Главная » Книги

Щеголев Павел Елисеевич - Император Николай I и Пушкин в 1826 году

Щеголев Павел Елисеевич - Император Николай I и Пушкин в 1826 году


1 2


П. Е. Щеголев

Император Николай I и Пушкин в 1826 году *

   Щеголев П. Е. Первенцы русской свободы / Вступит. статья и коммент. Ю. Н. Емельянова.- М.: Современник, 1987.- (Б-ка "Любителям российской словесности. Из литературного наследия").
  
   * Впервые напечатано в журнале "Русская мысль", 1910, No 6; воспроизводится здесь с восстановлением мест, измененных редакцией по цензурным соображениям.- П. Щ.
  
   Нельзя считать исследованным и выясненным вопрос о взаимных отношениях императора Николая I и его ближайших помощников по III Отделению к Пушкину. Обычное представление, возвеличивающее монарха и видящее в Бенкендорфе с его чиновниками досадное средостение, основывается на предвзятых мнениях и не является результатом документального изучения истории сношений монарха и поэта. Но из всех учреждений, работавших в помощь Николаю Павловичу, ни одно не действовало в таком согласии и такой настроенности с вершиной власти, как III Отделение. Бенкендорф без хвастовства и лжи мог говорить о себе, что он пользуется полным доверием монарха. На этом основании при изучении вопроса необходимо говорить больше о царе, чем о его помощниках, даже в своей инициативе творивших волю пославшего. Прежде всего следует отделить на основании фактических данных показную сторону от закулисной и выяснить истинные, настоящие взгляды Николая I на поэта. Мы знаем ряд высказываний Николая I о Пушкине; мы встречаем ряд мнений и свидетельств о его взглядах на Пушкина. Николай I заботливо старался, чтобы окружающие его и сам поэт думали, что он относится к поэту и ценит его именно так, как он высказывался. До сих пор и исследователи освещали отношения царя к поэту как раз с той точки зрения, провести которую старался Николай I. Но это были не настоящие его взгляды. С особенным вниманием мы должны уяснить, чем был для него Пушкин, и как император на него смотрел, когда был совершенно откровенен, нараспашку, как, например, в разговорах со своим братом Михаилом Павловичем или своими друзьями-слугами: Паскевичем, Бенкендорфом. Изложение отношений и мнений другой стороны - самого поэта - и легче и сложнее. Легче потому, что вообще в Пушкине не было двойственности, как не было ее и в его отношении к Николаю I, а сложнее по следующим причинам. Хотя отношения Николая I не были просты, но они легче поддаются изучению, ибо они не имели истории, ибо взгляды царя оставались такими же при кончине поэта, как они сложились к моменту первого свидания. Отношения же Пушкина, наоборот, были просты и искренни, но имели свою историю, очень сложную в своих психологических мотивах. Конечно, прежде всего, для этого нужно выяснить все фактические воздействия власти на поэта в период 1826-1837 гг., показать ту бесконечную, серую пелену, которая окутала Пушкина в 1826 г., развертывалась во все течение его жизни и не рассеялась даже с его смертью. Затем придется исследовать, чем был (и как стал быть) представитель высшей власти для ума, сердца и души поэта. Скажем тут же, что "настоящих" взглядов царя Пушкин не знал, как он не знал и вообще Николая Павловича. Но ненормальность отношений он сознал довольно скоро, не мог понять, в чем дело, мучился темными подозрениями. Процесс развития его взглядов и его отношений к царю тесно связан с жизнью созданного им поэтического образа государя в его творчестве, с теоретическими представлениями о монархе и власти. Необходимо рассмотреть возникновение и эволюцию этих представлений. Только поставив и разрешив все эти вопросы, мы получим разрешение поставленной нами задачи.
   Первая встреча императора Николая I с Пушкиным произошла 8 сентября 1826 г. Этому свиданию охотно приписывают значение решающего момента в отношениях царя к поэту. Мы увидим дальше, что такого значения оно не имело. В настоящей статье, на основании изданных и отчасти неизданных материалов, мы намерены выяснить то представление о Пушкине, какое сложилось у императора Николая I ко дню его встречи с поэтом и каким оно оставалось до самой кончины последнего. Начало мнениям императора Николая I о Пушкине, как и о большинстве лиц русского общества, было положено в эпоху работ по расследованию деятельности злоумышленных обществ, прикосновенных к событиям 14 декабря. Известно, что учрежденная по этому поводу комиссия действовала под ближайшим и внимательнейшим руководством самого государя. С этой комиссии мы и должны начать.
  

I

  
   В то время как следственная комиссия и император Николай I производили бесчисленные аресты, чинили дознания и допросы; в то время, когда в России было мало дворянских семей, которые не имели бы среди своих близких и родных прикосновенных так или иначе к мятежу; когда панический страх за судьбы дорогих людей охватывал русские интеллигентные круги,- Пушкин в своем захолустье беспокоился за себя, несомненно, гораздо меньше, чем его друзья о нем. Ему не передалась тревожная атмосфера столиц. Он совершенно ясно представлял себе свое положение, был убежден, что правительство удостоверится во время расследования, что "я заговору не принадлежу и с возмутителями 14 декабря связей политических не имел" (так писал он Жуковскому во второй половине января 1826 г.). Но совершенно уверенным в своей безопасности он не был; "все-таки я от жандарма еще не ушел, легко может, уличат меня в политических разговорах с каким-нибудь из обвиненных". Впрочем, от всего этого дела он скорее ожидал для себя поворота к лучшему, именно полагаясь на удостоверение комиссии в его непричастности. "Если Пушкин не замешан, то нельзя ли, наконец, позволить ему возвратиться?" - писал он уже в январе 1826 г.1. То в серьезной, то в шутливой форме Пушкин с этих пор непрестанно забрасывал своих друзей вопросами о своей судьбе: "Пускай позволят мне бросить проклятое Михайловское. Вопрос: невинен я или нет? но в обоих случаях давно бы надлежало мне быть в П.<етер>.Б.<урге>",- писал он Плетневу 3 марта2. Но от всех своих корреспондентов он получал один ответ: сидеть смирно, жить в деревне, постараться забыть о себе. Было не до хлопот за поэта, когда следственная комиссия и Николай I производили свою расправу. Осведомленный Жуковский сообщал Пушкину, очевидно, по словам лиц, близких к комиссии (из них ближе всех к Жуковскому был Д. Н. Блудов3), следующее: "Ты ни в чем не замешан - это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством"4. Пушкина не потребовали к ответу в Петербург, и как только следственная комиссия закончила свои действия и составила донесение, он подал Николаю Павловичу прошение. 10 июля он писал Вяземскому: "Жду ответа, но плохо надеюсь. Бунт и революция мне никогда не нравились, это правда; но я был в связи почти со всеми и в переписке со многими из заговорщиков. Все возмутительные рукописи ходили под моим именем, как все похабные под именем Баркова. Если бы я был потребован комиссией, то я бы, конечно, оправдался, но меня оставили в покое, и, кажется, это не к добру"5.
   Посмотрим же теперь, какими данными для суждения о Пушкине располагала следственная комиссия по делу о злоумышленных обществах, начавшая свои действия сейчас же после 14 декабря 1825 г. и окончившая их 30 мая представлением всеподданнейшего донесения. Для ответа на этот вопрос мы просмотрели все огромное производство комиссии. Правда, записанные показания не исчерпывают всего материала, полученного следствием: многое, конечно, говорилось на допросах и не записывалось. Это нужно иметь в виду. Кроме того, мы не располагаем и теми списками стихов Пушкина, о непрестанном нахождении которых у арестованных писал Жуковский Пушкину. Вещественные доказательства - письма, рукописи, взятые при обысках,- при деле, за ничтожнейшими исключениями, не сохранены. Но распространенность стихов Пушкина - факт общеизвестный (указания встретим и ниже), и слова Жуковского можно принимать в буквальном значении.
   Поставив задачей выяснение источников вольномыслия, следственная комиссия почти всем привлеченным к делу задавала один и тот же вопрос: "с которого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей, т. е. от сообщества ли, или от внушений других, или от чтения книг или сочинений в рукописях и каких именно? Кто способствовал укоренению в вас сих мыслей?" Очень многие из декабристов отвечали уклончиво на этот вопрос, ссылаясь на отсутствие в них вольномыслия. Некоторые объявляли, что они обязаны образом своих мыслей своим размышлениям. Наконец, многие называли ряд авторов и сочинений, повинных в распространении мятежного духа. Из русских авторов и русских сочинений, названных декабристами, на одно из первых мест нужно поставить Пушкина и его стихи. Приведем несколько подобных ответов из показаний: их будет достаточно для характеристики того представления, которое могло сложиться у членов комиссии о Пушкине. Петр Бестужев, брат Александра и Николая, показывал: "Мысли свободные заронились во мне уже по выходе из корпуса, около 1822 года, от чтения различных рукописей, каковы: "Ода на свободу", "Деревня", "Мой Аполлон", разные "Послания" и проч<ие>, за которые пострадал знаменитый (в других родах) поэт наш А. Пушкин" {Г. А., I В, No 366, л. 6 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 366, л. 5 об.- Ред.]6.}. Мичман В. А. Дивов записал в своих показаниях: "Свободный образ мыслей получил... частью от сочинений рукописных, оные были: свободные стихотворения Пушкина и Рылеева и проч<их> неизвест<ных> мне сочинителей" {Г. А., I В, No 365, л. 1 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 365, л. 1 об.- Ред.]7.}. Прапорщик Бечаснов показывал: "Зная же, что я охотно занимаюсь книгами и поэзией, советовали [офицеры] мне бросить романы, как не заслуживающие потери времени, предлагая читать хороших писателей - Трагедии - Стихи соч<инения> Пушкина и других - постепенно разгорячавших пылкое воображение" {Г. А., I В, No 435, л. 19-19 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 435, л. 19-19 об.- Ред.] или в издании Центрархива "Материалы по истории восстания декабристов", т. V, с. 2778.}. А вот ответ одного из энергичнейших заговорщиков, заплатившего смертию за свой энтузиазм, Мих<аила> Павл<овича> Бестужева-Рюмина: "Первые либеральные мысли почерпнул я в трагедиях Вольтера, которые к моему несчастию слишком рано попались мне в руки. После, приготовляясь к экзамену, учрежденному на основании указа 1809 года, я тщательно занимался естественным правом гражданским, римским и политическою экономиею. (Все сии предметы требуемы). Таковые занятия дали мне наклонность к политике. Я стал читать известных публицистов, из коих всего более вреда мне наделал пустословный де-Прадт. Между тем, везде слыхал стихи Пушкина, с восторгом читанные. Это все более и более укореняло во мне либеральные мнения" {Г. А., I В, No 396, л. 25 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 396, л. 25 об.- Ред.].}. Барон Штейнгель в очень резком письме из крепости к государю, рассуждая о невозможности бороться с идеями, писал: "Сколько бы ни оказалось членов тайного общества или ведавших про оное; сколько бы многих по сему преследованию ни лишили свободы, все еще останется гораздо множайшее число людей, разделяющих те же идеи и чувствования... Кто из молодых людей, несколько образованных, не читал и не увлекался сочинениями Пушкина, дышащими свободою?" {"Общественные движения в России в первую половину XIX века. Т. I. [Декабристы: М. А. Фонвизин, кн. Е. П. Оболенский и бар. В. И. Штейнгель (Статьи и материалы). Сост.: В. И. Семевский, В. Богучарский и П. Е. Щеголев. СПб., 1905.- Ред.], с. 49010. Впрочем, в ответе на вопрос о происхождении свободного образа мыслей Штейнгель, назвав "разные сочинения (кому неизвестные?) Баркова, Нелединского-Мелецкого, Ясвижского, кн. Горчакова, Грибоедова, Пушкина", прибавляет: "Сии последние вообще читал из любопытства и решительно могу сказать, что они не произвели надо мною иного действия, кроме минутной забавы: подобные мелочи игривого ума мне не по сердцу". Г. А., I В, No 360, л. 6 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 360, л. 6.- Ред.]. Приблизительно так же отвечал Александр Бестужев, стараясь, очевидно, ослабить впечатление, которое оказалось бы вредным для Пушкина: "Что же касается до рукописных русских сочинений, они слишком маловажны и ничтожны для произведения какого-либо впечатления. Мне не случилось читать из них ничего, кроме: "О необходимости законов" (покойного фон-Визина), двух писем Михаила Орлова к Бутурлину и некоторых блесток А. Пушкина - стихами". Г. А., I В, No 339, л. 4 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 339, л. 4.- Ред.].} В этом же роде и другие ответы. Можно себе представить те чувства, которые возникли у членов комиссии по отношению к Пушкину. Не может быть сомнения, что они старались добыть сведения о прикосновенности Пушкина к обществу, но их старания не увенчались успехом. Имя Пушкина не попало даже в известный и последнее время часто цитируемый Алфавит всем, имевшим хотя бы легкое касательство к делу о тайных обществах. Алфавит этот, заключающий в себе 567 фамилий, был составлен для Николая Павловича и был его настольной книгой. Пушкин не был даже назван членом "Зеленой лампы" {В 1925 году этот Алфавит был издан под редакцией и с примечаниями В. Л. Модзалевского и А. А. Сиверса в издании Центрархива "Материалы по истории декабристов", т. VIII [Алфавит декабристов. Л., 1925.- Ред.].}; названные были занесены в эту книгу. Но все-таки в делах комиссии сохранились некоторые следы, свидетельствующие о том, что комиссия не прочь была бы притянуть и Пушкина к следствию поближе. Два раза имя Пушкина было затронуто серьезно, два раза поэту грозила опасность.
   5 апреля 1826 года Бестужеву-Рюмину среди множества вопросов был предложен и следующий:
   "У комиссионера 10-го класса Иванова найдены были стихи, написанные на лоскутке и по содержанию своему означающие неистовое вольномыслие, о коих Иванов отозвался, что получил от Громницкого; сей же объяснил, что оные дали ему вы в Лещинском лагере при капитане Тютчеве, который, равно Спиридов и Лисовский, читали их и знают, что к нему точно дошли от вас. Причем Громницкий дополнил, что вы, будучи у Спиридова, хвалили и прочитывали наизусть сочинение Пушкина под названием "Кинжал", которое тут же написали своею рукою и отдали Спиридову, а он, Громницкий, списал для себя уже у Спиридова.
   Справедливость сего свидетельствуют как Спиридов и Тютчев, так и Лисовский.
   Капитан же Пыхачев показывает, что вы часто читали наизусть, хвалили и раздавали всем членам вольнодумческие стихи Пушкина и Дельвига.
   Поясните чистосердечно:
   1. Когда, где и от кого вы получили стихи, данные Громницкому, и чьею рукою оные написаны? Точно ли оные были сочинены ротмистром Паскевичем, как вы сказывали Тютчеву?
   2. Кому еще из членов давали как сии, так и подобные оным возмутительные стихотворения и о_т с_а_м_и_х л_и П_у_ш_к_и_н_а и Д_е_л_ь_в_и_г_а п_о_л_у_ч_и_л_и о_н_ы_е, и_л_и о_т к_о_г_о д_р_у_г_о_г_о?
   3. Сии сочинители не были ли членами общества и в каких сношениях находились с вами, либо с Сергеем Муравьевым?" {Разрядка П. Е. Щеголева.- Ред.11.}
   Вопрос был поставлен прямо. Ответ М. П. Бестужева-Рюмина не дал никаких указаний на причастность Пушкина к обществу. Для нас он ценен, как сообщающий любопытную подробность к биографии Пушкина.
   Сие показание Спиридова, Тютчева и Лисовского совершенно справедливо. Пыхачев также правду говорит, что я часто читал наизусть стихи Пушкина (Дельвиговых я никаких не знаю). Но Пыхачев умалчивает, что большую часть вольнодумческих сочинений Пушкина, Вяземского и Дениса Давыдова нашел у него прежде принятия его в общество.
   1. Стихи Паскевича получил я в Лещине от него самого. Одни писаны рукою Жукова12 с поправкою Паскевича, а другие рукою Рославлева.
   "Стихи Паскевича, как их получил, так и отдал их Тютчеву или Громницкому - сего уже не помню. Но говорил о них Артамону Муравьеву и Пестелю. Списков же с них никому не давал. Р_у_к_о_п_и_с_н_ы_х э_к_з_е_м_п_л_я_р_о_в в_о_л_ь_н_о_д_у_м_ч_е_с_к_и_х с_о_ч_и_н_е_н_и_й П_у_ш_к_и_н_а и п_р_о_ч_и_х с_т_о_л_ь_к_о п_о п_о_л_к_а_м, ч_т_о э_т_о н_а_с с_а_м_и_х у_д_и_в_л_я_л_о.
   3. Принадлежат ли сии сочинители обществу или нет, мне совершенно неизвестно. Я Дельвига никогда не видал. С. Муравьев с ним незнаком. С П_у_ш_к_и_н_ы_м я н_е_с_к_о_л_ь_к_о р_а_з в_с_т_р_е_ч_а_л_с_я в д_о_м_е А_л_е_к_с_е_я Н_и_к_о_л_а_е_в_и_ч_а О_л_е_н_и_н_а в 1_8_1_9 г_о_д_у, н_о т_о_г_д_а е_щ_е я б_ы_л р_е_б_е_н_к_о_м {В 1826 г. Бестужеву-Рюмину было 24 года, а в 1819 г. всего 17 лет.}. С. М_у_р_а_в_ь_е_в с т_е_х п_о_р, ч_т_о о_с_т_а_в_и_л П_е_т_е_р_б_у_р_г, П_у_ш_к_и_н_а н_е в_и_д_а_л"13.
   Разноречия в показаниях Пыхачева и Бестужева-Рюмина по вопросу о стихах Пушкина повели к очной ставке, которая была дана им в комиссии 26 апреля. На очной ставке капитан Пыхачев "утвердил свое показание, прибавив, что кроме стихов, начинающихся: "у вас Нева, у нас Москва" и пр., других у него не было". Подпоручик же Бестужев-Рюмин "остался при своем показании" {Г. А., I В., No 396, лл. 124, 145, 150, 152, 157, 158 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 396, л. 124, 145, 150, 152, 157, 158.- Ред.]14.}.
   В другой раз комиссия сделала попытку привлечь Пушкина поближе к делу по следующему поводу. Александр Поджио, не ограничившись весьма откровенными показаниями перед комиссией, дал к ним новые и важные дополнения в письме на имя члена комиссии генерала Левашова от 12 марта 1826 года. Тут он рассказывал подробно о своем пребывании в 1823 году в Петербурге и между прочим писал: "Перед выездом моим съехались к Митькову. Между прочим был здесь и Рылеев; я в нем видел человека, исполненного решимости. Здесь он говорил о намерении его писать какой-то катехизис свободного человека, знаю, весьма преступного; и о мерах действовать на ум народа как-то: сочинением песен, пародиями существующих иных наподобие "Боже спаси царя", Пушкиным пародированной, и песни "Скучно мне на чужой стороне {Г. А., I В., No 402, л. 41 об. [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 402, л. 41 об.- Ред.]. Цитируем по подлиннику. Я имел случай (в статье "Катехизис Сергея Муравьева-Апостола" - Минувшие годы, 1908, No 11, я в новейшее время в книге "Декабристы". М.-Л., 1926) указать, что в неисправленном издании М. Довнар-Запольского "Мемуары декабристов" [(Записки, письма, показания, проекты конституций, извлеченные из следственного дела с вводной статьей). Вып. I.- Ред.] (Киев, 1906, с. 203) письмо Поджио напечатано с существенными искажениями как раз в цитированном нами отрывке.}15. С умыслом или без умысла, но комиссия сообщение Поджио поняла так, будто Пушкин пародировал "Боже спаси царя" на собрании членов общества в С.-Петербурге в 1823 году - как раз тогда, когда Пушкин жил на юге России. В таком смысле комиссия и запросила о справедливости слов Поджио Матвея Муравьева-Апостола. Но Муравьев-Апостол, давая подробно объяснения, решительно заявил: "При сем совещании не было Пушкина, который никогда не принадлежал обществу" {Г. А., I В., No 397, л. 98 [ЦГАОР СССР, ф. 48, оп. 1, ед. хр. 397, л. 98.- Ред.]16.}.
   После этого ответа других членов комиссия уже и не запрашивала о том, был ли членом общества Пушкин. По крайней мере указания на это мы не имеем. Вот и все, что мы могли извлечь из производства комиссии, непосредственно относящегося к Пушкину.
   Итак, данных оказалось слишком недостаточно, чтобы можно было предъявить Пушкину обвинение в принадлежности к тайному обществу, потребовать его и наказать, но зато по этим данным члены комитета могли составить совершенно определенное представление о поэте, чьи стихи были источником пагубной заразы вольномыслия и принести столько бед и заговорщикам, и государству. Конечно, члены комитета и до 14 декабря слышали и знали о Пушкине, как авторе вольнодумческих од и посланий, но только во время следствия они увидели всю значительность и фактическую пагубность их действия, воочию убедились, что они сыграли важную роль в развитии мятежнического настроения декабристов. Из воспоминаний современников, из мемуаров самих декабристов в настоящее время мы знаем э_т_о з_н_а_ч_е_н_и_е поэзии Пушкина, но для членов комиссии оно, пожалуй, было и ново, и неожиданно: им блеснула в глаза сила художественного и политического слова, сила мысли. Вредоносность Пушкина не подлежала сомнению с государственной точки зрения следователей-генералов и их руководителя - царя. Быть может, в это время они осмыслили всю необходимость борьбы с силой слова и мысли, в это время они и поставили завет борьбы, которому без колебаний остались верны на всю свою жизнь. Самый дальновидный из них, Николай I, не мог не сознавать, что борьба с вредоносностью художественного слова Пушкина, с этим блестящим, обильным источником вольномыслия, не могла укладываться в рамки расправ следственной комиссии и требовала иных средств. Нужна была уверенность, что поэт не будет создавать блесток неистового вольномыслия, а этой уверенности как раз и нельзя было достигнуть ссылками, заключениями и т. п. Иное средство укрощения строптивых должно было быть примененным к Пушкину.
   Все реальное, фактическое значение того обстоятельства, что члены комиссии составили себе определенное и прочное представление о политической неблагонадежности и зловредности поэтического таланта Пушкина, можно оценить, вспомнив, кто были членами комиссии. Все это люди, которым суждена была огромная роль в правительстве Николая I, которые были облечены полным доверием и имели большое влияние на него, с которыми Пушкину в последующей его жизни случалось приходить нередко в соприкосновение далеко не дружественного характера. И прежде всего надо упомянуть об А. X. Бенкендорфе. Проявлявшаяся им кипучая деятельность в комиссии выделила его и навсегда сблизила с Николаем I. Никто так остро не ощутил всего смысла борьбы с мыслью и словом, как он и Николай I, и никто более его не потрудился на этом поприще. Нелишне отметить, что в самом же начале действий комитета на него был возложен разбор бумаг, взятых во время обысков. За Бенкендорфом идут великий князь Михаил Павлович, недружелюбие которого к Пушкину может быть засвидетельствовано документально; начальник главного штаба Дибич, дежурный генерал (по секретной части) Потапов, кн. А. Н. Голицын (ему не могли быть безызвестны "пушкинские" эпиграммы на него)17, генералы Голенищев-Кутузов, Левашев и Чернышев - все представители высшей и влиятельной бюрократии, задававшие тон и мнениям и поведению сановного мира {Председателем комиссии был военный министр Татищев. Из чиновников комиссии надо упомянуть об А. А. Ивановском, который впоследствии по должности своей в III Отделении объяснялся с Пушкиным.}. Все они (не исключая и царя) были беспечны по части литературы, и можно сказать, что Пушкин-поэт для них не существовал, а был только вольнодумец и политически неблагонадежный человек. Из этих-то отношений, создавшихся в первой половине 1826 г., и надо исходить при оценке политического положения Пушкина в царствование Николая I.
   Дополнение к данным, полученным официально из показаний привлеченных к делу, и укрепление создавшегося о Пушкине представления приносили доносы. Всегда была обильна доносами русская земля, а в то время доносительство достигло степеней чрезвычайных {Любопытные образцы доносов приведены у Н. К. Шильдера "Император Николай Первый. Его жизнь и царствование". СПб., 1903, т. I, с. 426-530 и в примечаниях, с. 541-542.}. Во все концы России были разосланы офицеры, преимущественно флигель-адъютанты, для собирания под рукой доносов и сведений, не укрываются ли еще где-нибудь гидра революции и остатки вольного духа. Все эти посланцы представляли рапорты и донесения о положении дел в губерниях, университетах и т. д. К сожалению, обо всем этом мы очень мало знаем; обрывки донесений встречаются в деле следственной комиссии, но полного их собрания у нас еще нет. Был послан такой соглядатай и в прибалтийский край, в область управления эстляндского генерал-губернатора Паулуччи. Проезжая через Псков, этот агент собрал сведения о Пушкине. Но донесение в общем было благоприятно для Пушкина {Анненков слышал о посылке "особенного агента в начале 1826 года, с поручением объехать несколько западных губерний для узнания местных злоупотреблений и, при проезде через Псков, собрать точные и положительные сведения о самом поэте, что по связям последнего со многими декабристами было тогда мерой, входившей в общий порядок начатого следствия над заговорщиками". Анненков П. В. Александр Сергеевич Пушкин в Александровскую эпоху. 1799-1826 гг. СПб., 1874, с. 320. В 1918 году было опубликовано А. А. Шиловым ["К биографии Пушкина. Секретное расследование 1826 г. о "поступках известного стихотворца Пушкина, подозреваемого в возбуждении крестьян к вольности".- Ред.] в журнале "Былое" (1918, No 2(30), с. 67-77) донесение агента, посланного генералом Виттом, Бошняка, известного провокатора по делу южных декабристов. Ср. работу Б. Л. Модзалевского "Пушкин под тайным надзором". Очерк, 3-е изд. Птг., 1925.}.
   А что Пушкин в глазах высших представителей власти был действительно опасным человеком, об этом свидетельствует дознание о связях учителя Плетнева с литератором Пушкиным, произведенное вне следственной комиссии, но, очевидно, находящееся в (неясной еще для нас) связи с ходом следствия18. Дознание это приходится как раз на то время, когда комиссия занималась расследованием по сообщению Поджио и Пыхачева. Отметим также и то, что все лица, принимавшие участие в этом дознании, состояли членами следственной комиссии. Первый документ, который мы имеем, относится ж 4 апреля. Это - составленная, очевидно, на основании перлюстрированных писем, записка дежурного генерала Потапова, сообщающая о проекте издания "Цыган" и о том, что по сему предмету комиссионером является Плетнев. Эта записка была препровождена начальником главного штаба Дибичем петербургскому генерал-губернатору П. В. Голенищеву-Кутузову, который должен был дать объяснения по этой записке. 16 апреля последний отправил объяснительную записку, изложив в ней историю составления рукописи "Цыган"19 и характеристику Плетнева. "Плетнев - поведения весьма хорошего, характера тихого и даже робкого... особенных связей с Пушкиным не имеет, а знаком с ним как литератор. Входя в бедное положение Пушкина, он по просьбе его отдает по комиссии на продажу напечатанные его сочинения, и вырученные деньги или купленные на них книги и вещи пересылает к нему". Совершенно ясно было, что в отношениях Плетнева и Пушкина нет и намека на какую-либо злокозненность, но все дело было доложено императору, и он повелел Голенищеву-Кутузову "усугубить все возможное старание узнать достоверно, по каким точно связям знаком Плетнев с Пушкиным и берет на себя ходатайство по сочинениям его, и ...приказать иметь за ним ближайший надзор". Об этой высочайшей воле Дибич сообщил Голенищеву-Кутузову 23 апреля. А 29 мая последний доносил об исполнении повеления и о результатах сугубого надзора. "Плетнев действительно не имеет особенных связей с Пушкиным, а только по просьбе г. Жуковского смотрел за печатанием сочинений Пушкина и вырученные за продажу оных деньги пересылал к нему, но и сего он ныне не делает и совершенно прекратил всякую с ним переписку" {Документы о связях Плетнева и Пушкина напечатаны в "Русской старине" (1899, No б, с. 509-510) и в книге Я. К. Грота "Пушкин и его лицейские товарищи и наставники" (Изд. 2-е, доп. СПб., 1899, с. 255-256). Дознание было вчинено на основании перлюстрации писем. Вообще трудно допустить, чтобы письма Пушкина в это тревожное время не просматривались, но явное доказательство мы находим в самой же "Записке" Голенищева-Кутузова, который пишет: "относительно трагедии "Борис Годунов" известно, что Пушкин писал к Жуковскому, что оная не прежде им выдана будет в свет, как по снятии с него запрещения выезжать в столицу". Письма Пушкина к Жуковскому с подобной фразой мы не имеем в "Переписке" Пушкина. (В письме к Плетневу от 3 марта есть подходящее сообщение.)20 Очевидно, сведения Голенищева-Кутузова идут из перлюстрации. До нас не дошло известий, как подействовала вся эта история на Плетнева, конечно, осведомленного о ней; но в "переписке" за 1826 год письма Плетнева обрываются на письме от 14 апреля. Впрочем, может быть, они случайно лишь не дошли до нас.}. Так вот какой неблагонадежный и опасный человек был Пушкин, если даже богобоязненный и скромнейший Плетнев попал из-за невинных сношений с ним под секретный надзор.
   Теперь понятно, почему друзья Пушкина советовали ему тихо жить в деревне и не возбуждать никаких просьб. Слишком несвоевременной оказалась бы попытка просить об освобождении от наказания в тот момент, когда Пушкин на волосок висел от новых кар и нового усугубления своей участи. Отголоском суждений о Пушкине в высоких петербургских сферах служит письмо Жуковского от 12 апреля. "Что могу тебе сказать насчет твоего желания покинуть деревню? В теперешних обстоятельствах нет никакой возможности ничего сделать в твою пользу. Всего благоразумнее для тебя остаться покойно в деревне, не напоминать о себе и писать, но писать для славы. Дай пройти несчастному этому времени... Ты ни в чем не замешан - это правда. Но в бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством. Ты знаешь, как я люблю твою музу и как дорожу твоею благоприобретенною славою: ибо умею уважать Поэзию и знаю, что ты рожден быть великим поэтом и мог бы быть честью и драгоценностию России. Но я ненавижу все, что ты написал возмутительного для порядка и нравственности. Наши отроки (то есть все зреющее поколение) при плохом воспитании, которое не дает им никакой подпоры для жизни, познакомились с твоими буйными, одетыми прелестию поэзии мыслями; ты уже многим нанес вред неисцелимый. Это должно заставить тебя трепетать. Талант ничто. Главное: величие нравственное... не просись в Петербург. Еще не время. Пиши Годунова и подобное: они отворят дверь свободы..."21
   Для нас ясно, что такое письмо могло бы быть написано только на основании бесед с кем-либо из членов комиссии: до того верно оно передает те их впечатления и настроения, о которых мы писали раньше. Конечно, Жуковский мог знать, что делалось в комиссии относительно Пушкина, хотя бы от своего друга Д. Н. Блудова, который в это время уже работал на основании всех следственных материалов над составлением донесения. Значительная фраза "Пушкин уже многим нанес вред неисцелимый" не принадлежит Жуковскому, который не располагал материалами для подобного суждения. Она сказана тем, кто слышал или читал многочисленные признания о губительном действии вольнодумной поэзии Пушкина. Можно даже предположить, что это письмо - отголосок разговоров Жуковского с самим Николаем Павловичем. Тут намечен и тот мотив, который выставляли друзья, хлопотавшие об освобождении: "Пушкин - великий поэт, честь и драгоценность России". Лично для Николая I этот мотив, конечно, не имел душевной убедительности: и Рылеев был поэт {Совершенно ложное известие подложных записок А. О. Смирновой23 о том, будто бы Николай I не знал, что Рылеев - поэт и сказал Жуковскому: "я жалею, что не знал о том, что Рылеев талантливый поэт; мы еще недостаточно богаты талантами, чтобы терять их". Документы следственной комиссии не допускают даже мысли о подобной неосведомленности Николая Павловича.}. Поэзия, литература, искусство не имели в его глазах никакой абсолютной ценности: даже из стыдливого изложения Н. К. Шильдера мы видим, насколько Николай Павлович по условиям воспитания и образования не мог воспринимать красот поэзии и искусства. Но такие люди, как Карамзин и Жуковский, говорили об абсолютной ценности творчества, о необходимости охранения его; указывали, наконец, что художественная деятельность Пушкина - честь и великое сокровище России22. Из их убеждений Николай Павлович мог вывести хоть то заключение, что поэзия и поэты - одно из принятых при дворах королей и монархов украшений. А по части украшений своего царствования он был очень заботлив. Но если желание сохранить блестящее украшение своего царствования и могло быть сильно в Николае Павловиче, то все-таки первой задачей было устранение, уничтожение навсегда источника дерзкого вольномыслия. Мы уже указывали на то, что борьба с вредоносностью идей требовала особых путей. Положение дел подсказывало вывод: Пушкина нужно было поставить в такое положение, чтобы он сам искренно отказался писать против правительства.
   Друзья Пушкина взяли на себя заботу подготовить к этому поэта. Уже в письме Жуковского намечался этот путь освобождения, а Вяземский 12 июня давал из Петербурга следующий совет: "на твоем месте написал бы я письмо к государю искреннее, убедительное: сознался бы в шалостях языка и пера с указанием, однако же, что поступки твои не были сообщниками твоих слов, ибо ты остался цел и невредим в общую бурю; обещал бы держать впредь язык и перо на привязи, посвящая все время свое на одни занятия, которые могут быть признаваемы (а пуще всего сдержал бы свое слово) и просил бы дозволения ехать лечиться в Петерб<ург>, Москву или чужие края"24. Этот совет не принадлежал единолично Вяземскому: он был коллективным мнением друзей, хлопотавших за Пушкина. Еще до получения этого письма Вяземского Пушкин отправил прошение государю, написанное в духе советов друзей. "С надеждой на великодушие В<ашего> и<мператорского> в<еличества>,- писал Пушкин,- с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом), решился я прибегнуть к В. И. В. со всеподданнейшею моею просьбою... Осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи"25. Ход этому прошению, отправленному псковскому гражданскому губернатору26, был дан эстляндским генерал-губернатором маркизом Паулуччи. 30 июля Паулуччи препроводил прошение Пушкина графу Нессельроде, "побуждаюсь в уважение приносимого им раскаяния и обязательства никогда не противуречить своим мнением общепринятому порядку" {Шильдер Н. К. Император Николай, жизнь и царствование. СПб., 1903, т. I, с. 465-466. [Ошибка: следует - Модзалевский Б. Л. Пушкин. Л., "Прибой", 1929, с. 346. В подлиннике подчеркнуто карандашом неизвестно чьей рукой.- Примеч. П. В. Анненкова.- Ред.]}.
   Так обстояли дела Пушкина у Николая Павловича и высшего правительства в первую половину 1826 года. Настроение царя и влиятельных сановников было резко враждебно по отношению к Пушкину...
  

II

  
   С самого начала действий следственной комиссии Николай Павлович обратил внимание на негодность высшей и тайной полиции и поставил своей задачей реорганизовать ее. Существенные услуги оказал ему А. X. Бенкендорф. Уже в январе 1826 года он подал Николаю первый проект министерства полиции, за ним последовали дополнительные и разъяснительные записки. "Император Николай,- пишет Бенкендорф в своих записках,- стремился к искоренению злоупотреблений, вкравшихся во многие части управления, и убедился из внезапно открытого заговора, обагрившего кровью первые минуты нового царствования, в необходимости повсеместного, более бдительного надзора, который окончательно стекался бы в одно средоточие; государь избрал меня для образования высшей полиции, которая бы покровительствовала утесненным и наблюдала за злоумышлениями и людьми, к ним склонными. Число последних возросло до ужасающей степени с тех пор, как множество французских искателей приключений, овладев у нас воспитанием юношества, занесли в Россию революционные начала своего отечества, и еще более со времени последней войны, через сближение наших молодых офицеров с либералами тех стран Европы, куда заводили нас наши победы...
   Решено было учредить под моим начальством к_о_р_п_у_с ж_а_н_д_а_р_м_о_в. Всю империю разделили в сем отношении на семь округов; каждый округ подчинен генералу, и в каждую губернию назначено по одному штаб-офицеру... Учрежденное в то же время Третье Отделение собственной е<го> и<мператорского> в<еличества> канцелярии представляло под моим начальством средоточие этого нового управления и вместе высшей секретной полиции, которая, в лице тайных агентов, должна была помогать и способствовать действиям жандармов" {[Шильдер Н. К. Император Николай Первый, т. I, с. 465-466. Разрядка Н. К. Шильдера.- Ред.] Об этом см. новые данные в книге Б. Л. Модзалевского "Пушкин", с. 92-94.}.
   25 июня 1826 года Бенкендорф был назначен шефом жандармов и командующим императорской главной квартирой; 3 июля взамен особой канцелярии министерства внутренних дел было образовано Третье отделение собственной е. и. в. канцелярии, а Бенкендорф был назначен главноуправляющим этим отделением. Нет сомнения, что фактически готовиться к этой службе Бенкендорф начал гораздо раньше только что названных официальных событий. Ведь помимо общей задачи вытравить малейшие остатки духа 14 декабря 1825 года была и очень важная частная. Предстояла коронация в Москве, а перепуганному Николаю Павловичу и его высшему правительству все казалось, что злоумышленники могут устроить какие-либо неприятности - от манифестаций до покушений. Нужно было принять меры к тому, чтобы торжественное событие прошло совершенно гладко, чтобы ни один дерзкий возглас, ни один пущенный темный слух не омрачил спокойствие этих месяцев. Организацией секретного надзора на этот случай и занялся Бенкендорф еще в то время, когда он не носил никакого официального соответствующего звания. Надлежало наметить людей, выбрать помощников, создать штаты агентов. Тут подвернулся ему генерал-майор И. Н. Скобелев, с 1818 года занимавший место генерал-полицмейстера 1-й армии (а в 1824 г. назначенный к генерал-прокурору Балашову, тенерал-губернатору пяти губерний) и специализовавшийся на политических доносах. Это был истый доносчик со всеми яркими и пахучими чертами этого типа. Его невежество и до сих пор бьет в нос; его бумаги, безграмотные до забавности, писанные елейным стилем, можно бы и теперь приводить как примеры на доносы; свое предательство и невежество он старался осветить светом любви к отечеству и преданности престолу, тогда как в сущности, как это обычно в таких случаях, в нем лишь проявлялось узкоумие и копеечное корыстолюбие. Одержимый манией доносительства, от доносов на мелких обывателей, писателей, офицеров он перешел к доносам на лиц чиновных и сановных, на первейших вельмож, вроде Голицына, Закревского, Мордвинова, и кончил тем, что написал донос на своего ближайшего и непосредственного начальника - бывшего министра полиции генерал-адъютанта Балашова. Эту одержимость можно было бы счесть прямо болезненным явлением, если бы, впрочем, по мере достижения мест и чинов не утихала энергия доносительства и шпионства: известно, что И. Н. Скобелев скончался в чине полного генерала на должности коменданта петербургской крепости, "окруженный всеобщим почтением и обласканный благоволением императора" {Об И. Н. Скобелеве есть работа И. А. Кубасова (Иван Никитич Скобелев. Опыт характеристики. СПб., 1900, и в "Русской старине", 1900, No 2, 3). К сожалению, автор характеристики совершенно не останавливается как раз на самой характерной особенности этого доносчика, сохранявшего столь патриархальный вид.}.
   Сам ли Скобелев предложил Бенкендорфу свои услуги, или же Бенкендорф, наслышавшись, призвал его к службе, но только сохранилась следующая записка от 11 апреля 1826 года (на французском языке): "Ген<ерал> Скобелев был у меня; кажется, что он как нельзя лучше понимает свойства и важность поручений, на него возложенных. Он рекомендовал мне Фрейганга и еще 7 других из его чиновников; я буду иметь о них попечение и к маю месяцу пошлю их в Москву". А сам Скобелев, крайне желая попасть на службу, в патриархальных выражениях писал Бенкендорфу: "Повергая в начальничье вашего превосходительства покровительство кол<лежского> сов<етника> Фрейганга и всех добрых сотрудников моих, коим, по похвальной цели и поведению рвения, усердия и любви к престолу преисполненному, не могу дать другого имени.
   Желаю всем сердцем, чтобы полиция, как спасательная система монархии и полезнейший бальзам к излечению недугов ее, восприняла благие начала в особе вашей. Желаю вместе, чтобы чины, в состав полиции поступить имеющие, даром души и сердца отвечали достоинствам сей службы в равномерной цене, какую дознал я на самом опыте в представляемых при сем. Желаю, наконец, чтобы при действиях ко благу общему возникающей полиции, добрые, не опасаясь подлой клеветы, спали в объятиях покоя, а бездельники, соскуча трепетать, обращались на путь чести. Достигнув сей точки славы, душевная благодарность верных сынов России будет неразлучным спутником вашим и за пределы жизни; а до того, следуя уважения достойному примеру, в вашем превосходительстве вчерась мною замеченному, я, до окончании коронации, буду полицейским в полном смысле слова, и, признаюсь, что вместе с вами вижу в том крайность, обязывающую меня покорнейше просить об отправлении сих чиновников в Москву к 10 числу будущего месяца, дабы к прибытию вашему успел я, по мере возможности, ввести порядок, к предупреждению зла служить могущий, и познакомить вас со всем тем, что к сведению вашему будет необходимым" {Русская старина, 1886, No 12, с. 583-584.}. Читая эти высокопарные фразы, только удивляешься; вся эта напыщенность и торжественность тратились только для того, чтобы поставить на службу сыщиков, а самому пройти в должность их начальника!
   А 7 апреля Скобелев вновь докладывал Бенкендорфу: "если справедливо, что неблагонамеренные люди (как извещен я), при неудачах произвесть какой-либо комераж в столицах, обратились к поселянам и партизанют... то все чаяния мои и опасения оправдываются, а уверяющие в совершенном спокойствии должны бы краснеть (разумея под сим неопытность)" {Там же, с. 584.}.
   Итак, Скобелев и его добрые сотрудники прибыли в Москву и начали действовать против злоумышленников и коварных предприятий в Первопрестольной, приуготовляя ее к коронации. Нечего говорить, что о каких-либо "комеражах" в Москве не было и помину, а злонамеренные люди были тише воды, ниже травы. Но как бы там ни было, Скобелев, рисовавший столь страшные картины возможных потрясений, должен был проявлять свою деятельность, ибо вечная цель шпиона и агента - не дать поселиться в лицах, власть имеющих, уверенности в совершенном спокойствии. С этой целью, за отсутствием проявлений злоумышленной деятельности, дела создаются искусственно. Так поступил и Скобелев, создав громкое дело о распространении стихов Пушкина из элегии "Андрей Шенье" и предсмертного письма Рылеева,- дело, которое разыгрывалось довольно сильно на протяжении двух лет. Быть может, Скобелев ухватился с особенным старанием за это дело, потому что тут был замешан Пушкин, который уже не первый раз являлся предметом его злобного доносительства. Еще в 1824 году, когда успехи генерала по службе сильно пошатнулись и он поневоле должен был привыкать "к имени человека, через праздность ничтожного", он задумал поправить свои дела доносом на Пушкина, в это время жившего в Одессе. Докладывая о стихах, приписанных Пушкину ("Мысль о свободе"), Скобелев 17 января 1824 года рапортовал: "не лучше ли бы было оному Пушкину, который изрядные дарования свои употребил в явное зло, запретить издавать развратные стихотворения? Не соблазн ли они для людей, к воспитанию коих приобщено спасительное попечение?.. Если бы сочинитель вредных пасквилей (Пушкин) немедленно, в награду, лишился нескольких клочков шкуры - было бы лучше. На что снисхождение к человеку, над коим общий глас благомыслящих граждан делает строгий приговор? Один пример больше бы сформировал пользы; но сколько же напротив водворится вреда - неуместною к негодяям нежностью! Можно смело ручаться, что многие из порядочных людей без соболезнования решились бы удавить детей равномерно развратных, следовательно, большой еще перевес на стороне благочестия,- надобно только зло умерщвлять в начале рождения его" {[Петров А. Н. Скобелев и Пушкин].-Русская старина, 1871, No 12, с. 670, 672.}.
   Можно себе представить, как воспрянул духом Скобелев, когда его соглядатаи донесли ему, что в Москве по рукам ходит новый пасквиль вертопраха, да еще озаглавленный "на 14 декабря". Один из его "добрых сотрудников", помещик Коноплев (он же чиновник 14 класса), узнал, что преступные стихи имеются у его приятеля Леопольдова. Леопольдов в этом году только что завершил свое университетское образование. Это был очень бойкий молодой человек. Еще будучи студентом, он уже был определен надзирателем в университетский благородный пансион. Начальство к нему благоволило, профессора оказывали ему внимание или, как он выражался, "мои наставники-старцы въявь при сверстниках указывали мне дорогу". Смышленый и способный Леопольдов занимался и литературой, печатая кое-что в московских журналах27. Преподавая в частных домах, он завязал связи с хорошими московскими семьями. Вообще он был типичным представителем мелкого разночинного и интеллигентного круга. За слоем известных писателей, тоже людей богатых или родовитых, за немногочисленным кругом европейски образованных сановников стояла толпа, читавшая писателей, критиковавшая правительство и порядки, усваивавшая и по-своему переделывавшая оппозиционное настроение верхних слоев. Это были мелкие дворяне; разночинцы, выходящие в люди; офицерская молодежь средней руки, по большей части специальных родов оружия; мелкие чиновники, канцеляристы. После того, как ушли со сцены декабристы, эти русские граждане, плохо понимавшие и не стойко защищавшие свои права, явились хранителями революционной идеи, критиками грозного Николая, смелыми на язык и робкими в расправе; они хранили и питали легенду о том, что тайный комитет декабристов не уничтожен, а в нужное время обнаружится; они устраивали кружки и общества и имитировали заговорщицкую деятельность, тяжело расплачиваясь за эту свою работу, ни в каких реальных ценностях не выражавшуюся. Принято думать, что возбуждение и возмущение духа оппозиции было убито без остатков после 14 декабря, что оппозиционная мысль была тогда же уничтожена и только спустя десять лет она возродилась. Это утверждение неправильно, ибо она, оппозиционная мысль, все время тлела в жалких для нас распространителях пасквильных стихов; в кружках, из которых "добрые сотрудники" устраивали тайные злоумышленные общества (дело Ипполита Завалишина в Оренбурге)28, в группах студенческой молодежи, устраивавших университетские истории и задумывавшихся над общественным устройством29. Если в самом верху нашей интеллигенции шла теоретическая выработка основных принципов борьбы, то тут, в этих низах, в формах, смешных и жалких, проявлялось действо, осуществлялись попытки фактической борьбы.
   В таких-то кругах в Москве в 1826 году бурлила жизнь. Как раз в это время молодой студент университета Полежаев пускал в свет своего "Сашку" и другие плоды своей музы, которые были тоже своеобразным бунтом против общепринятой морали и устоев30. В этой среде распространились запретные строфы стихотворения Пушкина "Андрей Шенье в темнице". Оно написано Пушкиным в январе 1825 года и напечатано впервые в собрании стихотворений, которое появилось в первой половине января следующ

Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
Просмотров: 359 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа