Главная » Книги

Карамзин Николай Михайлович - О Богдановиче и его сочинениях, Страница 2

Карамзин Николай Михайлович - О Богдановиче и его сочинениях


1 2

/div>
   Богданович, угощая и веселя музыкою героиню во дворце Купидоновом, составил оркестр свой лучше Лафонтена и велел даже, весьма кстати, невидимо управлять им самому Аполлону; но жаль, что хор певиц его, хваля любовь, не повторил на русском языке следующей строфы гимна французского:
  
   Sans cet amour tant d'objets ravissants,
   Lambris dores, bois, jardins et fontains
   N'ont point d'appas qui ne soient languissans,
   Et leurs plaisirs sont moins doux que ses peines.
   Des jeunes cœurs c'est le suprЙme bien:
   Aimez, aimez - tout le reste n'est rien 1.
  
   1 Да, без любви уборы и венцы
   Надоедят и не спасут от скуки.
   К чему тогда фонтаны и дворцы?
   Всех их милей огонь любовной муки.
   Для юных - высшее блаженство в нем:
   Люби, люби - нет смысла в остальном (франц.). - Ред.
  
   В доказательство, что поэты, вопреки старинному злословию, умеют быть иногда скромными, и француз и русский не хотели описать первого свидания Душеньки с Амуром. Последний отделался от читателей приятною шуткою, говоря, что эта сцена осталась навеки тайною между супругами...
  
   Но только поутру приметили амуры,
   Что нимфы меж собой смеялись подтишком,
   И гостья, будучи стыдлива от натуры,
   Казалась между их с завешенным ушком.
  
   В изображении палат с их драгоценностями я люблю статую Душеньки...
  
   Смотря на образ сей, она сама дивилась;
   Другая статуя казалась в ней тогда,
   Какой не видывал никто и никогда.
  
   Черта прекрасная! Взята с французского ("elle demeura longtemps immobile, et parut la plus belle statue de ces lieux" {Она подолгу замирала на месте, похожая на самую прекрасную статую этого дворца. (Перевод с французского А. Смирнова. - Ред.)}); но, выраженная в стихах, более нравится... Люблю также разные живописные изображения Душеньки:
  
   В одном она, с щитом престрашным на груди,
   Палладой нарядясь, грозит на лошади,
   И боле, чем копьем, своим прекрасным взором.
   В другом видим перед нею Сатурна, который
   Старается забыть, что он давнишний дед,
   Прямит свой дряхлый стан, желает быть моложе,
   Кудрит оставшие волос своих клочки
   И, видеть Душеньку, вздевает он очки.
   А там она видна, подобней царице,
   С амурами вокруг, в воздушной колеснице,
   Прекрасной Душеньки за честь и красоту
   Амуры там сердца стреляют на лету;
   Летят великою толпою;
   Летят, поднявши лук, на целый свет войною;
   А там свирепый Марс, рушитель мирных прав,
   Увидев Душеньку, являет тихий нрав,
   Полей не обагряет кровью
   И наконец, забыв военный свой устав.
   Смягчен у ног ее, пылает к ней любовью.
  
   На третьей картине Зефир списывает с нее портрет; но, боясь нескромности,
  
   Скрывает в списке он большую часть красот;
   И многие из них, конечно, чудесами,
   Пред Душенькою вдруг тогда писались сами.
  
   Всего же более люблю обращение поэта к красавице:
  
   Во всех ты, Душенька, нарядах хороша:
   По образу ль какой царицы ты одета,
   Пастушкою ли где сидишь у шалаша,
   Во всех ты чудо света;
   Во всех являешься прекрасным божеством -
   И только ты одна прекраснее портрета.
  
   Просто и так мило, что, может быть, никакое другое место в "Душеньке" не делает в читателе столь приятного впечатления. Всякому хочется сказать сии нежные, прекрасные стихи той женщине, которая ему всех других любезнее; а последний стих можно назвать золотым. - Мы не пеняем автору, что он не хочет далее описывать Купидонова дворца,
  
   Где все пленяло взгляд
   И было бесподобно;
   Но всюду там умом
   Я Душеньку встречаю,
   Прельщаюсь и потом
   Палаты забываю.
  
   Но с палатами стихотворец забыл и хозяина; забыл, между портретами, упомянуть об его изображениях. Скрываясь от Душеньки, Амур должен был показаться ей хотя на картине. Лафонтен представил на обоях разные чудеса Купидоновы: например, ужасный хаос, приводимый его рукою в стройность...
  
   Que fait l'Amour? Volant de bout en bout,
   Ce jeune enfant, sans beaucoup de mystere.
   En badinant vous debrouille le tout,
   Mille fois mieux qu'un sage1.
  
   1 А что ж Амур? Над хаосом летя,
   И превзойдя уменьем и сноровкой
   Всех мудрецов, чудесное дитя
   Сумбур его распутывает ловко (франц.). - Ред.
  
   Как бы хорошо мог Богданович сказать это в русских стихах! Как бы хорошо мог, следуя Лафонтену, описать приступы любопытной Душеньки к невидимому Амуру и его отговорки, столь остроумные! "Necessairement je suis Dieu ou je suis Demon. Si vous trouvez que je suis Demon, vous cesserez de m'aimer ou du moins vous ne m'aimerez plus avec tant d'ardeur: car il s'en faut bien qu'on aime les Dieux aussi violemment que les hommes" {А это значит, что я либо бог, либо демон. Если ты считаешь, что я демон, ты должна находить меня отвратительным, а если бог, ты должна перестать любить меня или по крайней мере перестать любить меня с прежним пылом, ибо редко бывает, что богов любят так же страстно, как людей. (Перевод с французского А. Смирнова. - Ред.)}. Но поэт наш, как поэт, не любил закона и принуждения; хотел брать не все хорошее в образце своем, а что слегка и само собою попадалось ему в глаза -
  
   Любя свободу я мою,
   Как вздумается мне, пою.
  
   Довольно, что Богданович, проходя иногда мимо красот Лафонтеновых, щедро заменял их собственными и разнообразными. Умея быть нежным, забавным, он умел и колоть - даже кровных своих, то есть стихотворцев. Вводя Душеньку в Амурову библиотеку, он говорит:
  
   Царевна там взяла читать стихи;
   Но их читаючи как будто за грехи,
   Узнала в первый раз мучительную скуку
   И, бросив их под стол, при том зашибла руку.
   Носился после слух, что будто наконец
   Несчастных сих стихов творец
   Указом Аполлона
   Навеки согнан с Геликона;
   И будто Душенька, боясь подобных скук 1,
   Иль ради сохраненья рук,
   Стихов с неделю не читала,
   Хотя любила их и некогда слагала.
  
   1 Скука не употребляется у нас во множественном числе.
  
   Сей несчастный, согнанный с Геликона, был, конечно, не похож на Богдановича, которого Душенька с удовольствием могла бы читать даже и тогда, как он с пиитическою искренностию описывает лукавство ее в гибельную ночь любопытства. Злые сестры уговорили ее засветить лампаду во время сна Купидонова...
  
   Прекрасна Душенька употребила тут
   И хитрость и проворство.
   Какие свойственны женам,
   Когда они, дела имея по ночам,
   Скорее как-нибудь покой дают мужьям.
   Но хитрости ль ее в то время успевали
   Иль сам клонился к сну от действия печали:
   Он мало говорил, вздохнул,
   Зевнул,
   Заснул.
  
   Это напоминает один из славнейших стихов в Lutrin и стоит десяти прозаических страниц Лафонтена.
   В описании Душенькиных бедствий некоторые черты также гораздо счастливее у Богдановича; например, трогательное обращение его к жалкой изгнаннице:
  
   Умри, красавица, умри! Твой сладкий век
   С минувшим днем уже протек;
   И если смерть тебя от бедствий не избавит,
   Сей свет, где ты досель равнялась с божеством,
   Отныне в скорбь тебе наполнен будет злом,
   И всюду горести за горестьми представит.
   ...................................................
   К несчастию, тебя оставил Купидон.
   Твой рай, твои утехи,
   Забавы, игры, смехи
   Прошли, как будто сон.
   Вкусивши сладости, кто в мире их лишился,
   Любя с любимым разлучился
   И радости себе уже не чает впредь,
   Легко почувствует, без дальнейшего слова,
   Что лучше Душеньке в сей доле умереть.
  
   Стихотворец наш, описывая с Лафонтеном все образы смерти, избираемые Душенькою, прибавляет от себя еще один, не весьма пиитический, но игриво и забавно им представленный:
  
   Избрав крепчайший сук, последний шаг ступила
   И к ветви свой платок как должно прицепила,
   И в петлю Душенька головушку вложила.
   О чудо из чудес!
   Потрясся дол и лес;
   Дубовый, грубый сук, на чем она повисла,
   С почтением к ее прекрасной голове
   Пригнулся так, как прут - - -
   И здраву Душеньку поставил на траве;
   И ветви все тогда, на низ влекомы ею,
   Иль сами волею своею,
   Шумели радостно над нею
   И, съединяючи концы,
   Свивали разны ей венцы.
   Один лишь наглый сук за платье зацепился,
   И Душенькин покров вверху остановился;
   Тогда увидел дол и лес
   Другое чудо из чудес - -
  
   Вольность бывает маленькою слабостию поэтов; строгие люди давно осуждают их, но снисходительные многое извиняют, если воображение неразлучно с остроумием и не забывает правил вкуса. Когда горы и леса, видя чудо, восклицали, что Душенька всех на свете прекраснее,
  
   Амур, смотря из облаков,
   Прилежным взором то оправдывал без слов!
  
   Поэту хотелось сказать, что Душенька прошла сквозь огнь и воду, и для того он заставляет ее броситься в пламя, когда наяды не дали ей утонуть в реке...
  
   Лишь только бросилась во пламя на дрова,
   Как вдруг невидимая сила
   Под нею пламень погасила;
   Мгновенно дым исчез, огонь и жар потух;
   Остался только лишь потребный теплый дух,
   Затем чтоб ножки там царевна осушила,
   Которые в воде недавно замочила.
  
   Это смешно, и рассказ имеет всю точность хорошей прозы. - Лафонтен, для разнообразия своей повести, вводит историю философа-рыболова: в "Душеньке" она могла бы только остановить быстроту главного действия. Сказки в стихах не требуют множества вымыслов, нужных для живости прозаических сказок. Богданович упоминает о старом рыбаке единственно для того, чтобы Душеньке было кому пожаловаться на ее несчастие...
  
   Ты помнишь бытность всех времен
   И всяких в мире перемен:
   Скажи, как свет стоит с начала,
   Встречалось ли когда кому
   Несчастье равно моему?
   Я резалась и в петлю клалась,
   Топилась и в огонь бросалась;
   Но в горькой участи моей,
   Прошед сквозь огнь, прошед сквозь воду
   И всеми видами смертей
   Приведши в ужас всю природу,
   Против желания живу
   И тщетно смерть к себе зову.
   ................................................
   "Но кто ты?" - старец вопросил.
   "Я Душенька - люблю Амура".
  
   Последний стих прекрасен и трогателен, несмотря на шутливый тон автора. - Объявление Венеры, прибитое на всех перекрестках, взято с французского, но гораздо смешнее на русском:
  
   Понеже Душенька прогневала Венеру
   И Душеньку Амур Венере в стыд хвалил;
   Она же, Душенька, румяна унижает,
   Мрачит перед собой достоинство белил;
   ...............................................................
   Она же, Душенька, имея стройный стан,
   Прелестные глаза, приятную усмешку;
   ..................................................
   Она же взорами сердцам творя изъян;
   ..........................................
   Того или иного ради,
   Венера каждому и всем
   О гневе на нее своем
   По должной форме объявляет.
  
   В обращении Душеньки к богиням всего забавнее представлена важность Минервы, которая, занимаясь астрономическими наблюдениями и хвостами комет, с презрением говорит бедной красавице,
  
   Что мир без Душеньки стоял из века в век;
   Что в обществе она неважный человек;
   А паче как хвостом комета всех пугает,
   О Душеньке тогда никто не помышляет.
  
   Богданович хотел осмеять астрономов, которые около 1775 году, если не ошибаюсь, пугали людей опасностию кометы. Но должно признаться, что о ревнивой Юноне Лафонтен говорит еще забавнее русского стихотворца. Вот его слова: "Пастушке нашей не трудно было найти Юнону. Ревнивая жена Юпитерова часто сходит на землю, чтобы осведомляться о супруге. Псиша встретила ее гимном, но воспела одно могущество сей богини и тем испортила дело свое. Надобно было хвалить ее красоту, и как можно усерднее. Царям говори об их величии, а царицам - совсем о другом, если хочешь угодить им. Юнона отвечала, что должно наказать смертных прелестниц, в которых влюбляются боги. Зачем они таскаются на землю? Разве на Олимпе еще мало для них красавиц?" Богданович шутит только насчет Юпитеровых метаморфоз: здесь Лафонтен тонее. Но скоро наш поэт берет верх, описывая ошибку людей, которые, видя в Венерином храме Душеньку в крестьянском платье, считают ее богинею и шепчут друг другу на ухо:
  
   Венера здесь тайком!
   Венера за столбом!
   Венера под платком!
   Венера в сарафане!
   Пришла сюда пешком!
   Конечно, с пастушком!
  
   Здесь короткие стихи на одну рифму прекрасно выражают быстроту народных слов. И с каким любезным простосердечием говорит Душенька раздраженной Венере,
  
   Колена преклоня:
   Богиня всех красот! Не сетуй на меня!
   Я сына твоего прельщать не умышляла.
   Судьба меня, судьба во власть к нему послала.
   Не я ищу людей, а люди в слепоте
   Дивятся завсегда малейшей красоте.
   Сама искала я упасть перед тобою;
   Сама желала я твоею быть рабою.
  
   Богданович поступил также гораздо милостивее с своею героинею, нежели Лафонтен, который заставил Венеру немилосердно сечь ее розгами! Какое варварство! Русская Душенька служит только трудные, опасные службы богине, совершенно в тоне русских старинных сказок, и прекрасно: идет за живою и мертвою водою, к змею Гарыничу, и так хорошо, с женскою хитростию, ублажает его:
  
   О змей Гарынич, Чудо-Юда!
   Ты сыт во всяки времена;
   Ты ростом превзошел слона,
   Красою помрачил верблюда;
   Ты всяку здесь имеешь власть;
   Блестишь златыми чешуями,
   И смело разеваешь пасть,
   И можешь всех давить когтями!
   Пусти меня, пусти к водам!
  
   Богданович, приводя Душеньку к злому Кащею, не сказывает нам его загадок: жаль! здесь был случай выдумать нечто остроумное. Но автор уже довольно выдумывал, спешит к концу, отдохнуть на миртах вместе с своею героинею и мимоходом еще описывает Тартар несравненно лучше Лафонтена. Как скоро Душенька показала там ногу свою, все затихло...
  
   Церберы перестали лаять,
   Замерзлый Тартар начал таять.
   Подземна царства темный царь,
   Который возле Прозерпины
   Дремал, с надеждою на слуг,
   Смутился тишиною вдруг:
   Возвысил вкруг бровей морщины,
   Сверкнул блистаньем ярых глаз,
   Взглянул... начавши речь, запнулся
   И с роду первый раз
   В то время улыбнулся!
  
   Сими прекрасными стихами заключаем нашу выписку. Амур соединяется с Душенькою, и Богданович, вспомнив аллегорический смысл древней басни, оканчивает свою поэму хвалою душевной, вечно неувядаемой красоты, в утешение, как говорит он, всех земных некрасавиц.
   Заметив хорошие и прекрасные места в "Душеньке", скажем, что она, конечно, не вся писана такими счастливыми стихами; но вообще столь приятна, что благоразумный критик, чувствительный к красотам искусства и дарования (а суд других есть пустословив или злословие), не захочет на счет ее доказывать своей тонкой разборчивости и не забудет, что Ипполит Богданович первый на русском языке играл воображением в легких стихах: Ломоносов, Сумароков, Херасков могли быть для него образцами только в других родах.
   Мудрено ли, что "Душенька" единогласно была прославлена всеми любителями русского стихотворства? Шесть или семь листов, с беспечностию брошенных в свет, переменили обстоятельства и жизнь автора. Екатерина царствовала в России: она читала "Душеньку" с удовольствием и сказала о том сочинителю: что могло быть для него лестнее? Знатные и придворные, всегда ревностные подражатели государей, старались изъявлять ему знаки своего уважения и твердили наизусть места, замеченные монархинею. Тогдашние стихотворцы писали эпистолы, оды, мадригалы в честь и славу творца "Душеньки". Он был на розах, как говорят французы... Но многие блестящие знакомства отвлекли Богдановича от жертвенника муз в самое цветущее время таланта {Ему тогда было с небольшим 30 лет.} - и венок "Душеньки" остался единственным на голове его. Хотя он и неувядаем, однако ж любители дарований не перестанут жалеть, что поэт наш им удовольствовался и не захотел новых. Он доказал, к несчастию, что авторское славолюбие может иметь пределы! Правда, что Богданович еще писал, но мало или с небрежением, как будто бы нехотя или в дремоте гения. Иной сказал бы, что поэт, любя свою "Душеньку", хотел оставить ей честь быть единственным изящным творением его таланта. - От 1775 до 1789 году он сочинил "Историческое изображение России", часть I (опыт легкий, несовершенный, но довольно приятный), - лирическую комедию "Радость Душеньки", драму "Славяне" и две маленькие театральные пиесы из русских пословиц. Сама Екатерина ободряла Богдановича писать для театра и в знак своего благоволения пожаловала ему табакерку за "Радость Душеньки", а за драму "Славяне" - перстень. В первой есть забавная сцена, пир богов, где Момус смешит своим божественным простосердечием; а во второй - двадцатипятилетнее торжество, славян в честь великой государыни, которая навеки основала их благоденствие, тронуло в представлении всех зрителей: ибо сию драму играли в то время, когда совершилась четверть века по восшествии на трон Екатерины. - Исполняя также волю сей монархини, он издал "Русские пословицы", в которых сохранились драгоценные остатки ума наших предков, их истинные понятия о добре и мудрые правила жизни. Мы должны еще упомянуть о мелких его стихотворениях, напечатанных в "Собеседнике": некоторые из них отличаются замыслом и вкусом. - Но никоторая из приятных безделок Богдановича не была так известна и славна, как его песня: "Мне минуло пятнадцать лет". Она сделалась народною, и доныне - несмотря на множество новых любимых песен - сохраняет свое достоинство. В ней есть истинная затейливость и нежная простота, которые равняют ее с лучшими французскими песнями. Что может быть простее и любезнее следующих куплетов:
  
   "Дала б ему я посох свой:
   Мне посох надобен самой;
   И чтоб зверей остерегаться,
   С собачкой мне нельзя расстаться.
   В пустой и скучной стороне
   Свирелки также нужны мне.
   Овечку дать ему я рада,
   Когда бы не считали стада".
   Пастушка говорит тогда:
   "Пускай пастух придет сюда;
   Чтоб не было убытка стаду,
   Я сердце дам ему в награду!"
  
   Он перевел также все лучшие французские стихи, написанные в честь Екатерины, Вольтеровы, Мармонтелевы и проч. Сии поэты умели хвалить Великую языком благородным, и Богданович не унижал его. Например, он так заставляет говорить Мармонтеля на русском языке:
  
   О ты, которая в законах и геройстве
   Совместников своих далеко превзошла, -
   Божественный пример монархам подала
   Пещися подданных о счастьи и спокойстве!
   Являй всегда твоей величество души
   И славных дел своих начатки соверши!
   Счастливому в твоем владении народу
   Осталося иметь едину лишь свободу.
  
   В переводе его Вольтер, подобно как и в оригинале, то важен, то забавен, говоря:
  
   И где Великий Петр людей соделать мог,
   Екатерина там соделала героев...
   ...................................................
   Трудится день и ночь восставить всех покой
   И меж трудов ко мне писать находит время.
   Тогда же Мустафа, гордясь пред визирем,
   В чертогах роскошью бесчувственною дышет,
   Зевает в праздности, не мыслит ни о чем,
   И никогда ко мне, вприбавок, он не пишет!
  
   Занимаясь стихотворством Богдановича, мы забыли службу его. В 1780 году он был определен в новоучрежденный тогда Государственный санкт-петербургский архив членом, в 1788 - председателем его, а в 1795 - отставлен с полным жалованьем, служив 41 год. - Наконец, в 1796 году он выехал из Петербурга. Тогдашние бедствия Европы, разительная картина непостоянств фортуны в отношении к людям и к государствам, самая светская печальная опытность могли в добром и нежном сердце его произвести склонность к мирному уединению. Приятный климат, любезные воспоминания детства и самая вернейшая связь в мире, дружба родственная, влекли Богдановича к счастливым странам Малороссии. Он приехал в Сумы с намерением вести там жизнь свою в кругу ближайших родных и наслаждаться ее тихим вечером в объятиях природы, всегда любезной для чувствительного сердца, особливо для поэта. Первые дни и месяцы казались ему совершенным очарованием; никогда душа его не бывала так свободна и безмятежна. Уже никакие мечты не тревожили ее спокойствия. Мирная совесть, пятьдесят лет, проведенных в наблюдении строгих правил чести; кроткая, но всегдашняя деятельность благородных способностей человека: ума образованного и зрелого, воображения еще не угасшего; чтение авторов избранных, обхождение с людьми добрыми и близкими к сердцу, самое единообразие простой жизни, любезное в некоторых летах, были счастием Богдановича, истинным и завидным, которого желают все люди, живущие для славы собственной и пользы других в шуме светском и которого милым образом украшают они в мыслях последние дни свои в мире, дни отдохновения и покоя!.. Но
  
   Пристанища в сем мире нет!..
  
   Здесь должны мы осторожно повторить известив неясное, хотя и верное. Руссо на шестом десятилетии жизни испытал всю силу романической страсти, забавной в глазах молодого светского Адониса, но трогательной для человеколюбивого наблюдателя. Можно с покойною совестию шутить над стариком Селадоном; но для особенной и случайной привязанности нет сроку: всегда можно любить, пока сердце живо, и взор чувствительной женщины изъявляет нам симпатию. Самолюбие, некоторым образом справедливое в человеке достойном; имя дружбы, которым часто закрываем любовь от самих себя; надежда быть - если не прелестным, то хотя приятным, и нравиться самым тем, чтобы не думать нравиться, - заводят иногда и не поэтов весьма далеко... Не знаем обстоятельств; но кто, и зная их, мог бы без нарушения правил скромного благоразумия открыть свету подробности сердечной связи? Скажем только, что тихая, мирная, счастливая жизнь Богдановича вдруг сделалась ему несносною. Он должен был разлучиться с другом и братом... Как остаться в тех местах, где все напоминало ему и блаженнейшие часы для сердца и неожидаемые их следствия? Оскорбленное самолюбие бывает антидотом любви, но жестоким!.. И всякая сильная перемена чувств ужасна в то время, когда мы близки к западу жизни и когда натура предписывает человеку спокойствие; как необходимое условие еще возможного для него счастия! Надежда заменить потерю облегчает се в молодости; но лета отнимают у нас сие действительное утешение. Мы слышим только голос строгого рассудка, который запрещает даже и жаловаться на судьбу!.. Мысль о последних годах нашего любезного стихотворца печальна для всякого, кто умеет воображать себя на месте других.
   В 1798 году он переселился в Курск. - Александр восшел на трон; и когда все патриоты с радостными надеждами устремили на него взоры, Богданович взял лиру, уже давно им оставленную, - и юный монарх в знак своего благоволения прислал ему перстень. Муза "Душеньки" имела славу и счастие нравиться Великой Екатерине: августейший внук ее мог ли не удостоить ее своего внимания?
   В начале декабря 1802 году Богданович занемог, быв всегда некрепкого сложения; томился четыре недели и кончил жизнь 6 января, к горести родных, друзей и всех любителей русской словесности: ибо он еще не дожил до глубокой, маститой старости, которая бывает последним знаком небесного благоволения к земным странникам, облегчая их переход в вечность.
   Говорят, что жизнь и характер сочинителя видны в его творениях; однако ж мы, любя последние, всегда спрашиваем о первых у тех людей, которые лично знали автора. Все знакомые и приятели Богдановича единогласно хвалят его свойства, тихий нрав, чувствительность, бескорыстие и какую-то невинную веселость, которую он сохранил до старости и которая делала его приятным в дружеском обществе. Никто не замечал в нем авторского самолюбия. Богданович даже редко говаривал о поэзии и литературе, и всегда с некоторою застенчивостию, бывшею природным свойством его. Не мудрено, что он не любил критики, пугающей всякое нежное самолюбие, и признавался, что она своею грубою строгостию могла бы совершенно отвратить его от авторства.
   Друзья Богдановича, которых он, однажды нашедши, не терял никогда, - а еще долее любители русских талантов сохранят его память: ибо творец "Душеньки" будет известен потомству - как стихотворец приятный, нежный, часто остроумный и замысловатый.
  

Примечания

  
   Впервые опубликовано в "Вестнике Европы", 1803, N 9. Статья посвящена памяти И. Ф. Богдановича, умершего в январе 1803 года.
   Стр. 200. ...как сказал любезный переводчик Греевой "Элегии"... - Элегию "Сельское кладбище" в переводе юного Жуковского Карамзин напечатал в "Вестнике Европы" в 1802 году.
   Стр. 201. В 1763 году... издавал журнал... "Невинное упражнение". - В автобиографии Богданович указывает, что он не был издателем, а только "употреблен был к соучаствованию" в журнале, выходившем в свет "под покровительством Е. Р. Дашковой".
   Стр. 203. .. .сия поэма, приписанная... - то есть посвященная.
   Стр. 204. ...выдавал 16 месяцев журнал под титулом "Петербургского вестника"... - Карамзин ошибся: издателем "Санкт-Петербургского вестника" (1778-1781) был Г. Л. Брайко. И. Ф. Богданович издавал другой журнал - "Собрание новостей", действительно выходивший шестнадцать месяцев - с сентября 1775 по декабрь 1776 года включительно.
   Стр. 217. Это напоминает один из славнейших стихов в Lutrin... - то есть в поэме французского поэта XVII века Буало - "Налой".
   Стр. 223. Исполняя также волю сей монархини, он издал "Русские пословицы"... - Богданович издал "Русские пословицы" в 1785 году. Исполнение воли Екатерины определило и принцип подбора пословиц и характер их переработки. Богданович располагал пословицы по рубрикам со специальными заглавиями, которые подчеркивали политический смысл подобранных пословиц. Так, например: "Глава вторая. В ней означается, что служба государю направляется не иным образом, как когда подданный в обязанностях своих сохраняет верность, твердость и истинное любочестие". Дальше шли рубрики: "служба государю", "почтение к вышним", "мужество в повиновении к вышним" и т. д. Богданович при этом исправлял пословицы, переделывал их, нередко искажая их смысл. Иногда пословицы, нужные для той или иной рубрики, он сочинял сам.
  
  

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
Просмотров: 200 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа