Главная » Книги

Короленко Владимир Галактионович - Война, отечество и человечество, Страница 2

Короленко Владимир Галактионович - Война, отечество и человечество


1 2 3

p; Трагедией греки называли такое стечение грозных и печальных обстоятельств, когда есть налицо страшная вина, влекущая наказание, но нет прямых виновников. Убить отца... жениться после этого на родной матери... Может ли быть более страшное нарушение божеских и человеческих законов и может ли это сделать человек невинный?
   Да, может, - говорили древние греки. Всем в этом мире правит Рок, против которого бессильны даже боги. В книге судеб от века было, написано, что у фиванского царя Лая родится сын, который убьет отца и после этого женится на родной матери. Когда родился Эдип, то отец, чтобы избегнуть Рока, отправил его в дальние страны, где он вырос в безвестности. Но когда он пришел в возраст, то отправился путешествовать по свету и пришел в Фиванскую землю, не зная, что приближается к родине. В те времена, близкие еще к войне всех против всех, на него, чужестранца, напали на дороге с целью убить его. Защищаясь, он убил предводителя, не зная, что это его отец. Потом пришел в Фивы, обратил на себя внимание своей мудростью и, по общему желанию жителей, стал царем и женился на вдове-царице, не зная, что это его мать.
   Ни в каком отдельном действии тут нет умышленного греха. Но вместе с тем есть страшное нарушение божеских законов, требующих возмездия. Люди любят и уважают Эдипа, боги его жалеют, но наказание он все-таки несет.
   Трагические положения часто встречаются в жизни, и мы порой слишком поспешно находим ближайших виновников. Кто, например, виновен в том, что такой-то человек сошел с ума? Он сам? Его образ жизни? Или образ жизни и какие-нибудь излишества его родителей? Часто ни то ни другое: на человеке отражается сумасшествие его отдаленного предка.
   Не то же ли с войной, этим сумасшествием человечества? Так ли уж легко найти ее ближайших виновников? Кто они?
   Военные? Ведь это они убивают своих близких! Но ведь они и умирают первыми, и им, конечно, было бы приятней получать жалованье и красоваться в живописных мундирах, не рискуя каждую минуту попасть на штык или под пулю.
   Правительства?.. Да, бывали случаи, что правительства, особенно монархические, затевали войны, чтобы отвлечь внимание народов от внутренних вопросов. Но теперь правительства в большей части стран демократические, т. е. ставятся самими народами. Вообще нынешняя война есть война народов, а не одних правительств. В Германии социализм всего сильнее. И, однако, она оказалась наиболее готовой к войне, и социалисты в ней - лучшие солдаты.
   Капиталисты и имущие классы?.. На них теперь указывают все левые партии как на единственных виновников войны. Стало теперь общей фразой, что войну всегда вызывает буржуазия. При этом указывают на огромные военные прибыли предпринимателей. Но объяснять войну жадностью к военным прибылям - совершенные пустяки. Много ли тех, кто прямо наживается на войне? А вся промышленность и торговля от нее страдают. Кроме того, при общей воинской повинности сыновья имущих классов тоже гибнут на полях сражений. Какими деньгами вознаградишь такие потери?
   Конечно, при нынешнем строе, который весь основан на неравенстве, и война на долю одних несет больше тягостей, на долю других больше выгоды. Но это уже следствие общего порядка, а не причина войны. Можно еще сказать: да, война страшна и неудобна всем, но завоевания и захваты выгодны одним капиталистам, а не рабочим. Только им и нужны новые земли для эксплуатации.
   Но если пристально вдуматься в этот вопрос, то это окажется неверно. Когда страна приобретает новую землю, новый рынок для сбыта своих товаров, то выигрывает часто и весь народ. Расширяется спрос на труд, поднимается рабочая плата, получаются более дешевые колониальные товары, - вообще выигрывают все классы.
   Да, слишком легкие объяснения по большей части бывают неверны. Народы были бы уж слишком глупы, если бы так легко шли на бойню из-за барышей одних капиталистов. Войны были задолго до того, как явились капиталисты. Война - явление старое и глубокое, действительно еще зоологическое.
   Есть на Средиземном море большой остров - Корсика. О нем говорили еще недавно, что там редкий мужчина умирает своею смертью. На этом острове существует обычай родовой мести. За убийство или обиду платят убийством же. Мальчик осиротелой семьи, подрастая, знает, что на нем лежит "священная обязанность" убить такого-то. Иван убивает Петра, потому что Петр убил его отца. А Петр убил отца Ивана потому, что тот убил его брата. А если у убитого нет брата или сына, то должен отомстить дядя или племянник. И если начать розыски, - кто начал эту непрерывную цепь убийств, - то можно, пожалуй, дойти до Каина. Нет в отдельности ни правых, ни виновных, а виновны все, что до сих пор не сумели найти другого способа установить справедливость, кроме взаимного убийства, которое поэтому и тянется из бесконечного прошлого в будущее.
   Европа, если посмотреть на ее международные отношения, представляется такой же Корсикой. Нет в ней ни одного народа, который когда бы то ни было не воевал с другими народами. Нет ни одного, который бы в прошлом или настоящем не обидел другого народа и сам не потерпел бы обиды. Каждый народ при случае вспоминает, что его отечество вытерпело от других. И это правда. А другие вспоминают, что вытерпели от него. И это тоже правда. Все отечества складывались не по законам любви и правды, а зачаты в первородном грехе войны всех против всех. И оттого вышло, что одним народам просторно на белом свете, другим тесно. У одних есть хорошие земли, природные богатства. Другие оттерты и затеснены, им навязаны невыгодные договоры, и они вынуждены работать для других.
   Если мы посмотрим на Балканский полуостров, с которого начался великий пожар, то увидим, что он похож на большую кладовую, в которую плохой хозяин - история прошлых времен - свалила кучи народов друг на друга без всякого соображения об их удобствах. Понятно, что они толкаются, теснят друг друга и грызутся.
   То, что было на Балканах, было и во всей Европе, и вот почему, когда Австрия предъявила Сербии свой ультиматум (срочное требование), которого ни одно государство не могло бы принять, не теряя самостоятельности, то это и послужило сигналом общеевропейской свалки... Сначала у австрийских и германских социалистов хватило мужества признать, что австрийские требования невозможны.
   - Это вы первые нападаете, - говорили они своим отечествам, - вы совершаете преступление.
   Но когда Россия, поняв это именно как объявление войны, стала мобилизовать войска, то правительства Германии и Австрии крикнули своим народам:
   - Россия собирается напасть на нас!
   И все народы сразу почувствовали, что великая трагедия надвинулась, что некогда уже разбираться, кто, действительно, нападает первым, потому что все и всегда готовы напасть на всех... Под влиянием внешней опасности стихали распри, классовая борьба внутри прекращалась. Социалисты входили в состав общеклассовых правительств, чтобы показать, что теперь считают самым важным делом - защиту отечества по заветам Бебеля и Жореса...
   Бебель в это время уже умер... Жореса почти накануне войны сразила пуля националиста-фанатика, не понимавшего, какой удар он наносит своему же отечеству...
   Война разразилась.
  

IX

Тоска о мире и русский мирный призыв

  
   Вскоре после Базельского съезда английский министр Венстон Черчилль71 сказал: "Никто не может предвидеть последствий общеевропейской войны. Она внесет такое разрушение в экономическую и национальную жизнь, что человечество вернется к варварству Средних веков. Когда-нибудь история напишет о нас: это поколение людей вдруг сделалось безумным и в порыве бешенства само истребило себя".
   Это предсказание исполняется. Несчастная Бельгия уже раздавлена, Сербия тоже, Румыния - при последнем издыхании. Великие государства еще продолжают борьбу, но они истекают кровью.
   Все чувствуют, что этому ужасу пора положить конец, и если теперь с какой-нибудь планеты можно было вслушаться в те стоны и вопли, которые несутся с преступной и несчастной земли, то во всех этих звуках слышался бы один общий вздох: мир! мир!.. Но старая Европа привыкла, что мир добывается только войной, чьим-нибудь окончательным поражением. Поэтому обе стороны, задыхаясь в свалке, говорят: "Мир настанет, когда мы победим!"
   Середина Европы стоит против ее окраин. Германия и Австрия с помощью Болгарии и Турции надеются победить Россию на востоке, Англию и Францию на западе, Италию на юге. Выдающийся немецкий писатель-публицист Максимилиан Гарден писал в начале войны: "Мы дадим вам новое право, и вы вынуждены будете ему подчиниться". Так думали многие выдающиеся немцы. Германия уже смотрела на Европу как на свое имение, где строгий хозяин водворит выгодный ему порядок среди подчиненных.
   Державы Согласия говорят, в свою очередь: для мира нужно, чтобы Германия - самое заносчивое и воинственное из отечеств - была побеждена. Нужно не только победить ее, но и обессилить, обескровить, обезденежить, как можно больше, чтобы она походила на человека при последнем издыхании. Пока она отдышится, остальные народы вздохнут свободно, и она не сможет более грозить остальной Европе...
   Так рассуждают политики. Но среди измученных и страдающих народов все чаще и чаще находят отголоски и другие мысли; можно ли решать такие вопросы без мысли о человечестве? Мир через войну, - как новое убийство из родовой мести на Корсике, - только удлинит вековечную цепь общих преступлений, прибавит новое раскаленное звено в войне всех против всех. Балканский полуостров - превосходный пример; кто поручится, что между союзными ныне великими державами не поднимется такая же свалка из-за добычи, какая поднялась между балканскими народами? Ведь война всегда рождает войну.
   В разгар Франко-прусской войны 1870 года, еще до окончательной победы немцев, немецкий профессор Бидерман говорил на студенческом празднике в Лейпциге: "Мы нанесем французской нации такое поражение, что она в течение целого человеческого поколения не сможет думать о войне. Мы достигнем этого, если позаботимся, чтобы и тело Франции стало несколько меньше" {Бебель. "Моя жизнь". Ч. II, вып. 1, с. 166.}. И это исполнилось. Немцы победили, наложили на Францию тяжелую контрибуцию и отхватили у нее две провинции.
   Стоило это очень дорого. Уже тогда война была ужаснее всех предыдущих. Усовершенствованные ружья косили сплошь целые батальоны. Прусский король писал своей жене: "Потери так огромны, что это отравляет радость победы". А в берлинской газете "Будущее" писали по этому поводу: "Перед бледным лицом смерти склоняются рожденные в пурпуре. Слишком далеко захватил ее серп, слишком обильна жатва" {Там же, с. 199.}.
   Немецкие социалисты предупреждали свой народ против захватов. Но их не слушали. И вот те самые юноши-студенты, которые тогда рукоплескали Бидерману, стали отцами и дедами, и теперь их дети, внуки поят своей кровью те же поля Франции в войне, перед которой даже война 1870 года представляется уже игрушечной. И опять обе стороны говорят о контрибуции, о захватах, которые "должны ослабить тело противника". Какой же вырастет посев из этого нового семени и как глубоко захватит серп смерти в следующей войне, если Европа и теперь не сумеет прекратить международную войну всех против всех?
   Этому вечному преступлению человечества нужно положить конец, нужно затоптать семя войны, и, быть может, именно теперь пришло для этого время. Неужели этого страшного урока не достаточно, чтобы отказаться от войны всех против всех и от старых способов решения международных вопросов? Ведь если и нынешние мирные договоры посеют только ненависть и жажду мести, то жатва созреет в виде новой войны, перед которой побледнеют и ужасы нынешней... И тогда уже наверное европейская культура погибнет в развалинах72...
   И вот наше отечество пытается сказать слово, которое должно заклясть демонов истребления, четвертый год бушующих над Европой...
   Наше отечество вступило в войну рабом самодержавия. К концу ее оно подходит обескровленным, как все, может быть, более других обессилевшим, но свободным. Оно пережило революцию, а во время таких переворотов народы приобретают иногда способность ясновидения. Они - плохие дипломаты, но порой являются пророками.
   Россия предлагает мир без аннексий и контрибуций, т. е. без земельных захватов и карательных штрафов с чьей бы то ни было стороны.
   Когда-нибудь этот кровавый сон минует. Люди оглянутся на эту войну, как на прошлое. Я не знаю, что тогда придется сказать о России... Дойдет ли наше отечество до конца свалки народов с сознанием правды, свободы и чести, или наши ошибки отдадут нас во власть внутренней анархии и внешнего завоевания, покрыв Россию позором? Это будет зависеть от наших собственных действий73. Пока одно для меня несомненно: Россия сказала о мире важное слово, к которому Европе раньше или позже все равно придется вернуться.
   Если бы, пример, на Корсике кто-нибудь раненный в свалке родовой мести крикнул своим друзьям и врагам: "Не надо мести! Все мы виновны в том, что терпим зверский обычай самоистребления", то это было бы то же, что русский народ говорит теперь всему миру. Хотелось бы верить, что когда-нибудь наши потомки будут гордиться: это наше отечество первое сказало среди звериной свалки истинно человеческое слово: "война - трагедия", в которой виновны все народы перед высшим судом человечества. Поэтому не надо захватов и контрибуций. За общую вину не может быть ни казни, ни награды.
   Я знаю: против этого восстанет много честных людей, любящих родину. Как? - скажут они. - Но разве Австрия не предъявила Сербии требования (ультиматума), которое социалисты ее и Германии единодушно признали первым вызовом? Разве не Германия напала на несчастную нейтральную Бельгию за верность международному договору? Как же после этого не сказать, что войну начала Австро-Германия, а остальные народы только обороняются?
   Да, я тоже думаю, что на Германии лежит большая доля ответственности за самое начало войны. Ее внезапные успехи в войне на два фронта показывают ясно, что она готовилась долго и предумышленно. "У человека, который первый зажжет мировой пожар, - сказал, если не ошибаюсь, англичанин Чемберлен74, - должно быть железное сердце". Да, железное сердце и безжалостный взгляд!.. В Германии, руководимой прусской военщиной, в этом недостатка не оказалось, и это она твердой рукой поднесла огонь к готовому костру мировой войны всех фронтов.
   Но скажем правду: самый костер приготовлен не одними германцами. Одни больше, другие меньше, но все государства готовили десятилетиями горючий материал, и нет ни одного самого малого народа, который не притащил бы свою вязанку, как известная вдовица на костер мученика Гуса75. И когда это опасное сооружение было готово, то политики всех государств ходили вокруг него, зорко высматривая, когда именно следует поджечь костер, чтобы это было наиболее выгодно их отечествам. Все они сочли бы преступлением, каждый для себя, пропустить удобный момент. У Германии расчет оказался вернее, рука тверже. Но это-то и нужно в войне всех против всех, пока она существует. И германцы подожгли костер в нужное для них время, чтобы другие не сделали этого тогда, когда им это будет неудобно.
   В 1874 году, три года спустя после Франко-прусской войны, знаменитый прусский полководец Мольтке76 говорил в рейхстаге, защищая необходимость новых вооружений:
   - То, чего с оружием в руках мы добились в полгода войны (Эльзас и Лотарингия), мы должны защищать оружием в течение полувека, чтобы оно снова не было у нас отнято!
   Полвека на исходе, а задача не выполнена. И после этого Европа думает опять о новых захватах, т. е. принимается за сооружение нового костра, чтобы опять кто-нибудь поджег его в удобное для себя время!
   Вот против чего предупреждает теперь голос России, пережившей переворот и одержимой припадком ясновидения: не надо захватов. Это сказала сначала русская демократия народам, потом подтвердило наше государство другим государствам как первую основу для мира.
   За себя Россия отказывается от Константинополя и проливов, которые уже были обещаны нам нашими союзниками в случае победы и за которые пролилось немало союзнической крови... Правда, мы слышим то и дело, что Константинополь и проливы вовсе не нужны нашему народу, а нужны только капиталистам, торговцам и промышленникам. Но это совершенно неверно. Они нужны для нашей торговли и промышленности и для нашей государственной безопасности: владея проливами, мы стали бы хозяевами на Черном море и могли бы уничтожить постоянные траты на дорогой черноморский флот.
   Поэтому совершенно ясно, что когда П.Н. Милюков, будучи министром, так упорно отстаивал эту обещанную нам долю будущей военной добычи, то он отстаивал ее не для одних капиталистов, но и для всего государства.
   Да, но какой ценой досталась бы нам эта добыча? Захват родит потребность, часто даже необходимость новых захватов. Не пришлось бы нам, как Германии, в течение десятилетий отстаивать его с оружием в руках? Пришлось бы, вероятно, думать о сухопутной связи Константинополя с нашей границей. В какие отношения это поставило бы нас с "малыми народами Балканского полуострова"? В нашем захвате лежали бы, наверное, зародыши новых приключений, нового соперничества, новых войн, как в Эльзасе и Лотарингии тлела нынешняя война, вспыхнувшая мировым пожаром.
   Русскому призыву делают справедливые упреки в неясности и неопределенности: что считать аннексией и контрибуцией? Как быть с теми контрибуциями, которым Германия уже содрала по праву силы с занятых ею местностей? Как быть с разоренной вконец Сербией? Кто восстановит Бельгию, пострадавшую за верность договорам?..
   Да, восставший народ плохой дипломат, и все эти упреки верны, если смотреть на русское обращение, как на дипломатическую ноту или проект международного закона. Но это ни то, ни другое. Это только бесповоротное осуждение международной войны всех против всех; рука примирения, протягиваемая во имя будущего.
   Она осталась висеть в воздухе... Ее не приняли. Это, говорят, постыдно для нашего отечества.
   Нет, это не постыдно. Напоминание о высших истинах человечности само по себе не приносит стыда. Принять протягиваемую нами руку или отвергнуть - дело других, а мы отвечаем только за свои поступки и слова. И только от нашего собственного поведения зависит, во что обратится наш призыв. В великое дело или в ничтожные слова без значения и веса.
   Кем сделан призыв? Какой-нибудь политической партией? Советом рабочих и солдатских депутатов? Частью армии, находящейся в Петрограде?
   Тогда он стоит немного, во всяком случае, не более, а может быть, и менее, чем смелый протест немецких социалистов в 1870 году. Верная мысль, честное мнение, но оно не могло остановить войны ни тогда, ни впоследствии.
   Лишь после того, как этот призыв повторен нашим правительством в международных нотах, он стал голосом России, который русское государство берется поддержать на мирном совещании.
   Но отсюда возникает новый вопрос огромного рокового для нас значения:
   Много ли стоит теперь голос нашего отечества в совещании народов?
  

X

Отечество и человечество. Урок русской революции

  
   Да, это так. Своим призывом Россия взяла на себя заступничество за дело всего человечества. Не сепаратный мир с изменой союзникам, не мир во что бы то ни стало для себя, а основа прочного мира для всей Европы - такова цель, выдвинутая русским призывом. Эта цель - прекращение международной войны всех против всех, завершение великой работы человеческих объединений, которая в течение веков совершалась отечествами.
   И вот когда русским социалистам приходится вспоминать заветы лучших вождей Интернационала: "думая о едином человечестве, не разрывайте с отечествами". Только через сильное отечество и мы можем теперь выполнить великую задачу. России нужна была сила для самозащиты в великой свалке народов. Она должна быть вдвое сильнее теперь, когда взяла на себя дело человечества.
   В деле войны наше положение просто. Против нас наши враги, их штыки и пули. С нами - наши союзники. Успехи последних в войне являются и нашими успехами. Их поражение есть и наше поражение. Тут наши задачи общие. Содействовать им - дело нашей чести, пока длится война, пока враги являются на деле торжествующими захватчиками.
   В конце войны стоит вопрос общего соглашения о мире.
   Каковы будут его начала? Тут уже положение наше не так просто. Тут у нас есть сторонники даже среди врагов и есть несогласные даже среди союзников. Наши сторонники все те, кто верит в великую мечту о братстве народов, в близость и возможность ее осуществления. Против нас в этом деле все те, для кого мечта остается мечтой, неосуществимой и далекой, кто ищет мира только в окончательном поражении противника.
   И вот голос России обращается и к врагам, и к союзникам в войне, к сторонникам и противникам в деле мира. Врагам она говорит:
   - Вы слышите: мы предлагаем мир без захватов, мы вперед отказываемся от возможной добычи и ищем новой основы для мирного сожительства народов после этой ужасной войны. Откажитесь и вы от захватов, и мир станет возможен.
   И тоже мы говорим союзникам:
   - Мы сохранили и сохраним верность союзу в войне. Но революционная Россия на пороге свободной жизни услышала голос будущего единого человечества, и мы предлагаем новые основы для мира, который не породит новых войн. Протянем же друг другу руки и для этого святого дела. Только в нем истинное служение человечеству, достойное свободных народов.
   В первый раз такие слова раздались под грохот войны от имени целого народа. Но ответ врагов пока слышен только в торжествующем громе немецких пушек. Смысл его ясен:
   - Вы отказываетесь от того, что еще не ваше. А вот Польша уже в наших руках. Мы прорвали ваш фронт и ведем свой народ к окончательной победе над вами. Мы отнимем у вас Прибалтийские провинции, запрем вас в Финском заливе, юго-западные ваши земли отдадим Австрии, Закавказье - Турции. Мы вас покорим, унизим, свяжем, ослабим надолго и тогда посмотрим, что скажет наш народ, среди которого есть такие же смешные мечтатели о братстве народов, как и вы. Они замолчат надолго, как замолчали в 1870 году. Горе побежденным - вот единственная мораль войны.
   Таков суровый и ясный ответ воинствующей Германии. Воюющие с нею наши союзники, думающие тоже, что "горе побежденным" есть единственная мораль войны, - могут ответить нам с горечью:
   - Кто это требует от нас отречения в случае победы? Это вы, русские республиканцы вчерашнего дня! Это голос вашей революции. Но не рано ли говорить о мире без захватов, пока торжествуют захваты общего врага? Его пушки гремят на вашей земле, как и на нашей. Что же сделала ваша революция для того, чтобы вырвать из вражеских рук Сербию и Бельгию, чтобы защитить хотя бы собственную землю? А без этого, что такое ваш призыв во имя человечества? Митинговое постановление, красивое газетное воззвание! На такие словесные упражнения отвечают тоже статьями. Их не обсуждают серьезно на советах народов, где силу речам придает сила отечеств.
   А голоса единого человечества пока не слышно. Его еще нет. Его сторонники еще не в силах повлиять на решение своих отечеств и прежде всего Германии. Они только следят с бессильным сочувствием за тем, что сделает Россия для исполнения своей задачи. А это зависит от того, - сумеем ли мы сделать Россию независимой, свободной и сильной прежде всего в войне, потом в мире? Поражение нашего отечества явится и их поражением, поражением еще раз прекрасной человеческой мечты.
   Путь к миру долог и труден, путь к нашему миру еще труднее. Он пролегает по крутой и стремнистой тропе между двумя безднами. На одной стороне национальное себялюбие и захваты, грозящие новой международной враждой. На другой - поражение нашего отечества, гибель свободы, бессилие...
   И вот, все сторонники нашего призыва следят с затаенным дыханием, дойдет ли Россия твердой поступью до конца, или она оступится и свалится в бездну, зияющую у ее ног...
   На глазах у всего мира Россия уже дрогнула... "Граждане, - обращается к нам наше революционное временное правительство. - Настал грозный час. Войска германского императора прорвали фронт русской революционной армии. И это страшное дело было для них облегчено легкомыслием одних и предательством других".
   И все мы уже знаем, что это страшная правда. После революции Россия не стала сильнее в защите родины. Она терпит поражение за поражением.
   Отчего?
   Я знаю, есть много людей, склонных к простым и легким объяснениям: вредят защите предатели, подкупленные немецким золотом.
   Ах, если бы дело было только в этом! Тогда и борьба была бы проще. Стоило бы проследить, по какому руслу течет немецкое золото, и наша слабость прекратилась бы. Но это не так: беда не в одних немецких деньгах, и, может быть, в них менее всего. Главная причина болезни нашего государственного организма не в одном коварстве врагов, но и в наших собственных всенародных ошибках. Скажем прямо: в том, что, заглядевшись в сторону будущего единого человечества, мы забыли об отечестве.
   Мы не поняли урока собственной революции. Почему, в самом деле, еще в 1906 году нельзя было заикнуться о республике, а московское восстание армия с такой жестокостью потопила в крови?.. И почему 27 февраля 1917 года те же полки пришли с красными знаменами приветствовать революцию?
   Значит ли это, что с тех пор Россия успела из монархической превратиться в республиканскую, что монархию победила республика?
   Незачем обольщаться. В десять лет не создаются в народе ни республиканские убеждения, ни республиканские нравы. Народ так же мало знает о республике теперь, как и в 1905 году. У нас республика не потому, что мы стали республиканцами, а лишь потому, что сразу перестали быть монархистами.
   В минуту страшной опасности для отечества Николай II не захотел и не сумел объединить народ для борьбы и защиты. Этим он поднял против себя народное чувство, великое, как море, сильное, как буря... То самое чувство, о котором говорили поэты - счастливцы Жуковский и Лермонтов и несчастливец Якубович, которое заставляет старого казака при виде огня над степью бессознательно искать копье и коня, чтобы скакать на защиту.
   Любовь к отечеству в опасности - вот что объединило против царя весь русский народ и вот почему армия от генерала до новобранца без колебаний перешла на сторону революции... Чувство отечества сделало тогда Россию единой, сильной и непобедимой в борьбе с царской властью...
   Вот в чем великий и ясный урок нашей революции: ее сила была в единстве.
   Что же дальше? Царь пал. Россия осталась. Опасность для отечества так же велика, задачи его защиты перешли к революции... И мы видим; страна ослабела... Как будто в рабстве была сила, как будто свобода принесла слабость.
   Не ясно ли, что есть какой-то внутренний источник слабости, какое-то глубокое расстройство в нашем настроении и мысли, грозящие гибелью нашей свободе, прежде всего свободе от внешнего порабощения.
   Война - дело тяжелое, трудное и страшное. В каждой думе, в русской, быть может, особенно, она родит невольное содрогание и ужас. Но, раз сознав ее трагическую неизбежность, мы, русские, умели умирать и побеждать, защищая родину. Неужели не умеем теперь, когда защищать приходится не царскую, а свободную Россию?
   Защита родины в войне - требует всенародного подвига. Подвиг требует единой мысли, единого чувства, общего порыва.
   "На миру смерть красна", - говорит меткая русская пословица, рожденная, наверное, во время войны. Но в этом великом и страшном деле нужно чувствовать себя частицей единого мира, нужно сознавать, что он с тобою. Ты заменяешь павшего, а на смену тебе идут другие в неудержимом порыве. Только тогда из рядов обыкновенных людей выдвигаются герои, как Арнольд Винкельрид, готовые умереть первыми за общее дело, а за ними идут другие, закрепляющие их подвиги.
   Теперь у нас нет этой цельности и этого порыва. В самую роковую минуту своего существования Россия охвачена нерешительностью и безволием. "К призыву, казалось, несомненному и непререкаемому, - говорила недавно одна из самых левых газет, - значительные слои нашей демократии относятся одни стыдливо и несмело, другие прямо враждебно".
   Можно ли сделать более ужасное, более грозное признание?
   "Стыдливо, несмело, прямо враждебно" относимся мы к призыву защиты родины в минуту смертельной опасности.
   Чувство отечества умалилось, оно почти умирает в революционной России... Но чувство часто зависит от мысли, а в нашу революционную мысль закралась роковая ошибка, которая вносит нерешительность и колебание в наши действия, ослабляет нас, обессиливает, делает то, что по трудной тропе к будущему миру Россия идет над двумя безднами нетвердой, шатающейся походкой...
   Ни один народ никогда еще не сказал такого решительного слова в пользу единого человечества, как это теперь сказала Россия. Но и ни один народ еще не совершал такого греха против собственной родины... Если для нас есть еще возможность спасения, то оно в глубоком сознании этой великой ошибки, этого преступления-неблагодарности.
   Правда, тут мы опять расплачиваемся за грехи нашего долгого рабства. Наш народ слишком долго был отделен от интеллигенции, слишком долго жил без общественной мысли. В свою очередь, демократическая интеллигенция слишком долго жила со своей уединенной мыслью, без ее применения вместе со своим народом. Теперь, когда стена насилия рухнула, революционная интеллигенция волею судьбы поставлена во главе всенародного движения. Со всеми заслугами долгой борьбы, со всеми недостатками уединенной мысли, она сразу стала мозгом своего народа, его мыслью, определяющей волю.
   И вот, вместе со многим нужным и полезным для новой жизни народа часть ее принесла с собой также предрассудок против отечества...
   Этот предрассудок состоит в том, что между отечеством и человечеством есть непримиримое противоречие, что можно служить человечеству помимо отечества, что для этого нужно даже отказаться от него.
   И вот то, что вначале придало нашей революции такое единство, такую неодолимую силу, зашаталось и исчезло... Центр всенародного чувства, отечество, перестало служить объединению. Сказав важное слово в пользу человечества, многие из нас решили, что этим сделано все, что слово уже стало плотью, что единое человечество уже стало действующей силой и что оно освобождает нас от трудной работы для собственной родины и свободы. Мы вообразили, что слова достаточно и что нам остается только войти в храм будущего человечества, где нас ждет счастливое будущее без труда и усилий.
   И народ поверил благой вести, тем более, что она освобождала его от трудного подвига и интересы отечества заменила непосредственными классовыми интересами.
   Страшная, роковая ошибка, та самая, в которую так часто впадало прежнее патриотическое самохвальство. Мы вообразили, что стали уже во главе движения всего передового человечества одним тем, что отрешились от собственного отечества.
   Но простым отрицанием ничто не создается... Мы видели, что до сих пор отечества остаются еще вершиной человеческих объединений. Не отказываться от отечества, не разрушать эти ковчеги будущего единства, а сделать их независимыми и сильными, справедливыми и свободными, готовыми к новым объединениям, - такова задача, ясно определившаяся на всех интернациональных съездах.
   Но мы пошли обратным путем, и в конце этого пути гибель... Отрекаясь от достигнутых уже человечеством великих объединений, мы идем не вперед, а назад, от единства к распаду... На этом пути нас ждет еще одно чудовище, обозначаемое еще одним иностранным словом, с которым России тоже придется, на свое несчастье, познакомиться.
   Это слово - анархия.
   В прямом смысле это - безвластие. Это потеря страной того руководящего центра объединяющей всенародной воли, который придает стройность и живое единство всем отдельным стремлениям. Стоит ему исчезнуть окончательно, стоит утвердиться гибельной мысли, что родина не нужна, что она не дело всего народа, а только дело каких-нибудь классов, - жизнь всей страны повернет назад. Вместо трудной и великой работы творчества новой жизни начинается простой распад. Сначала на области, потом на сословия и классы по отдельным, ничем не согласуемым интересам... За этим следует междоусобие, а за ним простая разнузданность худших инстинктов, открытый взаимный грабеж и разбой.
   В конце этого страшного разложения, этой болезни, может быть, умирания живого отечественного организма, - возвращение к седому мрачному прошлому... Анархия - это война всех против всех в среде самого отечества...
   Я не знаю, удалось ли мне выполнить задачу, которую я поставил себе в начале своих очерков, - говорить о важнейших вопросах нашего времени общепонятно сразу для образованных и малопросвещенных людей. Но, если я успел хоть отчасти выяснить главную мысль этих очерков, если они способны зародить сомнение в правильности слишком узких мыслей, если они обратят некоторые умы к сознанию важности отечества, пробудят в некоторых сердцах старое, святое, законное чувство ответной любви к родине, то я буду считать, что я не даром думал над этими мучительными вопросами нашего страшного времени.
  
   Август 1917 года
  

КОММЕНТАРИИ

  
   52. Судьба распорядилась таким образом, что начало первой мировой войны застало Короленко и его семью в Ларденнах, местечке под французской Тулузой, неподалеку от испанской границы. Более 10 тревожных военных месяцев пришлось провести писателю вдали от родины. "...Я прислушиваюсь к отголоскам европейской катастрофы, - писал о себе в те месяцы Короленко, - наблюдаю ее отражение на юге Франции и мучительно думаю о величайшей трагедии, мучительно, страдательно и преступно переживаемой европейским человечеством XX века..." (Короленко С.В. Книга об отце, с. 256). Происходившее в отдаленном уголке Франции Короленко прекрасно отобразил в своем очерке "Пленные" (см.: "Русские записки", 1917, No 2-3 или "Подвиг". Вып. 38. М., 1991, с. 187-192). В очерке Короленко звучат те характерные ноты, которые свойственны всем его публицистическим выступлениям на тему войны - восприятие ее как "огромного несчастья, налетавшего на людей без их желания и ведома", как "печальной, ужасной и преступной необходимости", оценка феномена войны с точки зрения общечеловеческих критериев и патриотизма, утверждение непреложности и в военную пору нравственных ценностей сострадания и милосердия. В марте 1915 года Короленко приступил к написанию серии статей "Перед пожаром", в которой хотел выразить свои мысли и впечатления о мировой войне. Но на обратном пути в Россию на одной из железнодорожных станций у него украли чемодан, в котором находились скрупулезно собранные материалы, дневниковые записи, наброски, предназначавшиеся для написания цикла статей. Писатель пробовал искать чемодан, задержавшись для этого в Бухаресте, но все было тщетно. В итоге возвращение в родную Полтаву 12 июня 1915 года было омрачено невосполнимой утратой, вся тяжесть которой выяснилась только со временем: лишь через 8 месяцев после возвращения в Россию в печати стали появляться статьи и заметки писателя на военные темы. В этих статьях Короленко вновь призывал следовать заветам терпимости и возвысил голос против проявлений в стране "торжествующего национализма".
   Центральным же звеном публицистики Короленко на тему мировой войны, безусловно, является его статья "Война, отечество и человечество", написанная им в июле-августе 1917 г. В этой статье, названной вначале автором "Трагедия войны и отечества", писатель выразил в общедоступной доходчивой форме те мысли и тревоги, которые занимали его еще во Франции и обострились после возвращения в Россию. Основную направленность своего замысла Короленко изложил следующим образом при посылке статьи члену редакции "Русских ведомостей" В.А. Розенбергу: "Как видите, я до известной степени интернационалист и сочувствую обращению с предложением мира без аннексий и контрибуций. Но мысль моя такова: нам предстоит или слава великого почина в пользу мира для всего человечества (приблизительно так), или бесславие и позор. И это зависит от дальнейшего отношения к отечеству. Человечества единого еще нет. Для него приходится работать через отечество. Если мы изменим отечеству, не сумеем защитить его, то погибнем и надолго затормозим дело самого человечества" (Негретов П.И. Указ. соч., с. 25). Статья была впервые напечатана в газете "Русские ведомости" (1917, No 186, 188, 191, 194, 196, 15-27 августа). Она вызвала широкий общественный резонанс (переписку по этому поводу см.: ОР РГБ, ф.135/II, к. 38, д. 117-132) и вскоре была издана огромным дли того времени тиражом. Как и в случае с "Падением царской власти", Короленко разрешил льготные условия издания своего произведения. 19 сентября 1917 г. он сообщал П.С. Ивановской: "...Приходилось отвечать на предложения об издании новой брошюры, и нужно было обсудить этот вопрос. Теперь мы порешили: разрешаем опять многим, хотя и не неограниченно. Этот раз я от гонорара не отказываюсь и установил для всех одинаковые условья: авторский гонорар 10%" (Короленко В.Г. Письма к П.С. Ивановской, с. 265). В итоге статью перепечатали газеты "Право народа" и "Голос народа", выдержала она и 11 изданий отдельной брошюрой, причем сделано это было трижды в Москве, а кроме того, в Киеве, Иркутске, Самаре, Саратове, Ставрополе, Харькове и дважды за границей - в Берне и Лозанне. Последние из выпусков брошюры увидели свет в Ставрополе в 1918-м и в Харькове в 1919 году. В настоящем издании публикуется по: Короленко В.Г. Война, отечество и человечество (Письма о вопросах нашего времени). Издание, дополненное автором. М., "Совет Всероссийских Кооперативных съездов", 1917, с. 1-48.
   Судьба данной статьи Короленко, как и многих других его публицистических произведений 1917-1921 гг., сложилась несчастливо. Получив широкое общественное признание в 1917 году, она стала вскоре крамольной, была предана забвению и пришла к российскому читателю с небольшими сокращениями лишь в 1991 г. (см.: Подвиг. Вып. 38, с. 192-209). Истоки такого забвения проясняет отношение к статье В.И. Ленина, обратившего на нее внимание в июне 1919 года. Просматривая "Книжную летопись" изданий 1917-1919 гг., он попросил В.Д. Бонч-Бруевича доставить ему брошюру со статьей Короленко в ряду других книг, и вскоре это поручение было выполнено. Свою оценку статьи Ленин дал в письме к А.М. Горькому 15 сентября 1919 года: "Интеллектуальные силы" народа смешивать с "силами" буржуазных интеллигентов неправильно. За образец их возьму Короленко: я недавно прочел его, писанную в августе 1917 г., брошюру "Война, отечество и человечество". Короленко ведь лучший из "околокадетских", почти меньшевик. А какая гнусная, подлая, мерзкая защита империалистской войны, прикрытая слащавыми фразами! Жалкий мещанин, плененный буржуазными предрассудками! Для таких господ 10 000 000 убитых на империалистской войне - дело, заслуживающее поддержки (делами, при слащавых фразах "против войны"), а гибель сотен тысяч в справедливой гражданской войне против помещиков и капиталистов вызывает ахи, охи, вздохи, истерики.
   Нет. Таким "талантам" не грех посидеть недельки в тюрьме... Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г..." (Ленин В.И. Полн. собр. соч., т. 51, с. 48). В письме Ленина, содержащем довольно оскорбительные отзывы личности Короленко, поражает явный перехлест в обвинениях писателя в "мерзкой" защите "империалистской войны", очевидное упрощение его взглядов. Здесь сказалось неприятие Лениным критики писателем "большевистского пораженчества" и его выступлений в защиту патриотизма в ходе войны.
   53. Белбог и Чернобог - в балтийско-славянской мифологии боги, приносящие соответственно счастье, добро и несчастье, зло.
   54. Ормузд (реже Ормазд) - употребительное в европейской литературе имя высшего божества древних иранцев, творца неба, земли и людей. Древние греки воспринимали Ормузда как источник всего доброго, возникшей из чистейшего света. Противоположное Ормузду злое начало воплощено в образе злого духа Аримана, главы злых божеств. В древней иранской религии Ариман стоит всегда ниже Ормузда и всегда побеждается последним.
   55. Винкельрид Арнольд - крестьянин из Станса, благодаря которому швейцарцами была достигнута победа в битве при Земпахе (1386 г.) над герцогом Леопольдом Австрийским. Некоторые историки, правда, считают, что Винкельрида не существовало и что его героическая смерть лишь красивая легенда.
   56. Якубович Петр Филиппович (псевдоним Л. Мельшин) (1860-1911) - участник революционного народнического движения, приговоренный на "процессе 21-го" к смертной казни, замененной 18 годами каторги, поэт, беллетрист, переводчик. Как прозаик стал известен под псевдонимом Л. Мельшин своими очерками "В мире отверженных". С 1895 г. - сотрудник журнала "Русское богатство", с 1904 г. - член редакции этого журнала. Короленко был очень близок с Якубовичем, назвав его однажды "петербургский мой друг" (Короленко В.Г. Собр. соч. В 10-ти т., т. 10, с. 318). В архивах сохранилась переписка Короленко с Якубовичем и членами его семьи.
   57. Прудон Пьер Жозеф (1809-1865) - французский социалист, теоретик анархизма.
   58. Бетман-Гольвег Теобальд (1856-1921) - германский государственный деятель, в 1909-1917 гг. рейхсканцлер Германии. Сыграл активную роль в подготовке и развязывании первой мировой войны.
   59. Конгрессы II Интернационала, основанного в 1889 г., на которых обсуждались, в частности, проблемы войны и мира, проходили соответственно: пятый (Париж, 23-27 сентября 1900 г.), шестой (Амстердам, 14-20 августа 1904 г.), седьмой (Штутгарт, 18-24 августа 1907 г.), восьмой (Копенгаген, 28 августа - 3 сентября 1910 г.), девятый (Базель, 24-25 ноября 1912 г.). С началом первой мировой войны II Интернационал фактически прекратил свое существование. Подробное освещение Короленко решений II Интернационала прекрасно иллюстрирует тот постоянный интерес, который он долгие годы проявлял к проблемам социалистического движения и вопросам теории социализма.
   60. Эрве Гюстав (1871-1944) - французский политический деятель, с 1905 г. возглавлял ультралевое антимилитаристское направление во французской социалистической партии. На Штутгартском конгрессе II Интернационала пропагандировал идеи отказа от мобилизации и восстания в ответ на любую войну. В 1914 г. перешел на позиции буржуазного шовинизма. В 1930-е гг. сторонник национал-социализма.
   61. Бебель Август (1840-1913) - один из основателей и руководителей германской социал-демократии и II Интернационала. На Штутгартском конгрессе II Интернационала в своей позиции по отношению к войнам исходил из их деления на наступательные и оборонительные.
   62. Жорес Жан (1859-1914) - один из наиболее видных деятелей французского и международного социалистического движения, постоянно выступал против милитаризма и угрозы войны. Убит 31 июля 1914 г. французским шовинистом Р. Вилленом.
   63. Здесь Короленко допущена ошибка: за четыре года до войны конгресс II Интернационала проходил в Копенгагене, а не в Штутгарте.
   64. Статья Короленко не может не поражать своей созвучностью с нынешним временем. Представляя собой яркий публицистический гимн патриотизму, любви к Родине, обязательности защиты ее интерес

Другие авторы
  • Зуттнер Берта,фон
  • Веселовский Александр Николаевич
  • Вербицкая Анастасия Николаевна
  • Литвинова Елизавета Федоровна
  • Гиппиус Владимир Васильевич
  • Кигн-Дедлов Владимир Людвигович
  • Шидловский Сергей Илиодорович
  • Жадовская Юлия Валериановна
  • Скиталец
  • Бальмонт Константин Дмитриевич
  • Другие произведения
  • Миклухо-Маклай Николай Николаевич - О диалектах некоторых аборигенных племен Малайского полуострова
  • Короленко Владимир Галактионович - О Глебе Ивановиче Успенском
  • Кронеберг Андрей Иванович - А. И. Кронеберг: биографическая справка
  • Шулятиков Владимир Михайлович - О Максиме Горьком
  • Ковалевский Павел Михайлович - Стихотворения
  • Карамзин Николай Михайлович - Евгений и Юлия
  • Арцыбашев Николай Сергеевич - О первобытной России и ея жителях
  • Васильев Павел Николаевич - Автобиографические главы
  • Екатерина Вторая - Недоразумение
  • Кигн-Дедлов Владимир Людвигович - Рассказы
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 264 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа