Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Фельетоны, Страница 11

Ильф Илья, Петров Евгений - Фельетоны


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

строгость там, где нужна простая деловитость, сухость там, где нужна внимательность, и беспардонность там, где нужно уважение к жителю социалистической страны. Ему легче всего отнестись к обслуживаемому человеку как к лицу подозреваемому, окружить его наибольшим количеством всевозможных формальностей и свою плохую работу свалить на него. Он, мол, и недисциплинированный, он и правил не хочет исполнять, он и вообще мешает работать.
   Это встречается не только в быту, это было и в искусстве.
   Когда режиссер изготовлял дрянной фильм, где обсосанные двадцатью консультантами благонамеренные герои совершали взвешенные на аптекарских весах положительные поступки, где черствые, неестественные юноши скучно ликвидировали некий прорыв и бездарно достигали своего хрестоматийного счастья, а зритель на этот фильм упорно не ходил, тогда и режиссер, и его директор поднимали ужасный крик:
   - Вот видите, не ходят на идеологические фильмы! А почему? Потому что зритель у нас невыдержанный, чуждый, ни черта не понимает в искусстве. Ему подавай Монти Бенкса.
   История обычная - зритель брался киночиновниками под подозрение. Мы хорошие и талантливые, это он плохой, мещанский и недоросший.
   А вот у "Чапаева" почему-то оказались замечательные зрители. Миллионы зрителей, вполне доросших, идеологически выдержанных, хорошо разбирающихся в искусстве, революционных в душе и советских во всех своих делах.
   Это те самые люди, которые протестуют против безмятежных тумб, извращающих советские законы и традиции, против их комариных укусов, надоедливых и противных.
  
   1934
  
   Безмятежная тумба. - Впервые опубликован в газете "Правда", 1934, No 330, 1 декабря.
   Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, т. III, "Советский писатель", М. 1939. В этом издании фельетон ошибочно датируется 1935 годом.
   Фельетон дал название сборнику рассказов и фельетонов Ильфа и Петрова.
  
  

КИПУЧАЯ ЖИЗНЬ

  
   Журналы бывают толстые и тонкие.
   Но это только в теории. На самом деле тонких уже давно нет. Они закрылись. Подписчикам обещали вернуть деньги, но не вернули. (Согласитесь, было бы просто бесхозяйственностью разбрасывать деньги направо и налево.)
   Итак, остались толстые. Среди них есть более толстые и менее толстые. И чем тоньше толстый журнал, тем многочисленнее его редколлегия. В самом тонком толстом количество членов редколлегии достигает двадцати человек. Если бы этих людей собрать вместе, то получилась бы внушительная демонстрация, так сказать, боевой смотр литературных сил.
   Но разве их соберешь! Их невозможно собрать. Большинство из них вообще не знает, что состоит в членах, а меньшинство к литературе никакого отношения не имеет, литературы не любит и занято на хозяйственной и профсоюзной работе. Тем не менее редколлегии разрастаются, и скоро уже вместо заседаний надо будет применять более совершенные методы собирания людей в одну кучу: "Объединенную конференцию членов редколлегии журнала "Всюду жизнь", или "Всесоюзный слет членов и кандидатов редколлегии журнала "Критик на стреме". Собираться можно в филиале Большого театра или в зале консерватории, только не в малом, а в том, который побольше, там, где портреты розовощеких композиторов в ермолках и париках.
   В чем же дело? Почему существуют редколлегии, которые ничего, собственно, не делают и, скажем откровенно, совсем не нужны трудящемуся человечеству?
   Редколлегия превращается в громадное учреждение, потому что при ее составлении не желают никого обидеть. Она создается по такому же принципу, по какому составляется любой литературный президиум.
   В коллегию обязательно входят:
   1. Один ведущий писатель (лучше два ведущих или три; было бы, конечно, еще лучше человек семь ведущих, но столько не наберешь, нету).
   2. Три ведущих критика.
   3. Один неведущий критик.
   4. Один завидущий критик (чтоб не обиделся).
   5. Процент женщин.
   6. Процент нацменов.
   7. Процент братских писателей.
   8. Процент оборонных писателей.
   9. Процент беспартийных дарований.
   10. Процент бывших рапповцев (чтоб не обиделись).
   11. Представитель Оргкомитета (чтоб присматривал за бывшими рапповцами насчет групповщины).
   12. Один писатель, недавно сброшенный со щита (он же тайный эмиссар бывших рапповцев, чтоб наблюдал за представителями Оргкомитета).
   13. Процент детских писателей.
   14. Один ведущий поэт с двумя приспешниками.
   15. Один бывший внутрирапповский попутчик. А дальше идут уже странности, сон, бред:
   16. Тов. Ошейников (Стройнадзор).
   17. Тов. Мизерник (Книгосбыт).
   18. Тов. Клемансон (Мосоргвывод).
   Все это так тонко обдумано, так внимательно учтены все литературные интересы и нюансы этих интересов, что, казалось бы, работа редколлегии должна принести грандиозные плоды. Но все ухищрения пропадают даром. Никакие такие особенные плоды не вызревают.
   Члены редколлегии и не думают собираться. Они до такой степени привыкли к этой многолетней фикции, что им и в голову не приходит принять свое назначение всерьез.
   Однако, если их не включают в члены, они очень сердятся, принимают меры, хлопочут, даже плачут. Они обидчивы, как артисты летней эстрады.
   И чтоб с ними не связываться, не вести лишних разговоров, их включают в различные списки. Таким образом, во всех толстых журналах существует почти одно и то же литературное начальство с небольшими вариациями: вместо одного завидущего критика иногда бывают два; иногда процент детских писателей бывает недостаточен, - например, вместо полутора процента детских включают только полпроцента (это дает возможность детским писателям поднять крик о том, что их затирают взрослые писатели в союзе с оборонными). А иногда забывают т. Клемансона (Мосоргвывод), и он попадает не в двенадцать редколлегий. а только в восемь.
   И вечером бледный Клемансон (Мосоргвывод), сидя за чаем с женой, говорит хриплым голосом:
   - У меня есть враги. Это штуки Мизерника.
   И он долго рассказывает жене о подлостях Мизерника (Книгосбыт).
   Если к этому добавить, что ответственный редактор, как правило, не является ни взрослым писателем, ни детским, ни оборонным, ни женским, что он не пишет стихов, не сочиняет критических статеек, никогда не ходит в свою редакцию, а дома снимает телефонную трубку, чтобы к нему никак нельзя было дозвониться, что он к искусству вообще относится отрицательно, - то, как говорится, во весь рост встает вопрос о том, кто же все-таки делает журнал. Журнал-то ведь выходит. Раз в четыре месяца, но выходит ведь.
   Журнал делает молодой человек, начинающим технический работник.
   В первый год своей деятельности он еще очень скромен, смотрит на писателей расширенными глазами, носит ковбойку с открытой грудью и штаны с велосипедными браслетками на щиколотках. От него еще пахнет фабзавучем, и он с почтением произносит слова: гранки, боргес, рамка, шмуцтитул, колонцифра.
   К началу второго года у него на шее появляется галстук из универсального базара, писатели уже угощают его папиросами, и он звонким голосом кричит в телефон:
   - Возьмите Гладкова на шпоны, тысячу раз вам говорил! Никулина оставьте в загоне, не входит. Ничего! Он уехал в Кисловодск, не узнает. Да, и не забудьте вставить в список сотрудников Ошейникова и обязательно инициалы поставьте - М.И. А то он обижается.
   Покуда молодой человек еще руководится чисто техническими соображениями, но на третий год деятельности ему приходится самому приглашать авторов, читать рукописи и давать ответы, потому что если это не сделает он, никто этого не сделает и журнал механически закроется. Это было бы еще полбеды. Но тогда он, молодой человек, потеряет службу. А это уже не годится.
   И в то время как сброшенный со щита интриган вступает в беспринципный блок с двумя ведущими критиками и процентом женщин против завидущего критика, объединившегося с бывшим внутрирапповским попутчиком и процентом беспартийных дарований, в то время как Клемансон (Мосоргвывод), прикрываясь именами ведущих писателей, тихо добивает Мизерника (Книгосбыт) и Ошейникова (Стройнадзор), - молодой энтузиаст типографского дела принимает на себя всю полноту власти в редакции.
   Теперь на нем сиреневый костюм. Молодыми зубами он грызет мундштук вишневой трубки и кричит голосом леопарда:
   - Слабо! Не пойдет! Надо короче! Учитесь у Габриловича. Фигура Перловского у вас получилась неубедительной. Нам нужен социалистический реализм, а у вас поздний романтизм. Да, заходите, конечно. Только не в пятницу. В пятницу я на даче.
   Как будто все.
   Есть еще одно соображение, но какое-то оно слишком уж оригинальное, неожиданное, - кажется, даже неприличное:
   - Не нужен ли толстому журналу редактор? Чудный взрослый редактор, такой редактор, который приходит в свой журнал утром, который уходит вечером, который работает так, как работают тысячи директоров заводов. Пусть сам читает рукописи, пусть сидит с карандашом в руках, правит, говорит с авторами об их произведениях, пусть, черт возьми, обожает литературу. пусть жить без нее не может, пусть обливается слезами радости, найдя новый талант, пусть ищет эти таланты и ко всему этому пусть будет ответственным.
   В конце концов писателю не так уж много нужно.
  
   1934
  
   Кипучая жизнь. - Впервые опубликован в книге "Парад бессмертных", издание "Правды", М. 1934, (Б-ка "Крокодила"). Сборник имел подзаголовок: "Художественно-оптимистический альманах "Крокодила", посвященный съезду писателей вообще и литературе и ее последствиям в частности. Составлен по наблюдениям, первоисточникам, а также по слухам".
   Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, Т. III, "Советский писатель", М. 1939. В этом издании и в сборнике "Как создавался Робинзон", "Советский писатель", М. 1935, фельетон ошибочно датируется 1935 годом.
  
  

РОССИЯ-ГО

  
   Сказать правду, русские белые - люди довольно серые. И жизнь их не бог весть как богата приключениями. В общем, живут они в Париже, как в довоенном Мелитополе. Это не так уж легко - устроиться в Париже на мелитопольский манер. Но они сумели, не поддались губительному влиянию великого города, устояли, пронесли сквозь испытания и бури все, что там полагается проносить.
   Есть даже две газеты. Ну что же, в любом уездном городке тоже было по две газеты. Одна называлась, примерно, "Голос порядка" и делалась людьми, близкими к кругам жандармского управления, другая была обычно безумно левая, почти якобинская, что не мешало ей, однако, называться весьма осторожно - "Местная мысль". Это был отчаянный рупор городской общественности. Не столько, конечно, общественности, сколько владельца местного конфекциона мужского, дамского и детского платья или каких-нибудь мыловаров, объединившихся на почве беззаветной и беспринципной любви к прогрессу.
   Значит, есть две газеты: "Возрождение", так сказать, "Ля Ренессанс" и "Последние новости", так сказать, "Ле дерньер нувелль".
   Казалось бы, обоим этим печатным органам давно следует объединиться, назвавшись, как это ни покажется обидным нашим автодоровцам, "За рулем", потому что читают их преимущественно шоферы такси - эмигранты - на своих стоянках.
   Но этого никогда не будет.
   Газеты непримиримы. Никогда прямолинейный "Голос порядка" не опозорит себя соглашением с "Местной мыслью", мягкотелой и грязно-либеральной.
   Разногласие ужасно велико. Идейные позиции подняты на неслыханную принципиальную высоту. Кипит борьба, печатаются сенсационные разоблачения. И потрясенные белые шоферы в волнении давят на парижских улицах ни в чем не повинных французских рантье.
   А спор вот из-за чего.
   "Последние новости" заявили, что генерал Шатилов никакой не генерал, а полковник и генеральский чин возложил на себя сам, без посторонней помощи.
   "Возрождение" заволновалось. Это что же такое? Большевистская самокритика?
   Нет, генерал! И не сам на себя возложил, а на него возложили. И есть документы и свидетели. Но документов "Возрождение" почему-то не предъявило и свидетелей не показало.
   В дело впутался Деникин.
   "Милостивый государь, господин редактор. Позвольте через посредство вашей уважаемой газеты..."
   Одним словом, конечно, не генерал. Вылитый полковник.
   Но "Возрождение" притащило какого-то своего бородача. Он весь был в лампасах, эполетах и ломбардных квитанциях на заложенные ордена. Глаза его светились голодным блеском.
   "Милостивый государь, господин редактор. Позвольте через посре..."
   Лампасы утверждали, что своими глазами видели, как Шатилова производили в генералы. И они клялись, что это было волнующее зрелище. Даже солдатики, эти серые герои, якобы плакали и якобы говорили, что за таким генералом пойдут куда угодно, хоть в огонь, хоть в воду, хоть в медные музыкантские трубы.
   Драка на кухне разгоралась.
   - Не генерал, а полковник!
   - Нет, не полковник, а генерал!
   - Не только не генерал, но и георгиевский крест сам на себя возложил.
   - Ничего подобного! Генерал - и с крестом!
   - Нет! Без креста - и полковник!
   - Сам полковник!
   - От полковника слышу!
   "Позвольте через посредство вашей уважаемой газе..."
   - Нет, уж вы позвольте через посредство...
   Приводили статуты, постановления георгиевской думы, приносили какие-то справки от воинских начальников, дышали гневом и божились.
   И об одном только забыли. Никаких статутов нет, и о георгиевской думе никто на свете не помнит, и чертовых воинских начальников не существует, и все вместе с клоунскими лампасами и эполетами - давно забытая и никому не нужная труха, дичь, многолетний сон.
   Как ни различны идеалы борющихся сторон (Полковник! Нет, генерал!), тон у них совершенно одинаковый - жалобный и болезненно обидчивый. Ничто им на земле не мило, все им не нравится, даже не ндравится.
   "В Париже суровая зима. 6 градусов мороза".
   И сразу на лице брезгливая улыбка.
   - Ну какая же это зима! Разве это зима? Вот у нас была зима. Это была зима!
   "В течение пяти часов полиция не могла разогнать разбушевавшихся демонстрантов".
   Болезненная гримаса.
   - Ну кто ж так разгоняет? Разве так разгоняют? Вот у нас разгоняли так разгоняли!
   Длительная, скрипучая, бесканифольная ноющая нота висит над Парижем. Не нравится, ну, понимаете, ничто не нравится.
   "Кантор Шапиро в зале мэрии 19-го аррондисмена прочтет доклад "Самодержавие, православие и народность". Вход бесплатный. На покрытие расходов 3 франка с человека".
   Никто не пришел. Не покрыл кантор своих расходов по самодержавию.
   Проклятое невезенье! Нет на земле счастья, нету!
   Вдруг счастье привалило. Бунин получил Нобелевскую премию. Начали радоваться, ликовать. Но так как-то приниженно и провинциально ликовали, что становилось даже жалко.
   Представьте себе семью, и небогатую притом семью, а бедную, штабс-капитанскую. Здесь - двенадцать незамужних дочерей и не мал мала меньше, а некоторым образом бол бола больше.
   И вот наконец повезло: выдают замуж самую младшую, тридцатидвухлетнюю. На последние деньги покупается платье, папу два дня вытрезвляют, и идет он впереди процессии в нафталиновом мундире, глядя на мир остолбенелым взглядом. А за ним движутся одиннадцать дочерей, и до горечи ясно, что никогда они уже не выйдут замуж, что младшая уедет куда-то по железной дороге, а для всех остальных жизнь кончилась.
   Вот такая и была штабс-капитанская радость по поводу увенчания Бунина.
   Вместе с лауреатом в Стокгольм отправился специальный корреспондент "Последних новостей" Андрей Седых.
   О, этот умел радоваться!
   Международный вагон, в котором они ехали, отель, где они остановились, белая наколка горничной, новый фрак Бунина и новые носки самого Седых были описаны с восторженностью, которая приобретается только полной потерей человеческого достоинства. Подробно перечислялось, что ели и когда ели. А как был описан поклон, который лауреат отвесил королю при получении от него премиального чека на восемьсот тысяч франков! По словам Седых, никто из увенчанных тут же физиков и химиков не сумел отвесить королю такого благородного и глубокого поклона.
   И снова - что ели, какие ощущения при этом испытывали, где ели даром и где приходилось платить, и как лауреат, уплатив где-то за сандвичи, съеденные при деятельном участии специального корреспондента "Последних новостей", печально воскликнул: "Жизнь хороша, но очень дорога!"
   Но вот событие кончилось, догорели огни, облетела чековая книжка, начались провинциальные парижские будни.
   "Чашка чаю у полтавских кадетов. Рю такая-то. Остановка метро Клиши. Вход бесплатный. На покрытие расходов 3 франка".
   Ну и что же? Чай выпили, чашку украли. Расходов не покрыли. И вообще перессорились за чашкой. Одни кадеты говорили, что большевиков должны свергнуть иностранцы, другие, - что большевики неизбежно свергнут себя сами, и тогда они, пятидесятилетние полтавские кадеты, поедут в Полтаву кончать кадетский корпус и заодно наводить порядок.
   Люди с кряхтеньем переворачиваются на другой бок. Многолетний сон продолжается.
   В Париже - зима, а у серых белых - невыносимая летняя клязьминско-парголовская скука. Правда, одно время спасало чудовище озера Лох-Несс.
   О чудовище писали с трогательным постоянством каждый день. Оно появилось в шотландском озере и там обитало. Оно было очень большое, страшное, горбатое, допотопное и выходило на сушу, чтобы есть баранов, а затем играть при лунном свете. К людям чудовище относилось недоверчиво, особенно к журналистам, и при виде их с шумом погружалось в воду.
   Все попытки рассмотреть чудовище поближе ни к чему не привели. Оно немедленно с шумом погружалось в воду.
   Молчаливый сговор редактора со своими читателями продолжался долго. Всем было понятно, что приключения чудовища - это детские враки, но надо же как-нибудь развлекаться! Однажды пастор Твид прогуливался по живописным берегам озера Лох-Несс. Вскоре в мутном лунном свете глаза его различили неясные и громадные очертания чудовища. Неустрашимый пастор постепенно сделал несколько шагов вперед, но было уже поздно. Чудовище озера Лох-Несс с шумом погрузилось в воду.
   Через два месяца шумов, всплесков и погружений пришлось перейти на новую тематику, перестроиться. "Возрождению" помогло необыкновенное и счастливое стечение обстоятельств. На заброшенных фортах Брест-литовской крепости появилась тень великого князя Николая Николаевича. Она тяжко вздыхала и смотрела в бинокль на Запад. (Мы знаем, куда смотрела тень. Она смотрела в сторону озера Лох-Несс.) Спугнутая.людьми, тень с шумом погрузилась...
   Кроме домашней склоки по поводу чинов и орденов, кроме общественных чашек чаю и подозрительных ихтиозавров, есть главная тема - Совдепия. (С маниакальным упорством пишут до сих пор: "Совдепия", а не Советский Союз, "большевицкий", а не большевистский - так выходит как-то обиднее.)
   Итак, Совдепия.
   О, здесь писать можно совершенно просто!
   Землетрясение в Ленинакане! Ха-ха-ха! Без крова осталось десять тысяч человек! Ха-ха!
   В Каспийском море оторвавшаяся льдина унесла в открытое море шестнадцать рыбаков. Судьба их, ха-ха, неизвестна.
   Ха-ха-ха! Большой пожар в Пензе. Объятые пламенем жильцы, хи-хи, погибли.
   Железнодорожная катастрофа в Совдепии. Первый вагон буквально сплющило. Хо-хо-хо!
   Но не все же пожары, бури и толчки в девять баллов. Печально, но Советы имеют достижения. Скрыть это невозможно, но можно оформить по-своему, подать не на той сковородке.
   Вот статья о советских парашютистах.
   Да, они прыгают. И поставили мировые рекорды. Но отчего они прыгают? Оттого что жизнь плохая, с голоду прыгают.
   Честное слово, любимая газета "Ля Ренессанс" напечатала большими буквами статью, смысл которой сведен к чудовищной сентенции горбуновского холуя - "от хорошей жизни не полетишь".
   Хочется скорее окончить фельетон, чтобы развязаться наконец с этим мрачным скопищем неудачников, злобных психопатов и просто откровенных мерзавцев.
   Остается политическая позиция.
   "Ле дерньер нувелль" полагается главным образом на чудо. Беспрерывно слышится бормотанье:
   - Революция приведет к эволюции, эволюция к контрреволюции. И все будет хорошо!
   "Ля Ренессанс" хочет действовать немедленно. У нее объявился новый дружок:
   - Пресветлый батюшка, царь-микадушко, мы твои детушки, самурайчики Семенов с Гукасовым. Нам много не надо. По нескольку тысяч га на человека и небольшое государство со столицей в Чите, какая-нибудь там Россия-Го, с японизацией алфавита. А гимн можно составить очень быстро. Текст взять из "Жизни за царя", а музыку дать из "Мадам Батерфляй". Будет хорошо и патриотично.
   Одним словом, пронесли сквозь бури и испытания все, что полагается проносить. Устояли.
  
   1934
  
   Россия-Го. - Впервые опубликован в сборнике И.Ильфа и Е.Петрова "Директивный бантик" (Б-ка "Огонек"), Журнально-газетное объединение, М. 1934.
   Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, т. III, "Советский писатель", М. 1939.
   Название фельетона саркастически пародирует наименование марионеточного государства Маньчжоу-Го, образованного в 1932 году и державшегося на штыках японской оккупационной армии.
   В 1933 году авторы совершили поездку за границу по маршруту: Одесса, Стамбул, Пирей, Афины, Неаполь, Рим, Вена, Париж, Варшава. О своих впечатлениях они рассказали на вечере, устроенном "Комсомольской правдой" ("Штрихи современной Европы", "Комсомольская правда", 1934, No 41, 16 февраля). Некоторые впечатления от пребывания авторов в Париже легли в основу этого фельетона.
  
  

НА КУПОРОСНОМ ФРОНТЕ

  
   В квартире разгром. Вся мебель сдвинута на середину комнаты и покрыта газетами. Полы заляпаны известкой. Спотыкаясь о помятые ведра с купоросом, бродит растерянный хозяин. Дети перепачканы краской и безумно галдят.
   - Что случилось? - спрашивает гость.
   - Что случилось? - замогильным голосом говорит хозяин. - Случилось то, что мы гибнем. Погибаем. Все кончено.
   Но, видимо, еще не все кончено. Дыхание жизни еще клокочет в груди страдальца. Он неожиданно подымает иссохшие руки к пятнистому потолку и страстно декламирует:
   - О, зачем, зачем я решился на этот ужасный шаг! А так было хорошо, такая разворачивалась нормальная семейная жизнь! Помнишь, Лена, еще недавно, каких-нибудь две недели назад... Мы пили чай по вечерам. Я отдыхал в этом кресле. Наши милые чистенькие дети беспечно резвились в коридоре. А теперь...
   - Что же все-таки произошло?
   - Маляры! - говорит хозяин, обводя комнату блуждающим взглядом.
   При этом слове жена начинает плакать, из коридора доносится грохот и сейчас же вслед за ним радостный вой юного поколения. Упала стремянка.
   - Видишь, - сквозь слезы говорит жена, - надо было нанять того тихого старичка, который красил двери у Кирсановых. Он бы в два дня все сделал.
   - Тихого старичка? - взвизгивает хозяин. - Этого садиста?
   Тут начинается такая перепалка, что гость живо откланивается и уходит. Ему уже ясно, в чем дело.
   Произошло то, что происходит всегда с теми оригиналами, которые решают произвести в квартире небольшой, выражаясь официально, текущий ремонт.
   Где таятся маляры, где их искать, к кому обращаться? Ничего не известно! В таких случаях расспрашивают знакомых или просто подстерегают маляров на улице. Если повезет, то уже на третий-четвертый день хорошо организованной слежки (желательно разослать в разные концы города всех членов семьи) удастся встретить мрачную фигуру с кистью и ведром и при помощи посулов и грубоватой лести затащить ее к себе.
   Фигура неторопливо и значительно оглядывает объект работы и после долгого кряхтенья заявляет:
   - Что ж, купоросить надо. Без купоросу никак нельзя. Купорос, он действие оказывает. Кругом себя оправдывает. Тут, значит, если не прокупоросишь, колеру правильного не будет. А можно и не купоросить.
   - Так как же все-таки лучше? - подобострастно спрашивает наниматель. - С купоросом или без купороса?
   - Ваше дело, хозяйское. Одни любят с купоросом, другие без купороса.
   - Тогда на всякий случай прокупоросьте. А вот эту комнату я хотел бы выкрасить в желтый цвет, знаете, такой веселый, канареечный, солнечный.
   - Кроном, значит? - степенно говорит маляр. - Это можно. Возьмем, значит, кроном и покрасим. Кроном, значит, вот так возьмем и как есть покрасим. Кроном. Отделаем уж как полагается, хозяин.
   Другую комнату договариваются выкрасить в светло-зеленый цвет. При этом маляр произносит непонятную речь о каком-то стронции, который тоже свое действие оказывает и кругом себя оправдывает.
   Переговоры длятся часа два. Бесконечно повторяется одно и то же. Маляр, задрав голову, подолгу смотрит на потолок, будто ждет, что оттуда пойдет дождь, цокает языком и сокрушенно взмахивает руками.
   - Ну, кажется, все, - нервно говорит хозяин. - Во сколько же это обойдется?
   И тут начинается Художественный театр. Маляр закатывает получасовую качаловскую паузу. У хозяина начинает щемить сердце.
   - Вот карточки отменили, - говорит наконец маляр.
   - И очень хорошо, - оживляется хозяин. - Какая же будет цена?
   - Что ж, сделаем как следует. Значит, с твоимкупоросом?
   - Как с моим купоросом? Где же я вам возьму купорос?
   - Этого мы, маляры, не знаем.
   И все начинается сначала. Маляр опять бродит из комнаты в комнату, вздыхает, мекает, хмыкает, чешется. В конце концов выясняется, что он все может достать - и проклятый купорос, и крон, и белила, и даже загадочный стронций.
   Но вот он называет цену. Триста рублей. Цена ни с чем не сообразная, неестественная, глупая, обидная. Идет длительный базарный, азиатский торг. Попутно выясняется, что маляр может работать только по вечерам.
   Хозяин соглашается на все. По вечерам так по вечерам, двести пятьдесят так двести пятьдесят. Только бы поскорее. Надоели грязные стены, трещины, моль, вся эта чертовщина.
   Ночью семья работает: стаскивают в одно место мебель, снимают со стен картинки и портреты предков, связывают вещи в узлы. Завтра должен явиться маляр ровно в шесть часов вечера.
   Но его нет ни в шесть, ни в семь, ни в десять. Он не приходит. В эту ночь семья спит на узлах.
   Зато на другой день маляр появляется вовремя и приводит с собой еще трех мастеров - двух стариков и мальчика. Мальчик, как и остальные, в забрызганных мелом сапогах и громадном ватном пиджаке (спинжаке). Он тоже хмыкает, мекает и неясно выражается насчет благотворного действия купороса.
   Весь этот трудовой коллектив снимает пиджаки и рассаживается на перевернутых ящиках и ведрах посреди комнаты. Мастера пьют чай и поглядывают на потолок. Потом потихоньку и стройно начинают петь:
   Эх вы, слуги, мои слуги,
   Слуги верные мои!
   Степная удаль и тоска слышатся в этой старинной разбойничьей песне. И сразу начинает казаться, что нет никакого Днепрогэса, что ничего не произошло, что нет ни метро, ни авиации, ни замечательных колхозов, что в квартире разыгрывается какая-то сплошная хованщина, XVIII век, а может быть, даже XVI.
   Напившись чаю и напевшись вдосталь, мастера надевают пиджаки, снова их снимают и снова надевают. После этого они берут у хозяина двадцать пять рублей на приобретение крона и уходят. А мальчик остается купоросить. При этом он сразу же разбивает стекло книжного шкафа и прожигает каким-то неизвестным веществом малиновое сукно на письменном столе.
   - Ты что, с ума сошел? - кричит хозяин.
   - Купорос, он колеру не любит, - бормочет ужасное дитя. - Он свое действие оказывает, осадку дает.
   - Это бред! - говорит хозяин.
   И он прав, начинается бред.
   В разрушенную квартиру маляры больше не возвращаются. Очевидно, они удовлетворены полученным задатком.
   Три дня несчастная семья на что-то надеялась. Потом знакомые рекомендуют некоего Вавилыча, кристального старика.
   Кристальный старик приходит, с хватающей задушу медлительностью осматривает комнаты и берется сделать работу со своей олифой и кроном - все за двенадцать рублей. Тут же выясняется, что почтенный старец смертельно пьян и за свои слова отвечать не может. Его с трудом выводят.
   Проще всего было бы расставить мебель по местам и жить, как жили. Но этого сделать уже нельзя. И стены и потолки вымазаны какой-то дрянью.
   Приводят еще одного мастера. Он тоже детально договаривается обо всем, входит во все мелочи, но в конце разговора присовокупляет, что начать работу сможет только через месяц, так как уезжает в деревню на праздники.
   И зачем он, собственно, приходил и потерял целый вечер на разговоры и чесание подмышек - непонятно. На кухне рыдает хозяйка.
   - Неправильно сделали, - говорят бессердечные знакомые. - Вот когда те трое с мальчиком приходили, надо было их запереть и не выпускать из квартиры, пока не кончат работы.
   - Если бы я знал! - вопит страдалец. - Ах, если бы я знал! Уж я бы их...
   Его утешают. Ему рассказывают интересные истории о печниках, о плотниках, о водопроводчиках, о перевозчиках мебели, о всей этой касте подпольных полукустарей, полуспекулянтов с топорами, клещами и малярной кистью.
   И стиль их работы, и способы их найма, и все их разговоры полностью сохранились со времен боярской Руси.
   Они могли сохраниться только потому, что у нас, собственно, никто не занимается ремонтом квартир. Есть организации, которые строят сразу по сто домов; есть организации, которые воздвигают целые города, но нет простой конторы, где можно заказать побелку потолка, перетирку и окраску стен, переборку паркета, новое стекло нужного размера, дверь, шпингалет; нет конторы, где можно было бы по вкусу выбрать краску или обои; конторы, где есть специалисты, гарантирующие качество работы и сдачу ее в срок.
   Такая контора должна быть своего рода строительным магазином. Работа строительных магазинов будет великолепно окупаться, и за несколько месяцев, оставшихся до весны, этого благоухающего и светлого квартала ремонтов и починок, их надо организовать в возможно большем числе.
   Вы только подумайте! Сейчас легче попасть на прием к одному из лучших в мире специалистов по сердечным болезням, чем найти маляра. Профессор вас примет через две недели после записи, но уж примет точно в назначенный день и час, а за маляром можно гоняться месяц. И происходит это не потому, что профессоров-сердечников много, а маляр один, а потому, что врачебная помощь людям у нас организована, строительной же помощи не существует.
   Все рассказанное основано на большом количестве проверенных фактов путем опросов и расследований.
   А теперь разрешите, так сказать в порядке ведения собрания, высказаться по личному вопросу. Он тоже, впрочем, имеет общественное значение и иллюстрирует бедственное положение на купоросном фронте.
   Жили мы тихо, мирно, писали романы, повести, рассказы и пьесы. Вдруг прошлой весной приходит бумажка от родимой организации, от Союза писателей.
   "Не хотите ли произвести ремонт своей квартиры? Ремонт будет, разумеется, произведен за ваш счет, но, разумеется, под нашим наблюдением, из лучших материалов и в железные сроки".
   Очень приятно было читать такой документ. Мы оставили на время сочинение романов, повестей, рассказов и пьес, побежали в Союз и выразили свою признательность и согласие на производство ремонта. Главное, радовало сознание того, что о тебе кто-то заботится, кто-то тебя лелеет.
   И точно. Через несколько дней пришел молодой человек с рулеткой, произвел разного рода обмеры, что-то умножал, делил и складывал, а в заключение сказал, что вскоре будет составлена смета, а за ней начнутся и строительные работы.
   Засим довольно быстро прошли три месяца, никто не приходил ремонтировать квартиры. Наступила осень. Пушкин, например, любил осень. Но, разумеется, и он не считал это время наиболее удобным для производства ремонта своего дома в селе Михайловском. Мы снова оставили сочинение романов и побежали в Союз. Там уже прибавилось несколько новых фанерных перегородок и конторских столов, но все-таки нужного человека мы нашли.
   Он долго смотрел на нас затуманенным взглядом и наконец сказал:
   - Значит, вы просите сделать ремонт?
   - Да нет, мы ничего не просим. Вы сами предложили.
   - Ах, мы предложили? Да, да, верно. Но эта идея уже механически отпала. Мы, товарищи, отказались от этой идеи.
   - Почему же вы не сообщили? Мы ждали все лето.
   - Нет, нет, товарищи, эта идея отпала.
   Ну что ж, отпала так отпала. Обидно, конечно, оставаться на зиму в потрепанных квартирах, но все-таки стен никто не купоросил, сукна не прожигал, жить можно.
   И вдруг недавно приходит новая бумажка от той же родимой организации, но уже не весенняя, а зимняя, суровая и даже нахальная.
   "Настоящим извещаю, что с вас причитается за составление сметы на ремонт 57 рублей столько-то копеек. В случае неуплаты дело будет передано в суд".
   Вот тебе на! Идея отпала, но мы почему-то должны за нее платить. Тут даже темный Вавилыч покажется кристальным стариком.
   Что ж, суд так суд. Любопытно будет встретиться перед лицом закона.
  
   1935
  
   На купоросном фронте. - Впервые опубликован в газете "Правда", 1935, No 17, 17 января.
   Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, т. III, "Советский писатель", М. 1939.
  
  

"М"

  
   В ближайшие дни многоопытные московские пассажиры - люди, испытавшие великие трамвайные страсти, закалившие свое тело и душу в битвах у автобусных подножек и в схватках с жадными грязными извозчиками, - спустятся в метро.
   Они увидят распределительные вестибюли - блестящие фойе метрополитена, со стеклянными кассами, широкие, превосходно освещенные коридоры и неожиданно громадные сияющие залы подземных станций.
   "Станция" - здесь слишком скромное слово. Это - вокзалы. Тринадцать вокзалов, одетых в мрамор, гранит, медь и разноцветные кафели.
   Вокзалы открываются необыкновенно эффектно - сверху, с высоты виадуков, откуда по широким лестницам вправо и влево спускаются на перрон пассажиры.
   Да и "перрон" здесь - слово, определяющее лишь назначение места, где люди садятся в поезд. Внешность его совсем не перронная. Это скорее дворцовая зала. Высота, чистота, блеск нежно-серых, или розоватых, или красных с прожилками колонн, ровный молочный свет строгих люстр, полированные стены.
   И в этом зале стоит поезд, верхняя половина которого цвета слоновой кости, а низ - светло-оливковый. Вагоны московского метро не имеют классов. Все они одного класса - высшего. Тут нет ни славословия, ни излишней очеркистской восторженности. Просто небольшой факт из жизни.
   Как же будут вести себя здесь наши старые знакомые, многоопытные москвичи, жертвы трамвая и своего собственного темперамента?
   Возможно, что на поверхности земли, где-нибудь на трамвайной остановке, они еще некоторое время останутся верны себе, будут по-прежнему ссориться и попрекать друг друга мягкой шляпой. Но даже и тут пойдут новые веяния:
   - Тоже шляпу надел. Тебе бы в метро ездить!
   Под землей же, несомненно, восторжествуют мягкость нравов, необыкновенная вежливость и даже радушие.
   - Не толкнул ли я вас локтем, бабуся?
   - Нет, нет, голубчик! Ведь ваш локоть от меня на целый метр...
   - Ну, все равно. Извините, бабуся.
   - Пожалуйста, пожалуйста. Могу и извинить, если вам это доставит удовольствие.
   - Очень, очень рад.
   - Да уж и я как счастлива. Ужасно приятно было познакомиться с таким милым молодым человеком.
   И, посылая друг другу воздушные поцелуи, они расстанутся. Бабуся сойдет в "Охотном ряду", а милый юноша поедет (ну, куда?) - конечно, в "Ленинскую библиотеку".
   И люди не только не будут набрасываться на соседа в очках с криком: "А еще очки надел", - а с лучезарной улыбкой будут говорить:
   - Ах, какие у вас очки прелестные! Чудная оправа! Под черепаху? Очень, очень красиво. Поздравляю вас с такими очками. Простите за беспокойство.
   А места будут уступать не только инвалидам, матерям с детьми до четырех лет, женщинам, предъявившим удостоверение о беременности. Будут уступать даже старухам. Да что там - старухам!
   - Садитесь, пожалуйста!
   - Что вы, что вы. Спасибо.
   - Нет уж, пожалуйста.
   - Сидите, сидите.
   - Ну, умоляю вас!
   - Могу и постоять. В конце концов я мужчина.
   - Мужчина-то мужчина, но возраст! Вы старше.
   - Какой уж там такой особенный возраст. Мне и всего-то двадцать девять лет.
   - А мне двадцать семь. Ага! Попались. На два годика меньше. Теперь вам не отвертеться, извольте сесть.
   Шутки шутками, а очень многим взрослым людям метро поможет ликвидировать свою культурную неграмотность.
   Может быть, пока строили метрополитен, у кого-нибудь и скребло на душе:
   - "Лучший в

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
Просмотров: 145 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа