие под розовыми красками коршуны и сороки; может быть, от этих сов плохо приходится очень многим, потому что тунеядцы должны же кого-нибудь объедать... Но теперь нам некогда говорить об этом, и мы посмотрим только, по-голубиному ли живут хоть между собою эти голуби. Театр - деревня.
   Начнемте с почтенного Василья Сергенча. Это - олух и пентюх в полной форме, тупой, лежебокий и оглупевший донельзя. Таких мужей и желают и образуют себе дамы, подобные его домовитой хозяюшке. Много ли достается таким мужьям (ведь немногие же родятся пентюхами: людьми родятся, олухами делаются, скажем в подражание изречению о поэтах и ораторах16), много ли достается им от учительницы, пока они пройдут курс учения. Наш домохозяин, по уверению г. Авдеева, "спокойно отдал и себя и хозяйство в управление распорядительной супруги": счастливец! он избежал ужасов междоусобной войны за власть в доме. Но, как вы думаете, кисло или сладко ему жить под крылышком голубицы своей? Ведь и крылышком может довольно изрядно похлыстать бойкая птичка. Как вы думаете, ведь у него есть же какие-нибудь свои желания? Позволяется ли ему исполнять их? Дадут ли ему теперь, например, сто семьдесят рублей на покупку хорошего ружья, какое удалось ему купить в старину? Воля ваша, ходить по струночке - плохая жизнь. А как вы думаете, по скольку раз в день колют ему глаза тем, что он "ни во что не вступается, потакает людям, дает людям жену в обиду" и т. д.? Может быть, и мягкий у него диван, да много в этом диване натыкано булавок.
   О его распорядительной супруге нечего распространяться. Вы знаете, что если сердце у распорядительных хозяек часто бывает мягкое, то рукавицы у них всегда ежовые. Она, конечно, счастливее всех; но довольна ли она своим положением? Как вы думаете, только бранит она мужа или в самом деле негодует на него, презирает его? И от чистого ли сердца она жалуется на него своим прихлебательницам? Поверьте, что часто от чистого сердца, потому что ее положение выгодно, но неестественно и очень тяжело. В самом деле, ей приходится надсажать себе горло и отбивать ноги. Деревнею править - воз везти: тяжело.
   А хороший ли человек этот идеал смиренства и глупости, Иван Иваныч, над которым все хохочут, которым помыкает даже Василий Сергеич? Вероятно, потому, что он не взял к себе своей тетки, хоть она ходит пешком из своей усадьбы в деревню к Марье Степановне, хоть у нее парадное платье - холстинковое, а у него, холостого байбака, восемьдесят душ. Родственные-то чувства процветают в Аркадии г. Авдеева, и глупцам в ней счету нет; но глупость глупостью, а копейки из рук никто не выпустит.
   Прекрасные соображения о счастии и душевном благорасположении ко всем близким и остальных членов кружка также легко сделать.
   Вот в этот кружок приезжают двое мальчиков или юношей: сын Марьи Степановны и его товарищ, в отпуск на двадцать восемь дней, и в нем-то растет Лиза, дочь Марьи Степановны, и в нем-то разыгрывается идиллия. Не сомневаемся, что можно и должно было осветить розовыми лучами хорошенькие личики этой веселой, пока еще доброй, пока еще не оглупевшей и не совсем опошлившейся молодежи; но если г. Авдеев хотел нарисовать картину одними розовыми красками, то надобно было для этих полудетей выбрать другую обстановку или, по мере возможности, оставить в таинственном полусвете все их окружающее. Но г. Авдеев до того любит розовые фигуры, что вывел в полном розовом освещении всех, кто попался ему под перо: и мужиковатую, полную претензий и неуступчивости бой-бабу Татьяну Терентьевну, и дебело-плотную фигуру распорядительной хозяйки Марьи Степановны, и отсыревшего, ленивого байбака Василья Сергеича, и ничтожного олуха Ивана Иваныча. Все это Тирсисы и Хлои17.
   И сахару класть в чай слишком много не годится, а он угощает нас патокою.
   Хотите ли, мы расскажем, как на самом деле проходили его слишком "Ясные дни"? Приезжим обрадовались, это правда: минута приезда действительно была идиллическою; потом молодежь любезничала и веселилась, и это правда. А остальные лица грызлись, сплетничали, скучали при них, как без них.
   Да и молодежь так ли идиллически веселилась, как рисует г. Авдеев? едва ли. По крайней мере, нет сомнения, что ни один осьмнадцатилетний юноша, выпивший, подобно его Волжину, не одну бутылку "редерера", не будет, как Волжин, сам не знать, какое чувство влечет его к Лизе; по крайней мере несомненно, что ныне девушки или девочки болтают о любви гораздо раньше его Лизы. А его Волжин и Лиза не влюбились друг в друга - нет! они просто находили "неизъяснимую для них самих прелесть быть вместе"; нет, идиллия г. Авдеева слишком уже эфирна; он слишком хитро идеализирует.
   Дезульеровские пастушки18 - просто забубённые головы в сравнении с его пастушками.
   "Бедная Лиза"19 - гоголевская повесть по естественности в сравнении с "Ясными днями".
   И как жаль, что эта приторная до странности сантиментальность уживается вместе с прекрасным уменьем рассказывать!
   Лучшая из повестей г. Авдеева, по нашему мнению, "Нынешняя любовь". Она так же хорошо рассказана, как и "Ясные дни"; но в ней более содержания и менее увлечения тем, что не заслуживает любви. В ней найдется много справедливо подмеченного. Не так ныне любят, как должно любить,- вот тема автора: слишком осторожно, слишком расчетливо приступают к любви: выбирают предмет страсти, осматриваясь, будут ли этим выбором соблюдены все условия света, и т. д. - тема, видите, которую развивал еще Рахманный в своей великолепной повести "Любовь петербургской барышни"20, из чего и надобно заключить, что и в былые времена нашей литературы любили светские люди точно так же и были осуждаемы поэтами с возвышенным взглядом на любовь точно так же. А когда же, смеем спросить, не так любили? Разве в средние века, в классическое время любви, рыцарь избирал в дамы своего сердца горожанку? Разве не старался он отыскать какую-нибудь графиню или герцогиню? А красавицы разве обращали взоры на оруженосцев или бюргеров? Справиться об этом можно не далее как в X томе полного собрания сочинений А. Пушкина, в котором помещены "Сцены из рыцарских времен"21. Увы, всегда люди старались, по возможности, не нарушать того, что в их время считалось "условиями света". Всегда они искали не достойнейших своего сердца, а достойнейших своей руки. Может быть, это и дурно; но если дурно теперь, то еще хуже было прежде, и наш идеал не в прошедшем, а в будущем. Но ныне холоднее прежнего любят, осмотрительнее предлагают и принимают руку? А прежде разве женились на тех, кто понравился, не справляясь о средствах к жизни? Многое можно сказать против нынешней любви, но не то, что говорит г. Авдеев, который говорит, впрочем, так, что и нельзя составить себе ясного понятия о том: что же он говорит? и за что нападает на нынешних людей? Да полно, и представители ли нынешнего времени те лица, о которых он говорит? По крайней мере, если молодые люди теперь читают "Dêbats", то не с любовью, а с отвращением только потому, что у них под руками нет менее пошлых газет. Да и не газеты читают они, а книги, о содержании которых, кажется, не имеет и понятия Чернов22. Нам кажется, что Чернов виноват только тем, что, подобно очень многим из наших молодых людей, не получил направления и так поверхностен, что не сумел сам образовать себя. Не так любят истинные представители и представительницы нашего времени, как Чернов и Сашенька. Разве думаете вы, что Печорин, уже не говоря о Бельтове23, будет спрашивать у своей избранной, сколько за нею душ, если вздумает жениться? Нет, он просто скажет ей: "у меня вот какие средства к жизни; за вами приданого столько-то; следовательно, мы будем должны вести вот какой и вот какой образ жизни. Подумайте хорошенько, будете ли вы им довольны при нашей любви? Я думаю, что вы будете довольны, иначе и не вздумал бы говорить вам об этом; а впрочем, подумайте хорошенько". Нет, Чернов, колеблющийся между возможностью тратить деньги на "Дебаты" и между любовью, человек не нашего времени. Человек нашего времени думает проще и благороднее, нежели эти отсталые, недопеченные умники; он думает: "я буду с нею счастлив, надобно теперь подумать о том, будет ли она со мною счастлива". Нам кажется, что никогда умные люди не любили так благородно, так бескорыстно, как в наше время, никогда не любили так независимо от пошлостей, против которых еще долго будет надобно бороться любви.
   Но довольно. Скажем же свое общее мнение о литературной деятельности г. Авдеева.
   Он обнаружил несомненный талант повествователя,- обнаружил в заменении Тамарина Ивановым и способность к принятию лучшего, серьезнейшего взгляда. Но мы еще не читали его произведений, в которых бы отразилась своя, не избитая и ие отсталая мысль. Может ли он со временем дать нам свое и такое, что действительно принадлежало бы современной жизни по развитию мысли? Может, если серьезно подумает о том, какие люди, с какими понятиями о жизни истинно современные люди, истинно современные писатели; если увидит различие между элегантною отсталостью или выполированною causerie и серьезным пониманием жизни, если убедится, что мысль и содержание даются не безотчетною сентиментальностью, а мышлением.
   И тогда он, может быть, даст нам много истинно прекрасного.
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  

ТЕКСТЫ ПОДГОТОВЛЕНЫ И ПРОКОММЕНТИРОВАНЫ

  
   Т. М. Акимовой ("Песня разных народов..."); Г. Н. Антоновой ("Об искренности в критике"); А. А. Демченко ("Роман и повести М. Авдеева"; "Заметки о журналах. Июнь, июль 1856"); А. А. Жук ("Три поры жизни". Роман Евгении Тур"); В. В. Прозоровым ("Бедность не порок". Комедия А. Островского"; "Заметки о журналах. Март 1857")
  

СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

  
   Белинский - В. Г. Белинский. Полн. coбp. соч. в 13-ти томах. М., Изд-во АН СССР, 1953-1959.
   Герцен - А. И. Герцен. Собр. соч. в 30-ти томах. М., Изд-во АН СССР, 1954-1984.
   Гоголь - Н. В. Гоголь. Полн. собр. соч. в 14-ти томах. М., Изд-во АН СССР, 1948-1952.
   Добролюбов - Н. А. Добролюбов. Собр. соч. в 9-ти томах. М., "Художественная литература", 1961-1964.
   "Материалы" - П. В. Анненков. Материалы для биографии А. С. Пушкина.- В кн.: "Сочинения А. С. Пушкина", т. 1. СПб., 1855.
   Некрасов - Н. А. Некрасов. Полн. собр. соч. и писем в 12-ти томах. М., Гослитиздат, 1948-1953.
   "Письма" - Пушкин. Письма. 1815-1833. Тт. I-II. Под ред. и с примеч. Б. Л. Модзалевского. Госиздат, М.-Л., 1926-1928; т. III. Под ред. и с примеч. Л. Б. Модзалевского. "Academia", M.-Л., 1935.
   Пушкин - А. С. Пушкин. Полн. собр. соч. в 16-ти томах. М.-Л., Изд-во АН СССР, 1937-1949.
   "Сочинения - "Сочинения А. С. Пушкина". Изд. А. С. Пушкина" П. В. Анненкова. СПб., 1855-1856.
   Тургенев. - И. С. Тургенев. Полн. собр. Сочинения соч. и писем в 28-ми томах. М.-Л., "Наука", 1960-1968, тт. I-XV.
   Тургенев. Письма - И. С. Тургенев. Полн. собр. соч. и писем в 28-ми томах. М.-Л., "Наука", 1960-1968, тт. I-XIII.
   Ц. р. - цензурное разрешение.
   ЦГАЛИ - Центральный государственный архив литературы и искусства СССР.
   Чернышевский - Н. Г. Чернышевский. Полн. собр. соч. в 16-ти томах. М., Гослитиздат, 1939-1953.
  
   В двухтомник избранных литературно-критических произведений Н. Г. Чернышевского вошли работы, опубликованные в 1854-1862 гг. Все они впервые напечатаны в "Современнике", за исключением статьи "Русский человек на rendez-vous", появившейся в московском журнале "Атеней". Из "Заметок о журналах", содержащих важный литературно-критический материал, составители двухтомника, стесненные объемом издания, воспроизводят лишь два фрагмента. Один связан с именем А. Н. Островского (критик пристально следил за развитием его дарования), другой содержит ценные для понимания позиции Чернышевского теоретические суждения.
   Статьи расположены в хронологическом порядке и публикуются до первопечатным журнальным текстам, сверенным с первоисточниками (рукописями, корректурами), если они сохранились. Все случаи введения в основной текст мест, исключенных (искаженных) цензурой или явившихся следствием автоцензуры, оговорены в примечаниях. Здесь же указаны встречающиеся в первоисточниках разночтения, существенные для выяснения авторского замысла.
   При цитировании источников Чернышевский допускает ряд неточностей, которые не исправляются. В примечаниях отмечаются лишь наиболее существенные из них.
   Тексты печатаются полностью. Орфография и пунктуация приближены к современным нормам. Сохраняются лишь индивидуальные авторские написания: зачастую строчные (а не заглавные) буквы после восклицательных и вопросительных знаков, введение в некоторых случаях тире и точек с запятыми (вместо запятых), не нарушающих, впрочем, восприятия текста. Оставлены без изменений написания характерных для эпохи Чернышевского слов: аккомпаньемент, удостоивать, затрогивать, нефешёнэбльною, на плеча, сантиментальностью, мужеского и т. д. Название литературных произведений и периодических изданий даны не курсивом, как было принято в то время, а в кавычках: "Ясные дни", "Деревенский визит", "Отечественные записки" и т. д.
   Издание подготовили сотрудники кафедры русской литературы Саратовского университета под руководством безвременно скончавшегося (11 августа 1977 г.) Евграфа Ивановича Покусаева. Организационную работу проводил А. А. Демченко.
  

РОМАН И ПОВЕСТИ М. В. АВДЕЕВА

  
   Впервые - "Современник", 1854, т. XLIII, No 2, отд. IV, с. 39- 53 (ц. р. 31 января; вып. в свет 11 февраля). Без подписи. Рукопись и корректура не сохранились.
  
   Рецензия Чернышевского на произведения М. В. Авдеева, модного в начале 1850-х годов дворянского писателя,- первое его значительное литературно-критическое выступление в журнале Н. А. Некрасова. В небольшой по объему работе поднимаются важные для русской литературы проблемы. Здесь настойчиво проводится мысль об общественном служении литературы, указано на вред эпигонства, веско заявлено об ответственности писателей и критиков, которые должны стать "истинно современными людьми", намечены пути решения проблемы положительного героя.
   Стремление Чернышевского воздействовать на литературный процесс его времени проявляется в полемике с А. В. Дружининым, имя которого, однако, ни разу не названо: открытый спор с этим критиком, в ту пору "самым важным и самым деятельным сотрудником" "Современника" (Чернышевский, т. I, с. 721), был невозможен.
   Чернышевский показал, что воспринятые Авдеевым идеи Дружинина оказали плохую услугу писателю в его работе над романом. Начав подражанием Лермонтову, Авдеев кончил подражанием повести Дружинина "Полинька Сакс" (1847), в которой выведен "энергический защитник правды на поприще служебной деятельности". Изображенные Дружининым и Авдеевым герои принадлежат прошлому русской жизни и не могут называться людьми "нового направления". Полемизируя с Дружининым и Авдеевым, Чернышевский по-своему ставит проблему деятеля, героя нового типа, способного на глубокое понимание причин социального зла (о том, что взгляды Чернышевского на положительного героя в основном определились уже в начале его литературно-критической деятельности, писал Б. И. Бурсов в работе "Мастерство Чернышевского-критика". Л., "Советский писатель", 1959, с. 35).
   Анализ повести "Ясные дни" служил, по существу, опровержением заимствованного Авдеевым у Дружинина тезиса о "примирении" искусства с жизнью. Противодействуя традициям "натуральной школы", идеологом которой был Белинский, Дружинин утверждал, что она не верна действительности, так как стремится к изображению исключительно отрицательных, теневых сторон. "Мы не хотим тоски,- писал он,- не желаем произведений, основанных на болезненном настроении духа" и развившихся в результате преобладания "сатирического элемента" в литературе "последних лет" ("Современник", 1850, т. XXI, No 5, отд. VI, с. 80). Следовавший этим рекомендациям Авдеев в результате пришел к идеализации жизни помещиков-тунеядцев, а "это,- убежден Чернышевский,- не дело истины и поэзии".
   Полемика с Дружининым на материале сочинений Авдеева предшествовала глубоко аргументированной защите Чернышевским идей Белинского, осуществленной на страницах "Очерков гоголевского периода русской литературы".
  
   1 "Варинька. Повесть Ивана Васильича". "Я. Записки Тамарина. Тетрадь первая", "Я. Записки Тамарина. Тетрадь вторая и последняя" опубликованы в "Современнике" в 1849 г. (т. XVII, No 9) и 1850 г. (т. XIX, No 1,2).
   2 Чернышевский, повторяя суждения Белинского о "Герое нашего времени" (см.: Белинский, т. IV, с. 262-264), имеет в виду замечания рецензента "Отечественных записок" (1850, No 12, отд. VI, с. 130). "К сожалению,- говорилось в этом журнале,- талант г. Авдеева устремился по ложной дороге в "Записках Тамарина", одного из многочисленных потомков Печорина. Автор упустил из виду силу времени", в Тамарине выставлено "бледное подобие того образа, который утратил в настоящее время некогда обаятельное значение"; Авдеев "смотрит с непонятным подобострастием на таких людей, как "Тамарин с братиею", "здесь герой выходит на сцену из подражания с картонным мечом и манией величия: он не только герой "безделья"... но и герой "претензий" и обнаруживает литературные претензии в самом авторе".
   Дружинин иначе оценивал лермонтовского героя и позицию Авдеева: "Печорин есть лицо художественно очертанное, лицо верное действительности, существо страждущее и умное, эффектное, отчасти театральное, но ни мало не грандиозное и превышающее толпы своею головою, как воображает его и поныне большинство русских читателей. Нельзя не подосадовать, что г. Авдеев, как видно по лицу его героя, вполне разделяет сказанный предрассудок читателей - без этого ему бы не пришло в голову олицетворить в своем Тамарине фальшивую грандиозность Печорина" ("Современник", 1849, т. XVII, No 10, отд. V, с. 317). Высказанный в 1849 г. Дружининым взгляд на Печорина был впоследствии вполне усвоен Авдеевым - об этом свидетельствует выписанный Чернышевским ниже отрывок из авторского предисловия к роману в издании 1853 г.
   3 Речь идет о В. Г. Белинском, который писал, например, в рецензии 1841 г. на "Героя нашего времени": "Печорин - как современное лицо - Онегин нашего времени" (Белинский, т. V, с. 453). Та же мысль повторена в восьмой статье о Пушкине (см.: там же, т. VII, с. 447, 469).
   4 Роман в издании 1853 г. состоял из двух частей, каждая из которых включала по две главы: I. "Варинька (рассказ Ивана Васильича)", II. "Тетрадь из записок Тамарина", III. "Тетрадь из записок Тамарина (окончание) ", IV. "Иванов (посвящается друзьям К*)". Повесть "Иванов" до 1853 г. нигде не печаталась.
   5 Чернышевский имеет в виду советы Дружинина. "Столкните Печорина с мужчиной или женщиной, равной ему по характеру, уму и гордости,- писал Дружинин в 1849 г.,- сведите его с высшим организмом (потому что в самом Печорине нет ровно ничего необъятно высокого), и перед вами раскроется целый ряд сцен, бездна действия, тьма новых психологических наблюдений", именно так и поступил Авдеев, развенчивая Тамарина в повести "Иванов".
   6 Объяснением (или, скорее, оправданием) Чернышевский называет следующее место из авторского предисловия Авдеева, в котором тот пытался возражать своим критикам: "...гораздо менее справедлив другой высказанный мне упрек, что я увлекся моим героем и описывал его с любовью, которой он не заслуживает. Нет, я не увлекся им, потому что разоблачил его из того ложного наряда, в который он эффектно драпировался; я показал ложь этой драпировки ему самому и тем, которые простодушно верили ей, но я описывал его с любовью, как люблю всех добрых лиц моих рассказов" ("Роман и повести Михаила Авдеева", т. I. СПб., 1853, с. V).
   7 Дорогостоящий инструмент петербургской фабрики Иоганна Вирта.
   8 "Мулла Hyp" и "Аммалат-Бек" - повести А. А. Бестужева-Марлинского. О том, что повесть А. Котляревского "Крымские цыгане" - подражание произведениям Марлинского, писал рецензент "Современника" (1854, т. XLIII, No 1, отд. IV, с. 31). Возможно, автором этой рецензии был Дружинин (см.: В. Боград. Журнал "Современник", 1847-1866. Указатель содержания. М.-Л., 1959, с. 517).
   9 Чернышевский почти повторяет отзыв Белинского о стихотворениях В. Бенедиктова: "...изысканность выражения, доходящая до уродливости и чудовищности" (Белинский, т. VI, с. 493).
   10 "Чернец" (1824) - поэма И. И. Козлова, Белинский находил в ней подражание поэме Байрона "Гяур" (см.: там же, т. V, с. 70),
   11 Н. И. Греч приводит следующее высказывание А. Ф. Мерзлякова о сочинениях Я. Б. Княжнина: "Он подражал всем французским трагикам вместе, или лучше, переводил из них... Почти ни один план, ни один характер, ни один монолог не принадлежит ему" (Н. И. Греч. Опыт краткой истории русской литературы, СПб., 1822, с. 206).
   12 Отзыв об "Огненном змие" содержался в статье П. В. Анненкова "По поводу романов и рассказов из простонародного быта" ("Современник",

Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
Просмотров: 411 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа