Главная » Книги

Короленко Владимир Галактионович - Война, отечество и человечество

Короленко Владимир Галактионович - Война, отечество и человечество


1 2 3

  

В.Г. Короленко

  

Война, отечество и человечество

(Письма о вопросах нашего времени)52

  
   Короленко В.Г. "Была бы жива Россия!": Неизвестная публицистика. 1917-1921 гг.
   Сост. и коммент. С. Н. Дмитриева.
   М.: Аграф, 2002.
  

I

Вместо вступления

  
   Есть древняя греческая басня. По дороге в большой город залегло некогда загадочное чудовище с туловищем льва и лицом человека. Каждому путнику, шедшему в город из пустыни, оно задавало загадки. Кто не находил ответа, того этот сфинкс пожирал.
   Такой сфинкс глядит теперь в глаза русскому народу на дороге к его близкому будущему. Глядит и задает вопросы, и говорит: "Разгадывайте сообща, селянин и горожанин, богач и бедняк, ученый и малограмотный. А не найдете общей разгадки - погибнете".
   В этих очерках я хочу по мере моих сил содействовать общей разгадке, хочу еще раз продумать с пером в руке то, что волнует всю Россию, и хочу высказать свои мысли по возможности просто и понятно. И не только понятно, но и общепонятно. Я хочу говорить сразу с различными русскими людьми: с рабочим, с пахарем, с образованным человеком и студентом, так, как будто они слушают меня все вместе и вместе будут искать общих решений.
   Прежде всего, я хочу говорить об отечестве.
   Кто-нибудь скажет: нужно ли это?
   Кто не знает, что такое отечество? Ведь это преподают в школах, заставляют списывать из прописей. Это ненужно и скучно.
   Но уверяю вас, мои читатели, что я тоже не склонен без надобности повторять азбучные истины. Дело, однако, в том, что в наше время есть люди, которые говорят, что отечество не нужно, что любовь к нему есть чувство вредное, от которого нужно избавиться, как от предрассудка, что нужно действовать так, как будто никакого отечества не существует.
   И это теперь говорят не одни выродки или изменники, подкупленные врагами. Можно сказать, что мысль эта носится в воздухе и неприметно западает во многие умы, как зараза. В самом деле: Европа охвачена огнем и кровью. Люди разных народов кидаются друг на друга, как звери. Каждый стоит за свое отечество и старается уничтожить чужое. Значит, - говорят иные, - причина в том, что есть у народов отечество. Уничтожим это понятие, вытравим в себе любовь к родине, и первая причина вражды исчезнет. Войны прекратятся.
   И многие теперь действуют сообразно с этой гибельной мыслью. Выходит, что общепризнанное прежде и бесспорное становится спорным и готово исчезнуть.
   И вот почему я не считаю праздным вопросом: что такое отечество? Имеем ли мы право и обязанность с любовью отстаивать нашу русскую родину, которая в свалке народов выступает в виде русского государства? И отечество ли виновато в этой звериной свалке?
  

II

Война всех против всех. Семья, род, область, отечество

  
   Кто читал гоголевского "Тараса Бульбу", тот припомнит, как Бульба пробирался с сыновьями через Днепровские степи в Сечь. Зеленая пустыня раскинулась от края до края. Но вот зоркие глаза Тараса увидели вдали татарина. И первые его слова по этому поводу таковы:
   - Посмотрите, детки! Вон, скачет татарин. Попробуйте догнать его!
   И если бы этого чужого человека догнали, его бы убили. За что? За то, что он татарин. И сам он убил бы, если бы смог, Тараса и его сыновей, несмотря на то, что степь широка и всем в ней хватило бы места. Так уж повелось исстари, от отцов, дедов и прадедов, от седой древности. "Жалкий человек", - говорит поэт Лермонтов,
  
   ... Чего он хочет? Небо ясно,
   Под небом места много всем.
   Но беспрестанно и напрасно
   Один враждует он... Зачем?
  
   Лермонтов ошибался. Человек воюет не один. Вся живая природа переполнена вечной войной, и человек вынес эту войну всех против всех из своего звериного прошлого. Прежде говорили, что войну выдумали воины, как религию выдумали жрецы. Теперь принято говорить, что войну затевают всегда капиталисты и промышленники. При этом забывают, что чем дальше в глубь прошлого, чем ближе к жизни зверей, у которых не было ни воинов, ни капиталистов, тем больше было взаимной борьбы. Когда-то всякая встреча незнакомых людей была враждебна. Завидев друг друга, люди сходились с опасением и мыслью: что лучше - напасть первому или ждать нападения? Казалось, в мире царит один закон взаимной вражды: убей или будешь убит... Съешь или тебя съедят... Все враги всем...
   Но наряду с чувством вражды во всем живущем теплится и другой закон: закон взаимного сочувствия и любви. Борьба этих двух начал, вражды и любви, которые люди называют злом и добром, Белбогом и Чернобогом53, Ормуздом и Ариманом54, духом света и духом тьмы, составляет содержание всей человеческой истории, всех религий, всякой человеческой нравственности. Сознание противоположности зла и добра, любви и вражды, отличает человека от зверя. С тех пор, как люди стали сходиться в общества, - во мраке "войны всех против всех" затеплились огоньками семья, род, племя, члены которых, враждуя со всем остальным миром, в своей среде признают законом взаимную помощь и любовь. Древние греки так выражали понятие о наилучшем, наиболее совершенном человеке: "Мил своим, страшен чужим".
   Кто же считался своим?
   Сначала только ближайшие кровные родные, затем члены рода, происшедшего из семьи, - и только. Были такие темные времена, что стоило, например, члену другого рода переступить границу какой-нибудь семьи, без предупреждения и особых обрядов, - и его приносили в жертву родовому идолу. Потом роды устанавливали все шире свою близость: возникали области; в центрах областей строились укрепленные города, куда все сбегались при нападении чужеземцев. Потом образовались союзы городов, малые государства, которые соединялись в большие.
   Так постепенно сознание братства людей становилось шире, и с ростом человеческих объединений росло чувство человеческой дружбы, согласия, любви, на счет звериной вражды. Лучшие люди всех народов несли свои душевные силы на создание все больших объединений. В прошлом веке, уже на памяти ныне живущих людей, объединилась, например, Италия, и имена Гарибальди и Мадзини, работавших для этого, чтут до сих пор не одни итальянцы, а все, кто любит свободу: объединение не только прекратило на пространстве всей Италии междоусобия, но и помогло итальянцам свергнуть несправедливое иго австрийцев. Значит, единое отечество принесло итальянцам и освобождение.
   Поэтому люди исстари приучались поколениями любить свои отечества, подчиняя им все остальное. Существует такой исторический рассказ. Когда-то австрийцы покорили швейцарцев и держали в стране войско рыцарей, закованных в железо. Швейцарцы же были мужики-пастухи и дрались попросту без панцирей. Но все-таки они не захотели быть рабами и восстали. Произошла большая битва при Земпахе. Стальные рыцари стояли как стена, выдвинув вперед лес копий; стрелы и палицы пастухов не могли нанести им никакого вреда. Тогда один швейцарец, Арнольд Винкельрид55, сказал своим: "Позаботьтесь о моей семье". А сам кинулся на копья рыцарей, захватил их, сколько мог, руками и воткнул себе в грудь. На минуту образовался прорыв; швейцарцы кинулись туда, и железный строй был прорван. Решительная битва была выиграна, швейцарцы освободили родину. И все народы знают имя этого пастуха, потому что своим поступком он показал, как широкая любовь к отечеству подчиняет любовь к семье. Винкельрид был хороший семьянин, но не задумался отнять у семьи мужа и отца для отечества, которому он передает заботу о семье.
   Объединение областей России в одно отечество совершалось веками на великой восточно-европейской равнине. Началось оно около Киева, потом перешло к Москве. Нельзя сказать, чтобы московские князья, хитрые скопидомы и лукавцы, были лучше других удельных князей, которые с ними воевали. Наоборот, многие из этих последних были простодушные вояки, убежденные в своей правоте. Но народ поддерживал московских князей потому, что они выводили на Руси удельные междуусобицы, в которых русские шли войной на русских. Земля на великой равнине собиралась, вражда изгонялась за ее пределы. Воевать без того приходилось много. Кругом были враги, особенно азиатские орды, совершавшие набеги, угонявшие тысячи людей в плен, продававшие их в рабство. Там, за "дикими полями" и горными кряжами, были сплошные враги. И когда оттуда какому-нибудь полоннику удавалось убежать через степи, горы и реки, когда после опасного пути он достигал наконец России, когда перед его главами появлялись такие же избы, как в его деревне, такие же макушки церквей, в каких он сам молился в детстве, то он падал на землю, обнимал ее, "родную", и плакал сладкими слезами. Для него эта земля была "святая" Русь, а остальные земли он считал "погаными". Там, как зверь от зверей, он должен скрываться в норах и оврагах. Здесь, куда бы он ни пришел - в мужицкую избу или боярские хоромы, - его встречали "свои" с приветом и лаской, с сожалением и радостью. Боярин часто притеснял мужика, мужик порой ненавидел боярина. Но около полонника, вырвавшегося из враждебной земли, все сходились в одном ощущении. Все чувствовали себя сынами одной родины...
   И когда над степями зажигались сторожевые огни, то все подымались на защиту. Мужики защищали боярские хоромы, бояре защищали деревенские избы, и считалось священным долгом стоять за общее отечество до смерти.
  

III

Любовь к Родине

  
   Особенно живо было всегда это непосредственное чувство родины в окраинных странах, которые чаще других подвергались нападениям и испытывали чужеземный плен. На Украине старые кобзари до сих пор поют трогательные старинные думы, как томились пленники, как смотрели с Савур могилы на дальние родные степи, и как умирали, не отрекаясь от родины и веры братьев.
   На реке Урал это окраинное положение сохранилось дольше, чем где бы то ни было, и мне лично старый уральский казак рассказывал о том, как в его юности не раз над степью загорались по ночам маячные огни - знак, что где-нибудь киргизская, бухарская, хивинская орда "перелезла через Урал" и пробирается в Россию. "Поверите, - говорил он, - до сих пор, как увижу над степью огонь, - сердце колотится, рука сама ищет копье. Так и кажется, что надо скакать на сборный пункт для защиты родной земли".
   Этого казака любви к родине учила сама жизнь. Этому же чувству учат детей в школах. Иностранным словом оно называется "патриотизм". К сожалению, этот казенно-школьный патриотизм бывает не настоящий. Детям внушают, что наша родина - величайшая страна, что мы должны гордиться перед всеми другими народами тем, что мы подданные такого могучего государства, что наша история полна подвигами царей и покорного им народа и т. д. Это развивало в нашем народе национальное тщеславие, которое выражается известными словами песни: "Наша матушка Рассея всему свету голова", а все другие державы нам будто бы должны быть подвластны.
   Нет худшей услуги истинной любви к родине, чем этот заносчивый и самохвальный патриотизм, который иностранным словом называется "шовинизмом". Он подменяет понятие о родине - понятием о начальстве, преданность отечеству - преданностью к царям и их слугам. Недаром один из великих наших поэтов, строптивый Лермонтов, писал:
  
   Люблю отчизну я, но странною любовью,
   Не победит ее рассудок мой.
   Ни слава, купленная кровью,
   Ни полный гордого доверия покой,
   Ни темной старины заветные преданья
   В душе не шевелят отрадного мечтанья.
  
   То есть в своей "странной", как он говорит, любви к родине он не признает как раз того, что внушалось казенным патриотизмом. Но далее и он объясняет, что именно он любит в родине: "Не зная сам за что", - он любит холодное дыхание русских полей, колыханье дремучих лесов, разливы рек, подобные морям, всю природу родной страны, ее людей. С любовью смотрит он темным вечером, проезжая по дорогам, на дрожащие огни печальных деревень, на обоз, кочующий в степи, и "в праздник вечером росистым смотреть до полночи готов на пляску с топаньем и свистом под говор пьяных мужиков".
   Другой поэт, Жуковский, стараясь определить это чувство, говорит, что для него родина, это -
  
   Поля, холмы родные,
   Родного неба милый свет,
   Знакомые потоки,
   Златые игры первых лет
   И первых лет уроки...
  
   Жуковский был сын рабыни, но рос и воспитывался в дворянской семье, и детские годы протекали для него радостно. Жизнь Лермонтова была довольно бурная, и о родине он вспоминал в ссылке на Кавказе. Однако и для него родина не была мачехой. Но вот что говорит об этом чувстве третий русский поэт, значительную часть жизни проведший на каторге: "За что любить тебя", - спрашивает П.Ф. Якубович56 У родины:
  
   ...Какая ты нам мать,
   Когда и мачеха, бесчеловечно злая,
   Не станет пасынка так беспощадно гнать,
   Как ты детей своих казнишь не уставая.
  
   Жизнь его и его поколения сложилась тяжко и печально. Совсем юношей попал он на каторгу за то, что рано полюбил свободу в стране рабства. И он горько упрекает родину, которая гнала своих детей "на край земли, в снега безлюдных стран, убивала в цвете сил".
  
   Мечты великие безжалостно губя,
   Ты, как преступников, позором нас клеймила,
   Ты злобой души нам, как ядом, напоила,
   Какая ты нам мать, за что любить тебя?
  
   Говорил он это из глубины каторги не только от себя, но и от сотен таких же страдальцев. И вообще много в каждой стране людей, которые могли бы бросить своей родине такие же горькие упреки про свою нерадостную жизнь, за царящую неправду, от которой они страдают.
   Но и этот поэт признает все-таки родину - матерью. Он говорит далее, как Лермонтов:
  
   За что не знаю я... Но каждое дыханье,
   Мой каждый помысел, все силы бытия
   Тебе посвящены, тебе до издыханья,
   Любовь моя и жизнь тебе, о мать моя!
  
   И не один Якубович, но и многие его сверстники и товарищи говорили его устами, что для того, чтобы увидеть родину свободными и свободной, они готовы были бы принять тягчайший из ее бесчисленных крестов.
  
   В палящий зной, в песке сыпучем по колени,
   С котомкой нищего брести глухим путем,
   Последним сном заснуть под сломанным плетнем
   В жалчайшем из твоих заброшенных селений...
  
   И он всей жизнью доказал, что такая любовь не выдумана, что она существует в действительности, что так любили родину многие из того недавнего поколения.
   Не знаю, как на кого, а на меня этот крик сыновней любви, вырвавшийся из груди каторжника Якубовича, производит впечатление более неотразимое и глубокое, чем превосходные картины Лермонтова и светлые воспоминания Жуковского. Якубовича судил суд самодержавного насилия. Но это насилие поддерживалось рабской покорностью и темнотой всего народа. Его заковали в кандалы, гнали этапом и сторожили на каторге те же сыны народа... И все-таки он что-то любит в этой рабской стране, погубившей его молодую жизнь... Он считает ее матерью.
   Таково это странное чувство. Счастливый соединяет его со своей радостью, несчастные - со своим горем. Точно в самом деле с первой струёй родного воздуха, с первым сиянием родного неба, с первыми звуками материнской песни вливается в душу и загорается в ней что-то готовое, извечное, сильное, что потом растет и крепнет вместе с организмом человека. Точно оживают в отдельной душе вековая борьба и страдания родного народа и с ними вековые стремления человечества к единению и братству.
   Иностранным, но давно уже вошедшим в наш язык словом, такие чувства называются инстинктами. И значит у нас всех, в той или иной степени, есть инстинкт родины, отечества. Это - огромное, сильное чувство, потому что оно (сознательно или несознательно) лежит в каждом человеке, и когда приходит время, когда сразу оно просыпается в миллионах сердец, то это - стихия, буря, океан, против которого устоять трудно. В таком подъеме "патриотизма" народ способен творить чудеса, часто уже совсем задавленный и покоренный чужеземцами, он поднимается, рвет как паутину свои цепи и вновь завоевывает свободу.
   До сих пор из всех общественных чувств это чувство было бесспорно самое широкое и самое сильное. И это потому, что закон общественной жизни - все возрастающее объединение, а самые широкие объединения, каких до сих пор реально, т. е. не в мысли только, а на деле, достигало человечество, были отечества... И, значит, отечества много сделали для расширения области любви, для уменьшения взаимной борьбы и зверства, для победы света над тьмой, Белбога над Чернобогом.
  

IV

Война всех против всех между народами

  
   Но закон человеческой жизни - вечное движение вперед. Позади у нас остались война всех против всех, семейный и родовой быт, область... Не пришла ли пора, когда и отечество должно отойти в прошлое?
   И вот мысль человеческая начинает исследовать этот вопрос. Она пытливо присматривается к отечеству. Нет ли грехов и на нем?
   И грехи оказываются.
   Существует такой правдивый рассказ. У одного дикаря христианский священник спросил:
   - Знаешь ли ты разницу между добром и злом?
   Дикарь подумал и ответил:
   - Добро, когда я украду жену у соседа. Зло - когда сосед украдет у меня.
   Это - нравственное учение, вынесенное из времен полузвериной, дообщественной жизни, из войны всех против всех. Теперь нам этот ответ смешон, и о человеке, который стал бы серьезно повторять его, мы бы сказали: этот человек запоздал родиться на тысячи лет или ему следовало родиться в диких странах. У нас ему место в сумасшедшем доме или тюрьме. В современном обществе приняты другие правила общежития, охраняемые законами всех отечеств.
   Действительно, отечества уничтожили среди нас войну всех против всех. Но это только до тех пор, пока речь идет об отношениях между отдельными людьми. Но как только речь заходит о государствах, - дело меняется. Граница каждого государства - это черта, у которой кончается взаимное доверие между людьми. Здесь стоят вооруженные люди, не пропускающие за черту ни своих, ни чужих, а на некоторых расстояниях построены крепости, и с них пушки постоянно грозят соседям. И как некогда человека, неосторожно переступившего границу родового поля, приносили в жертву родовым богам, так теперь чужестранца, без разрешения переступающего границу государства, приносят в жертву законам и сажают в тюрьму. Среди отдельных государств мораль дикарей царит в полной силе.
   Что есть добро и что есть зло в международных отношениях?
   Всякий дипломат, т. е. человек, делающий международную политику, если он захочет быть искренним, ответит, как дикарь отвечал священнику:
   - Добро, когда моему отечеству удастся отхватить у соседа кусок принадлежащей ему земли, область, крепость или морскую пристань. Зло, когда такое же несчастье случится с моим отечеством.
   Прочитайте любой курс истории, и вы непременно встретите подтверждение этого. Такой-то был великий государственный человек. Он воспользовался оплошностью соседнего государства, отвоевав у него такие-то города, и соотечественники поставили ему за это памятник. А другой, наоборот, сам сплошал и допустил соседей захватить земли своего отечества... И его имя покрыто в глазах потомства презрением и позором...
   Такова до сих пор основа международной морали. Все народы живут в вечном опасении чужого нашествия и в вечной готовности к нападению. Французский мыслитель Прудон57 уверял даже, что война всех против всех в среде народов есть явление вечное: в сущности, народы воюют друг с другом всегда, и только по временам у них наступают случайные передышки, которые мы и называем миром. И это очень похоже на правду. Народы, действительно, подобны тем диким охотникам, которые даже у общего огня сидят с оружием в руках, готовые броситься на соседа при первом подозрительном движении. Все державы даже во время мира подсылают к соседям военных шпионов, политических лазутчиков, лукавых дипломатов, которые нащупывают слабое место соседа, стараются вызвать у него замешательство и возмущение. Всякое государство старается повредить соседу, ослабить его, потому что боится нападения и само не прочь напасть при случае.
   Таким образом, если и устанавливается на время мир между народами, то этот мир особенный, так называемый "вооруженный мир". Стоит одному государству построить военный корабль, - сосед строит два. Одна держава заводит у себя полк пехоты, - и такие же полки вырастают сами собой у соседа. Сколько труда, изобретательности, сколько времени и природных богатств каждой страны уходит на изготовление орудий смерти. Растет бремя налогов, бедность; людям приходится отказываться от необходимого и полезного для жизни, чтобы создавать вредное, нужное только для убийства. И это соперничество растет неудержимо, как ком снега, скатывающийся с горы. И всем приходит в голову: уж лучше короткая война, чем долгий вооруженный мир.
   Но война становится все страшнее. Во времена родового быта люди дрались стрелами, копьями, палицами. Война имела характер местный; семья нападала на семьи, род на род. Жгли, убивали, уводили в плен, оставляя на месте пожарища и трупы. Пожарища заливали дожди, над трупами вырастали степные травы или лесные поросли, скрывавшие тлеющие кости... Другие роды порой и не знали об этом, а если и знали, то никому до этого не было дела.
   Но чем больше становились объединения людей, тем и войны делались хотя реже, но крупнее. Под покровом отечества развивались науки и промышленность, которые наряду с орудиями, полезными для жизни, доставили также страшные орудия разрушения. Человек стал могущественнее прежнего дикаря-предка. Он поднялся на воздух. Он опустился на дно моря. И всюду внес возможность войны, и притом войны не местной, а общей... Уже давно предсказывали, что если война вспыхнет в XX веке, то она будет ужаснее всех прежних войн.
   Невольно у лучших людей является мысль: как прекратить этот ужас, как сделать войны невозможными?
  

V

Мечта о вечном мире и социализм

  
   Мысль о всеобщем братстве всех людей давно светит, как путеводная звезда, перед человечеством. Еще ветхозаветный пророк вдохновенно предсказывал, что люди перекуют когда-нибудь мечи на плуги и введут общий мир. Христианство звало людей собраться во едино стадо с единым пастырем. Ученые, мыслители и поэты, эти пророки нашего времени, поддерживают мечту о тех будущих временах,
  
   Когда народы, распри позабыв,
   В великую семью соединятся.
  
   Люди, работающие для осуществления этой мысли, называются пасифистами (миролюбцами).
   В последние десятилетия об этом заговорили уже и государственные люди и политики всех стран. Между прочим, созывались по этому предмету международные совещания. Особенно важное состоялось в голландском городе Гааге. Здесь политики всех народов говорили о том, чтобы если не устранить вовсе, то хоть затруднить и ограничить войну, выработав для нее общеобязательные законы и прежде всего - третейский суд для мирного решения международных споров.
   Но этот путь оказался малонадежным. Русский царь Николай II, по почину которого созвана Гаагская конференция, сам же вскоре начал ненужную и кровопролитную войну с Японией, и никто не мог помешать этому. Право, выражаемое законами, - важное дело, но нужна еще какая-нибудь высшая власть, которая бы его поддерживала и заставила уважать. Каждое отдельное отечество, создавая у себя законы, худо ли, хорошо ли, создает также и власть для их поддержки. Только таким образом устраняется война всех против всех между отдельными людьми. Только так устранится она когда-нибудь и между народами.
   Но где же взять такую власть для международного права, особенно когда вспыхнет война, сразу обращающая международные договоры в "клочки бумаги".
   Есть, например, в Европе несколько маленьких государств, как Бельгия, Швейцария, Люксембург. Большие государства условились их не трогать. Им обеспечен нейтралитет, т. е. полная неприкосновенность их границ. А за то они обязаны сами не вмешиваться в войну великих держав и не давать их армиям свободного прохода, чтобы кинуться друг на друга. Европа хотела из них создать как бы перегородки, мешающие войне. Все, в том числе германские императоры, торжественно подписали эти договоры о нейтралитете. Но как только началась война, - немцы без церемонии потребовали пропуска, чтобы кинуться на Францию. Бельгия, верная обязательствам, отказала. А когда немецкие социалисты упрекнули своего государственного канцлера в этой международной подлости, то Бетман-Гольвег58 цинично (с откровенным бесстыдством) заявил, что во время войны нельзя стесняться "какими-то клочками бумаги".
   Война вся основана на силе. Чтобы обуздать ее, нужна, значит, какая-то еще большая сила, чем сила отдельных государств, которая стала бы выше международной войны всех против всех.
   Эту великую задачу берет на себя социализм. Социализм - это еще одно иностранное слово, давно известное просвещенным людям, но с которым еще только приходится знакомиться широким массам русского народа.
   Кроме извечного разделения людей по отдельным народностям, вере, языку, месту жительства, исстари существует также великое разделение по общественному (социальному) положению. Немец, француз, русский, англичанин говорят на разных языках, но работают одинаковым образом в полях, в рудниках, на фабриках. И у всех существует, с одной стороны, подавляющая бедность, с другой - излишнее богатство. Это вещь такая же старая, как война, и так же давно кипит у всех народов глухая борьба бедных с богатыми.
   Социалисты говорят: до сих пор братство людей не достигнуто потому, что люди понимали его неправильно; братьями считались только люди одного отечества, говорящие на одном языке и одинаково верующие. Но истинные братья не те, кто одинаково говорит и верует, а те, кто одинаково трудится и одинаково терпит от социальной (общественной) несправедливости. Немецкий рабочий должен скорее признать братом французского рабочего, чем своего же немецкого фабриканта. Все рабочие всего мира должны соединиться, чтобы вместе устроить справедливые отношения между трудящимися и предпринимателями (трудом и капиталом). Отсюда тот призыв, который теперь слышен так часто, который развевается на красных знаменах: "Рабочие всех стран, соединяйтесь!"
   Это - призыв международного социализма. Давно уже сделаны попытки объединить рабочих в международное Общество, которое и называется "Интернационалом". Интернационал сразу же по своем возникновении объявил: не нужно борьбы разных народов за политическое преобладание: нужна борьба классов за установление справедливости во всех государствах одинаково. Когда объединение всех трудящихся совершится, то в нем потонет международное соперничество. Войны прекратятся, потому что не будет отдельных отечеств. Но отечества рабочим не нужны. Они нужны только богатым. "У социалиста не должно быть отечества", - резко и смело заявили основатели Интернационала в так называемом "Коммунистическом манифесте" 1848 года.
   Вот откуда отрицание отечества. Но мы увидим дальше, что теперешний социализм, проверив эту мысль долгой борьбой мнений, отверг ее подавляющим большинством на всех своих международных съездах.
  

VI

Интернационал и отечество

  
   Постепенно учение социалистов ширилось во всех странах, а вместе с тем росло и их влияние. Правительствам, сначала преследовавшим интернационалистов, пришлось мириться с тем, что рабочие посылают своих представителей на международные съезды.
   Таких съездов было много. Уже в нынешнем столетии они проходили между прочим: в Париже - 1900 г., в Амстердаме - 1904 г., в Штутгарте - в 1907 г., в Копенгагене - в 1910 г. и почти накануне войны, в 1912 г., в Базеле59. На всех этих съездах много говорилось о том, что рабочие, которые всего более страдают от войны, должны предотвратить ее, что только их международный союз может дать силу, которая станет выше международных споров и столкновений.
   Как же это сделать? Сначала это казалось просто: без рабочего народа невозможна никакая работа. Значит, стоит рабочим согласиться между собой не помогать и даже мешать войне, и войны не будет. А если опять какое-нибудь государство затеет войну, надо всем рабочим восстать и объявить войну всем капиталистам. Начнется классовая война вместо войны международной.
   Эту мысль особенно горячо отстаивал француз Эрве60. Он стоял за первоначальную формулу коммунистического манифеста: у социалиста нет отечества. "Мне все равно, - говорил он, - французы ли победят немцев, или Вильгельм возьмет Париж. А я все-таки буду бороться только с капиталистами моей страны".
   Однако после ряда международных съездов обнаружилось с полной ясностью, что современный социализм не отказывается от отечества.
   Однажды вождь немецкого социализма Бебель61 произнес в германском рейхстаге замечательную речь в этом смысле. Бебель был один из самых уважаемых людей в Европе, которым невольно любовались даже противники. В своей речи он горько упрекал германские правящие классы за их захватные стремления, за усиленные вооружения, за угрозы общему миру. Когда наконец он сказал, что немецкие рабочие должны помешать немецким правительствам напасть на Россию или на Францию, то ему крикнули со скамей:
   - Это измена отечеству!
   Бебель ответил:
   - Нет, мы - не изменники! Мы не хотим только, чтобы наше отечество начало войну, как грабитель и разбойник. Но, - прибавил он, - если какой-нибудь другой народ нападет на Германию, то я первый возьму свою старую рушницу (meine alte Flinte) и пойду защищать ее.
   Чем Бебель был для Германии, тем социалист Жорес62 был для Франции: совестью не только своей партии, но и совестью своего народа. Он тоже много воевал с шовинистами и захватчиками в своей стране. Но и он говорил, как Бебель:
   - Если бы случилось, что какой-нибудь другой народ напал бы на Францию, то мы, социалисты, умрем в первых рядах ее защитников.
   И оба эти вождя социалистов часто повторяли это на многих съездах, в том числе (за четыре года до войны) в Штутгарте63. Оба они доказывали, что у социалистов не может не быть отечества.
   - Эрве говорит, - сказал Бебель, - что отечество есть лишь отечество господствующих классов, что рабочему пролетариату до него нет дела... Но еще вопрос, кому принадлежит отечество... Почему же всякий народ, терпящий иноземное владычество, - если даже в некоторых случаях оно благодетельно,- восстает всей массой для борьбы за свободу и отодвигает для этой цели все остальное на задний план? Мысль Эрве, что рабочему пролетариату все равно, - принадлежит ли Франция Германии, или Германия - Франции, - есть нелепость.
   В зале проносятся оживленные восклицания, кто-то кричит: "это даже не мысль!", а Бебель продолжает:
   - Если бы вы, Эрве, захотели провести эту мысль на практике, то ваши соотечественники затоптали бы вас ногами. (Восклицания: "Совершенно верно!")
   Оказалось, таким образом, что инстинкт родины жив и у социалистов. И лучшие вожди, и огромное большинство рассуждали не так, как Эрве, а так, как Якубович. Да, мы знаем, что на совести наших отечеств много несправедливости; что родина бывает для многих мачехой; мы боремся с ее грехами, но мы любим ее и не дадим в обиду в случае нужды.
   Противники отечеств говорили, что эта любовь к родине есть чувство не разумное, а только зоологическое (т. е. животное). "Нет, - отвечали им, - любовь к отечеству не только слепой инстинкт. Любить родину - разумно и полезно".
   В самом деле: есть ли уже единое человечество? Его еще нет. А отечество есть. Для единого человечества нужно еще много работать. Где? В отечествах. Только добившись преобладания в своих отечествах, сделав их свободными и справедливыми, мы подготовим союз народов, отечество отечеств, единое человечество64.
   Эти мысли развивались и крепли среди Интернационала с каждым новым съездом.
   - Неправда, - говорил Фольмар65 в Штутгарте, - будто интернационализм враждебен национальным отечествам... Любовь к человечеству не мешает немцу быть добрым немцем. Нельзя прекратить существование наций и обратить их в безразличную народную кашу.
   Бебель и немецкие социалисты предостерегали против классовых восстаний и общих забастовок в случае объявления войны. Свои народы не простили бы этого социалистам.
   - Мы не хотим ослаблять свои силы для чего-то еще несуществующего, чего мы, быть может, в нужный момент не в силах будем выполнить.
   - В самом деле, - говорили и другие, - Интернационал еще не настолько силен, чтобы обеспечить единство действий всего пролетариата. В одних странах, более культурных, рабочие организованы более.
   Допустим, что они, повинуясь Интернационалу, обезоружат своих соотечественников. А в это время другим это не удастся, и наиболее сознательный народ будет порабощен и задавлен менее сознательными. Не скажет ли тогда побежденный народ, что свои же братья, социалисты, связали ему руки и сделали беззащитным в общей международной свалке? И это сделано во имя призрачного еще Интернационала, который оказался бессильным защитить его.
   Жорес от имени французов предложил даже внести в постановление штутгартского съезда, что "защита независимости всякой родины, которой угрожает иноземное нашествие, составляет настоятельный долг социалистов угрожаемой нации".
   - Отечество - это сокровищница человеческого гения, - сказал Вальян66 при общем одобрении, - и не подобает пролетариату разбивать эти драгоценные сосуды человеческой культуры!
   А швед Брантинг67 обобщил все эти мнения и сказал:
   - Мы должны быть благодарны Эрве: он дал нам возможность обнаружить полное единодушие в том, что интернационализм и национальность не только не противны друг другу, а, наоборот, взаимно друг друга дополняют.
   Наконец, докладчик съезда, бельгиец Вандервельде68 повторил слова Бебеля:
   - Существование свободных наций является ступенью для самой интернациональности, так как только из союза свободных народов возникнет будущее единое человечество!
  

VII

Предвестники великой войны. Базельский съезд

  
   Между тем на Балканском полуострове уже поднималась туча.
   В этом уголке Европы - тесно, и в давней вражде между собой жило много мелких народов, когда-то покоренных и задавленных нашествием турок, но всегда мечтавших об освобождении. Постепенно удалось освободиться Греции, Сербии, Болгарии и Румынии; но под турецким владычеством оставались еще христианские земли, в том числе Македония. Эта страна населена болгарами, греками, сербами и румынами, и все эти народности, ненавидя турок, также ненавидели друг друга. Это был узел национальных вопросов, запутанный стихийной (бездумной) историей народов, с их войной всех против всех. Греки на Балканах мечтали о Великой Греции, сербы - о Великой Сербии, болгарам снилась Великая Болгария, а румынам - Великая Румыния. И каждый из этих народов мечтал стать господствующим на полуострове вместо Турции. Поэтому, когда македонцы восстали против турок, то сначала Греция, Сербия и Болгария соединились против Турции, а потом, одолев турок, кинулись друг на друга. Великие державы Европы - Россия, Италия, Австрия и Германия, тоже высматривали, чем бы поживиться из турецкого наследства, поэтому все чувствовали, что война перекинется и на Европу, которая давно уже болела "вооруженным миром". Немцы боялись усиления России и славянства. Русские имели основания бояться германства. Франция не могла забыть, что Германия отняла у нее в 1870 году Эльзас и Лотарингию, и боялась, что немцы опять могут кинуться на нее.
   И всего хуже было то, что все эти опасения были основательны: каждый народ стремился схватить, что можно, у развалившейся Турции, чтобы не досталось другому...
   Европа разделилась на враждебные лагери. Россия и Франция, с одной стороны, Германия и Австрия - с другой. Остальные державы рассчитывали, куда им выгоднее примкнуть в случае свалки. Дипломаты шептались, государственные люди собирались на тайные совещания, заключались и расстраивались союзы. Европа беспокоилась и металась как перед бурей...
   При таких обстоятельствах социалисты решили созвать внеочередной международный съезд, чтобы обсудить грозное положение. Старый швейцарский город Базель предложил им свое гостеприимство, и съезд состоялся в этом городе в 1912 году. Вся Европа устремила туда свои взгляды с тоской и надеждой: может быть, в самом деле удастся социалистам отклонить войну. Базельское кантональное правительство, во главе со своим президентом, приветствовало вождей рабочего Интернационала на вокзале. Церковный совет представил для съезда здание старинного собора и встретил членов съезда торжественным колокольным звоном. Все показывало, какие ожидания возлагались на этот съезд. Это не был как будто только съезд рабочего класса. Его задачи выходили из узких классовых рамок, его цели были одинаково близки лучшим людям всех классов, всех времен и всех народов. Они совпадали с вечными стремлениями человеческого объединения. Социализм становился между мрачным прошлым, полным войны всех против всех, и призывом к светлому будущему единого человечества.
   Впечатлительный и красноречивый Жорес проникся настроением минуты и в своей приветственной речи, указывая на старинные колокола собора, припомнил латинский стих Шиллера: "Vivos voco, mortuos plango, fulgura frango". Значит, колокол сзывает живых, оплакивает мертвых, рассеивает звоном грозовые тучи. Так и съезд международных социалистов собрался здесь, чтобы оплакать уже погибших на Балканах в кровавой войне69, призвать живых к миру и рассеять надвигающуюся на Европу угрозу.
   Но что же для этого нужно сделать? Уже предыдущие съезды выяснили, что социалисты могут призывать к миру своих соотечественников, но настоящей международной силы у них еще нет. Поэтому и Базельский съезд высказал много превосходных мыслей, но затем повторил, как штутгартский, резолюцию копенгагенского съезда: социалисты должны помешать начатию войны. А если она все-таки начнется, то они должны постараться поскорее прекратить ее и воспользоваться кризисом для того, чтобы ускорить падение капиталистического строя.
   Но какими средствами этого достигнуть, Интернационал не говорил. Средства он предоставлял "на усмотрение отдельных национальностей". Более того: он не мог поручиться, что если социалистам какого-нибудь народа удастся обезоружить свое отечество, то то же самое сделают и другие. А если другие не сделают, то - для чего же стараться? Только для того, чтобы помочь захватчикам одного народа раздавить чужие отечества? Какая же польза от этого единому человечеству?
   Чувства, возбужденные базельским съездом, были смутны и неопределенны. Единое человечество - по-прежнему еще только мечта. Базельские колокола могли оплакивать мертвых и звать живых к миру. Но рассеять грозовые тучи одни колокольные звуки и слова оказались бессильны.
   Отечества вооружались, а у человечества не было силы, чтобы предписать всем единый закон. Социалисты возвращались в свои отечества не с определенным решением, а с общим настроением: следует мешать нападению...
   Но как определить при войне всех против всех, кто нападает и кто защищается? В запрошлом столетии происходила знаменитая Семилетняя война (с 1756 по 1763 гг.)70. И до сих пор историки спорят о том, кто ее задумал первый. Правда, Фридрих прусский первый вторгнулся в Австрию. Но он сделал это после того, как узнал наверное, что Австрия уже заключила союз с Россией, чтобы напасть на Пруссию. А Австрия хотела напасть, чтобы вернуть отнятую у нее Силезию. И такие счеты у всех государств уходят далеко в прошлое. Каждый народ может насчитать много таких обид от соседа, как и тот от него. В этом - глубокая неисходная трагедия человечества, наследие прошлых веков.
  

VIII

Война - трагедия

  
   Я должен объяснить, почему я поставил в заголовок этой главы далеко не всем понятное слово "трагедия". Я не мог избегнуть этого иностранного слова потому, что оно одно выражает основную мысль всей моей статьи.
   &nbs

Другие авторы
  • Каннабих Юрий Владимирович
  • Бардина Софья Илларионовна
  • Батеньков Гавриил Степанович
  • Ренненкампф Николай Карлович
  • Дикгоф-Деренталь Александр Аркадьевич
  • Аксакова Анна Федоровна
  • Тагеев Борис Леонидович
  • Аргамаков Александр Васильевич
  • Молчанов Иван Евстратович
  • Балтрушайтис Юргис Казимирович
  • Другие произведения
  • Мещерский Владимир Петрович - Свежей памяти Ф. И. Тютчева
  • Джонсон Сэмюэл - Обидаг
  • Стасов Владимир Васильевич - Илья Ефимович Репин
  • Беккер Густаво Адольфо - Зеленые глаза
  • Еврипид - Медея
  • Гайдар Аркадий Петрович - Берись за оружие, комсомольское племя!
  • Щеголев Павел Елисеевич - Любовный быт пушкинской эпохи
  • Аверкиев Дмитрий Васильевич - По поводу самопризнаний двух петербуржцев, "Современник", 1864, V
  • Денисов Адриан Карпович - А. К. Денисов: краткая справка
  • Анненский Иннокентий Федорович - Театр Леонида Андреева
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
    Просмотров: 1036 | Комментарии: 2 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 1
    1 CharlieSab  
    Я извиняюсь, но, по-моему, Вы ошибаетесь. Давайте обсудим это. Пишите мне в PM.

    ---

    инцест истории мама и мой анус и http://porno-incest.ru/4963-v-poezde.html - маму трахает в поезде порно истории

    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа