Главная » Книги

Щеголев Павел Елисеевич - О "Русских женщинах" Некрасова

Щеголев Павел Елисеевич - О "Русских женщинах" Некрасова


1 2 3


П. Е. Щеголев

О "Русских женщинах" Некрасова

В связи с вопросом о юридических правах жен декабристов

  
   Щеголев П. Е. Первенцы русской свободы / Вступит. статья и коммент. Ю. Н. Емельянова.- М.: Современник, 1987.- (Б-ка "Любителям российской словесности. Из литературного наследия").
  

I

  
   Всем нам, конечно, хорошо известна вдохновенная поэма Н. А. Некрасова о подвиге любви и самоотвержения двух "русских женщин" - княгини Екатерины Ивановны Трубецкой (урожденной графини Лаваль) и княгини Марии Николаевны Волконской (урожденной Раевской)1. Для так называемой большой публики эта поэма является чуть ли не единственным источником сведений о женах декабристов. Правда, это художественное произведение, вопреки всяким толкам о преувеличениях, очень точно и правдиво в своих описаниях и, как увидим ниже, до некоторой степени может заменять официальные документы. Но, понятно, сообщаемые в "Русских женщинах" фактические данные слишком недостаточны; за героическими образами Трубецкой и Волконской не видно лиц других "русских женщин", последовавших за своими мужьями в безвестную Сибирь, на каторжную жизнь и не уступавших в героизме героиням поэмы.
   Жены декабристов не дождались еще своей истории, которой они так достойны. Воспитанник декабристов доктор Н. А. Белоголовый в своих воспоминаниях ярко рисует то значение, которое должна бы иметь история этих героических женщин: "Нельзя не пожалеть,- пишет он,- что такие высокие и цельные по своей нравственной силе типы русских женщин, какими были жены декабристов, не нашли до сих пор ни должной оценки, ни своего Плутарха, потому что, если революционная деятельность декабристов мужей, по условиям времени, не допускает нас относиться к ним с совершенным объективизмом и историческим беспристрастием, то ничто не мешает признать в их женах такие классические образцы самоотверженной любви, самопожертвования и необычайной энергии, образцы, какими вправе гордиться страна, вырастившая их, и которые без всякого зазора и независимо всякой политической тенденциозности могли служить в женской педагогии во многих отношениях идеальными примерами для будущих поколений" {Белоголовый Н. А. Воспоминания и другие статьи. М., 1897, с. 31-32.}.
   Было бы очень жаль, если бы жены декабристов не дождались своего Плутарха и умерли для нас, как живые женщины своей эпохи. Они уже готовы войти в историю в обычной маске эпических героинь, для характеристики которых в историческом арсенале всегда хранится целый ряд постоянных эпитетов. Наши данные о женах декабристов, к сожалению, не только скудны и незначительны, но и односторонни. У нас слишком мало фактических сведений, и авторы воспоминаний и записок, преклоняющиеся перед подвижничеством женщин, ограничиваются искренними общими местами; они, правда, не знают, какие еще подобрать эпитеты для их самоотречения, энергии, доброты, любви, но, за крайне редкими исключениями, не дают ярких черт, которые обрисовали бы перед нами живого человека. До полнейшей абстракции в характеристике жен декабристов дошел кн. А. И. Одоевский в своем известном трогательном и красивом стихотворении "Кн. M. H. Волконской". Когда говорят о героических женщинах, неизменно цитируют это стихотворение:
  
   Был край, слезам и скорби посвященный,
   Восточный край, где розовой зарей
   Луч радостный, на небе том рожденный,
   Не услаждал страдальческих очей;
   Где душен был и воздух вечно ясный,
   И узникам кров светлый докучал,
   И весь обзор обширный и прекрасный,
   Мучительно на волю вызывал.
  
   Вдруг ангелы с лазури низлетели
   С отрадою к страдальцам той страны,
   Но прежде свой небесный дух одели
   В прозрачные земные пелены.
   И вестники благие Провиденья
   Явилися, как дочери земли,
   И узникам, с улыбкой утешенья,
   Любовь и мир душевный принесли.
  
   И каждый день садились у ограды,
   И сквозь нее небесные уста
   По капле им точили мед отрады...
   С тех пор лились в темнице дни, лета;
   В затворниках печали все уснули,
   И лишь они страшились одного,
   Чтоб ангелы на небо не вспорхнули,
   Не сбросили покрова своего2.
  
   Конечно, эти стихи так выпукло рисуют все, что эти женщины сделали для декабристов, но мы не улавливаем их образов. А как раз для того, чтобы их история имела для нас то значение, о котором говорит доктор Н. А. Белоголовый, нужно, чтоб они ожили, встали перед нами, облеченные плотью и кровью.
   Нас интересуют их живые лица и те глубокие психологические мотивы, которые заставили их порвать нить своей жизни и идти в неизвестность. Одни из них стремились воплотить идеалы кроткой супружеской любви и верности; для них подвиг самоотречения является в известном смысле пассивным, так как с необходимостью вытекал из обязанностей, налагаемых супружеской связью. Таковы были княгиня Екатерина Ивановна Трубецкая, умная и необыкновенно кроткая женщина; баронесса Анна Васильевна Розен (урожденная Малиновская); Александра Ивановна Давыдова; Елизавета Петровна Нарышкина (урожденная графиня Коновницына), нервная, болезненная и замкнутая женщина, которая чувствовала себя одинокою в ссылке; Александра Васильевна Ентальцева. К ним, кажется, нужно прибавить и Марью Казимировну Юшневскую, о которой мы почти ничего не знаем3.
   Для Прасковьи Егоровны Анненковой (урожденной Гебль) и Камиллы Петровны Ивашевой (урожденной Ле-Дантю) путешествие в Сибирь было подвигом страстной любви. Одна, Ивашева, до отъезда в Сибирь, ни слова не сказала о своей любви к Ивашеву, но она буквально сгорала от любви к нему. После осуждения Ивашева она занемогла, долго болела, отказывала женихам и никому, даже матери, не говорила о своем тайном горе. Только в марте 1830 года - почти через четыре года после отправления Ивашева в Сибирь - она открыла свое сердце матери и просила разрешить ей отправиться в Сибирь.
   "Могу ли я,- говорила она,- разделить участь человека, которого я долго любила, как брата, и которого я продолжала уважать за его несомненные достоинства, хотя несчастие и обрушилось на него по воле судьбы? Скажите, дорогая матушка, способны ли вы расстаться с дочерью, если б я хоть чем-нибудь могла утешить Базиля?
   - Я бы не поколебалась, - отвечала ей мать, - если б была уверена, что жертва моя может возвратить тебе здоровье, успокоить тебя и послужить к доставлению счастья тем, кто так его достоин. Но, милая дочь, ты любишь того, кто и не подозревает о твоем чувстве. Ты о нем думаешь, а твое присутствие, может быть, было бы ему в тягость; наконец, если б даже он и обратил внимание на твое предложение, полагаешь ли ты, что он так же готов принять его и не имеет весьма основательных причин отказаться от счастия именно из-за жертвы, на которую ты готова?
   Камилла предвидела все эти возражения и, оправдываясь в скрытности, которою упрекала ее мать, говорила ей: "Я сама считала свои надежды неосуществимыми вследствие голоса рассудка, который доказывал мне то же самое, что и вы. Но бросим разговор об этом. Если мне суждено отказаться от любимой мечты, то я постараюсь преодолеть свое безрассудное желание. Мне ничего не нужно. Я отказываюсь от сватовства г. Санси. Я не могу выйти замуж"4.
   История Полины Поль, дочери французского полковника George Geable, убитого в Испании гверильясами, тоже необыкновенна. 16-го мая при проезде императора Николая I через Вязьму Полина Поль подала государю прошение, в котором просила разрешения отправиться в Сибирь для вступления в брак с государственным преступником Анненковым, отцом ее дочери. Прошение ярко рисует личность Полины Поль. "Ваше величество! - писала она.- Позвольте матери припасть к стопам вашего величества и просить как милости, разрешения разделить ссылку ее гражданского супруга (êpoux naturel). Религия, ваша воля, государь, и закон научат нас, как исправить нашу ошибку. Я всецело жертвую собою человеку, без которого я не могу долее жить: это самое пламенное мое желание. Я была бы его законной супругою в глазах церкви и перед законом, если бы я захотела преступить правила деликатности. Я не знала о его виновности; мы соединились неразрывными узами. Для меня было достаточно его любви... Милосердие есть отличительное свойство царской семьи. Мы видим столько примеров этому в летописях России, что я осмеливаюсь надеяться, что ваше величество последуете естественному внушению своего великодушного сердца.
   В ссылке я буду, ваше величество, благоговейно исполнять все ваши повеления. Мы будем благословлять священную руку, которая сохранит нам жизнь, бесспорно, весьма тяжкую! Но мы употребим все силы, чтобы наставить нашу возлюбленную дочь на путь добродетели и чести. Мы будем молить бога о том, чтобы он увенчал вас славою. Мы будем просить его, чтобы он излил на ваше величество и ваше августейшее семейство все свои благодеяния.
   Соблаговолите, ваше величество, открыть ваше великое сердце состраданию, дозволив мне в виде особой милости, разделить его изгнание. Я откажусь от своего отечества и готова всецело подчиниться вашим законам. У подножия вашего престола молю на коленях об этой милости... надеюсь на нее!.."5
   Император Николай был милостив: он не только разрешил ей ехать в Сибирь, но и приказал выдать 3000 рублей на расходы.
   По сложности и тонкости духовной организации из женщин выделяются Марья Николаевна Волконская и Наталья Дмитриевна Фонвизина (урожд. Апухтина). У Волконской была неукротимая и боевая натура: для нее подневольное путешествие в Сибирь являлось подвигом борьбы. Ее очень хорошо характеризует барон Розен в своих записках: "M. H. Волконская, молодая, стройная, более высокого, чем среднего роста, брюнетка с горящими глазами, с полусмуглым лицом, с немного вздернутым носом, с гордою, но плавною походкою получила у нас прозванье "la fille du Gange", девы Ганга; она никогда не выказывала грусти, была любезна с товарищами мужа, но горда и взыскательна с комендантом и начальником острога"6. Она любила жизнь и брала ее с бою.
   Не менее Волконской привлекательна для нас личность Н. Д. Фонвизиной, прямо противоположная ей во многих отношениях. Экзальтированная натура, мистик по своему внутреннему существу, Н. Д. Фонвизина жаждала подвига самоотречения и самоистязания. Многими чертами своего характера, поэтического и набожного, она напоминает Катерину в "Грозе". "Виды природы, тишина полей и лесов всегда на меня действуют,- писала она.- Особенно люблю я воду! Не знаю, отчего, но, когда я вижу реки или озера, мне становится как-то тоскливо по небесной отчизне..."7 Ей нужен был подвиг, не тот, так другой. В юности, за год до своего замужества, она стремилась к аскетическому подвигу, и она сделала попытку бежать в мужской одежде в монастырь. "Жизнь в миру, какою все живут, этот житейский быт, показался ей смертью". Когда она вышла замуж и мужу предстояла ссылка, подвиг представился сам собой. "Как птица, вырвавшаяся из клетки, полечу я к моему возлюбленному, делить с ним бедствия и всякие скорби и соединиться с ним снова на жизнь и смерть",- писала она о себе. Любопытно, что в жизни Н. Д. Фонвизиной был эпизод, напоминающий о пушкинской Татьяне; по крайней мере, она сама и ее друзья, среди которых был и И. И. Пущин, были убеждены, что Пушкин с нее писал Татьяну...8
  
   Есть у подвига крылья,
   И взлетишь ты на них
   Без борьбы, без усилья
   Выше мраков земных...
  
   На крыльях подвига взлетела Н. Д. Фонвизина. Ее сибирская жизнь полна сложнейших, мистических переживаний. Как трогательно и грустно звучат ее признания: "Терзаюсь, страдаю - и только!.. Верно ты подумаешь: почему бы не молиться, и я так же думаю. Да ведь господь дает молитву молящемуся. Я как будто и молюсь, и сердце до краев полно, да что толку? лучше бы уж прежняя пустота, чем теснота теперешняя... Свет-то мои цветочки прежние! Прекрасные творения? божий! Как легко было бы мне любить их! Как дитя неразумное возилась с ними! И горе, и заботы, и душевные волнения исчезали при виде их и тонули в их благоухании!.. А теперь, Боже, Боже мой! И цветы бы мои все разнесло и поломала внутренним ураганом, все коверкающим, все исторгающим до корней в моей духовной области" {Данные о "женах декабристов" сгруппированы в статье M. M. Хина (Исторический вестник, 1884, No 12, с. 650-683). Здесь же дан библиографический список, который нужно пополнить следующими указаниями. Много данных рассеяно в книге А. И. Дмитриева-Мамонова "Декабристы в Западной Сибири. Очерк по официальным документам" (М., 1895) и в "Записках" С. Г. Волконского (2-е изд.: СПб., 1902). Сведения о М. Н. Волконской - в последней книге и имеющих выйти в свет ее "Записках"10, о Н. Д. Фонвизиной - в статье М. Д. Францевой "Михаил Александрович Фонвизин" (Русская старина, 1885, No 11) и в ее же "Воспоминаниях" (Исторический вестник, 1888, No 5-7), в статье "Наталья Дмитриевна Фонвизина (Из бумаг протоиерея Знаменского)" в "Литературном сборнике", изд. ред. "Восточного обозрения". Собрание научных и литературных статей о Сибири и Азиатском Востоке, под ред. H. M. Ядринцева (СПб., 1885, с. 207-248) и, наконец, в обстоятельной статье В. И. Шенрока "Одна из жен декабристов" (Русское богатство, 1894, кн. 11 и 12); о К. П. Ивашевой в статье М. А. Веневитинова "Роман декабриста" (Русская мысль, 1885, No 10); об П. Е. Анненковой - в заметке Л. Грове на статью "Из записок Н. И. Греча" (Русский вестник, 1868,. No 12, с. 703-704); в рассказах самой Анненковой (Русская старина, 1888, No 1-5), в статье "Император Николай I и семейство декабриста Ивана Александровича Анненкова" (Русская старина, 1901, No 3); о М. К. Юшневской - в "Воспоминаниях" Н. А. Белоголового [с. 34-35. - Ред.]; об А. В. Розен в некрологе (Друг женщин, 1884, No 2, с. 136-138); о Е. П. Нарышкиной в некрологе (День, 1863, No 3, и Библиотеке для чтения, 1863, No 1, с. 248).}9.
  

II

  
   В дальнейшем изложении мы остановимся на одном моменте в истории жен декабристов - на отношениях к ним высшей власти. Известно, что император Николай Павлович имел непосредственный надзор над всем, что так или иначе касалось отбывающих наказание декабристов: все изменения, даже самые малейшие, в их житейском обиходе, совершались только на основании высочайших распоряжений. Перебирая все мероприятия о декабристах, совершенные по инициативе Николая Павловича, нужно признать, что он до самого конца дней своих не изменил своему отношению к ним, суровому и жестокому. До самой своей смерти император смотрел на декабристов не только как на государственных преступников, но как на своих личных врагов. В известном труде Н. К. Шильдера читаем следующие строки: "Происшествия 14-го декабря произвели на него тяжкое впечатление, отразившееся на характере правления всего последовавшего затем тридцатилетия. Укажем здесь на подходящее к разбираемым событиям явление: императору Александру I никогда не удалось одолеть прискорбное припоминание о событиях 11-го марта 1801 года, среди которых совершилось его воцарение, как преемника Павла I. К несчастию, самый факт немирного воцарения повторился снова в 1825 году, хотя и в иной форме. "Никто... не в состоянии понять ту жгучую боль, которую испытываю я и буду испытывать во всю жизнь при воспоминании об этом ужасном дне",- признался Николай Павлович французскому послу Лаферронэ вскоре после своего воцарения"11. Таким образом, "несомненно устанавливается факт, что воспоминание о мятеже 14-го декабря и связанном с ним обширном заговоре должно было оставить в уме императора Николая неизгладимые следы, от которых он действительно не мог освободиться до смертного одра" {Шильдер Н. К. Император Николай Первый. Его жизнь и царствование. СПб., 1903, т. I, с. 311-312.}.
   Понятно, что отношения Николая Павловича к декабристам, осложненные чисто личными переживаниями, были слишком нервны и неровны и, в первую очередь, не могли не отразиться на отношениях к их женам, представлявшим в глазах всех окружавших государя замечательный пример супружеской любви и самоотвержения. В 1851 году и Николай Павлович признал их подвижничество, сказав в разговоре: "C'êtait un trait dê dêvouement digne de respect, d'autant plus qu'on voyait si souvent le contaire" {"Это было проявление преданности, достойное уважения, тем более, так часто приходится наблюдать противоположное" (франц.).}. Но нужно сказать, что в 1826-1830 годах Николай Павлович сделал все возможное, чтобы убедить жен декабристов отказаться от совершения подвига. Правда, манифест, подписанный в самый день казни декабристов, кончался следующими строками: "Наконец, склоняем мы особенное внимание на положение семейств, от коих преступлением отпали родственные их члены. Во все продолжение сего дела, сострадая искренно прискорбным их чувством, мы вменяем себе долгом удостоверить их, что в глазах наших союз родства передает потомству славу деяний, предками стяжанную, но не омрачает бесчестием за личные пороки или преступления. Да не дерзнет никто вменять их по родству кому-либо в укоризну: сие запрещает закон гражданский, а более еще закон христианский". Мы увидим ниже, что само высшее начальство не последовало благому воззванию манифеста и сочувствие жен декабристов своим мужьям готово было считать преступлением.
   После казни декабристов император Николай писал князю А. Н. Голицыну: "Tout est fini; restent les veuves, c'est mon cher Galitzine que je charge de ce dont vous chargerez, j'en suis bien sûr, avec plaisir; faites savoir des nouvelles delà pauvre Rilêeff et dites lui que je lui demande qu'elle dispose de moi en toute occasion et que j'espère qu'elle ne me refusera pas de m'en informer toujours de ce dont elle peut avoir besoin. De même sachez, je vois prie, ce que font la Mourawiew Nikita et la Troubetzkoy. Que Dieu soit bêni de ce que tout est fini. L'on me tourmente de tous côtes: ce matin madame Konovnizine est presque entrêe dans ma chambre; c'est ces femmes que je redoute le plus. Tout à vous Nicolas" {"Все кончено, остаются вдовы, мой дорогой Голицын, я занимаюсь тем, чем займетесь Вы, я делаю, разумеется, с удовольствием; узнайте для меня новости о бедной Рылеевой и скажите ей, что я прощу ее, чтобы она располагала мной в любом случае и что я надеюсь, что она не откажется постоянно извещать меня о том, в чем она нуждается. Также узнайте, я вас прошу, что делают жены Никиты Муравьева и Трубецкого. Благословен бог, что все кончилось. Меня мучают этим со всех сторон; сегодня утром мадам Коновницына13 почти вошла в мою спальню, именно этих женщин я опасаюсь больше всего. Всегда Ваш Николай" (франц.) - Ред.}.
   Во второй половине письма речь идет о женах Муравьева, Трубецкого и Нарышкина (Коновницына - ее мать), желавших добиться разрешения последовать за мужьями в Сибирь. Из тона письма видно, как досадительны были для Николая Павловича жалобы и просьбы этих женщин. Казалось бы, о чем просить? Мужья идут в каторгу, жены следуют за ними, но Николай Павлович решительно не желал, чтобы жены шли в каторгу. Поэтому разрешения буквально "вырывались" у государя мольбами, слезами, просьбами и ходатайствами. Нельзя забывать того, что среди окружавших трон было много ближайших родственников осужденных. Но почему жены декабристов встречали такое противодействие со стороны Николая Павловича? Не думал ли он, что жены разделяют мнения мужей? О большинстве последовавших за мужьями мы положительно знаем, что до ареста мужей они ровно ничего не знали о заговоре. Правда, в одном из донесений полицейских агентов от 9 августа 1826 года находим следующее сообщение: "между дамами две самые непримиримые и всегда готовые разрывать на части правительство,- княгиня Волконская и генеральша Коновницына. Их частные кружки служат средоточием для всех недовольных, и нет брани злее той, какую они извергают на правительство и его слуг" {[Петербургское общество при восшествии на престол императора Николая. По донесениям агентов тайного надзора. - Ред.] - Русская старина, 1881, No 9, с. 191.}. Но столь оппозиционное настроение могло быть вызвано именно слишком суровым отношением к декабристам и их женам. Но основным мотивом в отношениях к последним было присущее императору представление, что само сочувствие к лицам, исходившее хотя бы от их жен, является выражением преступного сочувствия к совершенному ими. Такое мнение подтверждается дальнейшими мероприятиями Николая Павловича.
   Итак, разрешения отправиться за мужьями в Сибирь "вырывались" у Николая Павловича, но даже от уже данных разрешений находили возможным уклоняться. Положение Николая Павловича в этом вопросе ярко характеризует эпизод с женой Якушкина. И. Д. Якушкин взял с своей жены слово, что она не поедет за ним, если только ей не дадут разрешения взять с собой и детей. А при разрешении поездки одновременно предъявлялось запрещение брать с собой детей. После усиленных просьб жена Якушкина получила от Дибича за его подписью следующую записку: "Государь император соизволил разрешить Якушкиной ехать к мужу, взявши с собой и детей своих, но при сем приказал обратить ее внимание на недостаток средств в Сибири для воспитания ее сыновей". У Якушкиной был болен сын, и она не могла выехать тотчас же. Тем временем, Анна Васильевна Розен, прослышав о полученном Якушкиной позволении, явилась к графу Бенкендорфу и, ссылаясь на прецедент, просила и ей дать разрешение взять с собой в Сибирь детей. Граф Бенкендорф решительно отказал ей и сказал, что Дибич поступил очень необдуманно, ходатайствуя за Якушкину, которая, вероятно, не получит уже из третьего отделения всего нужного для своего отправления, и потому также не поедет в Сибирь. На вопрос Розен, что было бы с Якушкиной, если бы она, получив высочайшее позволение, тотчас вместе с детьми, отправилась к мужу: в таком случае, отвечал шеф жандармов очень откровенно, ее, конечно, не вернули бы назад". Когда выздоровел ребенок Якушкиной, ей запретили воспользоваться данным раньше разрешением. В бумаге шефа жандармов было сказано, что "так как Якушкина не воспользовалась своевременно доизволением, данным женам преступников следовать за своими мужьями, и так как ее пребывание при детях более необходимо, чем пребывание с мужем, то государь император не соизволил разрешить ей ехать в Сибирь" {Из записок декабриста Якушкина. - Русский архив, 1871, No 8-9, стлб. 1603-1604, 1625.}.
   Разрешения на поездку в Сибирь давались только женам и никому другому. Так сестре Бестужевых Елене Александровне в ответ на ее просьбы15 было сообщено, что "государь император, по некоторым причинам, и для собственной нашей пользы к отъезду для жительства с братьями не соизволяет" {Русская старина, 1881, No 11, с. 647. Записки М. А. Бестужева.}.
  

III

  
   Каково юридическое положение женщин, последовавших за своими сосланными на каторгу мужьями? - Вот вопрос, который должен был возникнуть у лиц, власть имеющих, лишь только они удостоверились в непреклонном желании некоторых из них отправиться в Сибирь. Действующие узаконения, не предвидевшие случаев, подобных данному, не представляли ручательства в том, что своею суровостью они могут остановить решившихся. "Устав о ссыльных" 1822 года определял положение жен ссыльно-каторжных в следующих статьях: "Ст. 222. Женщины, идущие по собственной воле, во все время следования не должны быть отделяемы от мужей и не подлежат строгости надзора. Они получают кормовые деньги. Ст. 231. Женщины, по собственной воле пришедшие, в случае смерти мужей, имеют свободу вступать в брак, с кем пожелают, и с ведома местного начальства остановиться там, где признают за лучшее, или возвратиться к своим родственникам без всякого препятствия. Ст. 232. Женщинам, по собственной воле пришедшим, Тобольский Приказ о ссыльных выдает особливые письменные виды".
   Эти статьи показались недостаточными и "в 1826 году,- говорит кратко и глухо официальная бумага,- вскоре по отправлении государственных преступников в Сибирь, когда последовала туда жена преступника Трубецкого, признано было нужным принять меры к отклонению от сего намерения жен прочих подобных Трубецкому преступников". Выработка правил, которые достигли бы цели, была поручена Особому комитету, учрежденному для составления правил о содержании государственных преступников в Сибири. Так как комитет должен был считаться с действующим законодательством, которое в данном случае оказывалось недостаточным, то он избрал следующий образ действий: комитет поручил своему члену генерал-губернатору Восточной Сибири тайному советнику Лавинскому "дать от себя предписание, на законном основании составленное, иркутскому гражданскому губернатору". Но так как это предписание вышло за пределы действующего закона, то предварительно начальник штаба его величества Дибич представил его на усмотрение императора Николая Павловича. Предписание было высочайше одобрено и отправлено по адресу от имени Лавинского. Таким образом, одобренное государем, оно приобрело силу закона, но оно не было объявлено и оставалось под секретом - это во-первых, а во-вторых, о высочайшем одобрении не было упомянуто в тексте самой бумаги. Это предписание, которое явилось главным руководством в отношениях местных властей к женам декабристов, до сих пор не было опубликовано, а между тем этот своеобразный законодательный документ представляет по своему содержанию значительный исторический интерес и весьма важен для характеристики истинного положения высшей власти в вопросе о женах декабристов.
   Но этот документ несколько неожиданно получает и другое значение: он дает материалы для характеристики поэтического творчества Н. А. Некрасова. При своем появлении поэма "Русские женщины" вызвала обличения автора в тенденциозном преувеличении страданий княгини Е. И. Трубецкой и кн. M. H. Волконской. Придирчивая критика указывала на то, что Некрасов совершенно измыслил знаменитый диалог между кн. Трубецкой и губернатором16. Читатель помнит те убеждения, с которыми обращается в поэме губернатор к несчастной княгине. В резких стихах губернатор рисует опасности, которые ждут княгиню:
  
   "Но хорошо ль известно вам,
         Что ожидает вас?
   . . . . . . . . . . . . . .
   Пять тысяч каторжников там,
         Озлоблены судьбой,
   Заводят драки по ночам;
         Убийства и разбой...
   . . . . . . . . . . . . . .
   Но вы не будете там жить:
         Тот климат вас убьет!
   Я вас обязан убедить,
         Не ездите вперед!
   . . . . . . . . . . . . . .
                   Быть так!
   Вас не спасешь, увы!..
   Но знайте: Сделав этот шаг,
         Всего лишитесь вы!..
   За мужем поскакав,
         Вы отреченье подписать
   Должны от ваших прав!
   . . . . . . . . . . . . . .
   Бумагу эту подписать!
         Да что вы?.. Боже мой!
   Ведь это значит нищей стать
         И женщиной простой!
   Всему вы скажете прости,
         Что вам дано отцом.
   Что по наследству перейти
         Должно бы к вам потом!
   Права имущества, права
         Дворянства потерять!"17
  
   Этих стихов достаточно для того, чтобы читатель воскресил в своей памяти мучительные сцены объяснений княгини Трубецкой с губернатором. В начале и конце этой сцены поэт дает нам понять, что губернатор действовал не за свой страх, а по полученному им из Петербурга предписанию. В ответ на первую просьбу княгини о лошадях губернатор отвечает:
  
         "Но есть зацепка тут:
   С последней почтой прислана бумага".
  
   Объяснения заканчиваются следующим признанием губернатора:
  
   "Простите! Да, я мучил вас,
         Но мучился и сам,
   Но строгий я имел приказ
         Преграды ставить вам!
   И разве их не ставил я?
         Я делал все, что мог,
   Перед царем душа моя
         Чиста, свидетель бог!
   Острожным, жестким сухарем
         И жизнью взаперти,
   Позором, ужасом, трудом
         Этапного пути
   Я вас старался напугать;
         Не испугались вы!
   И хоть бы мне не удержать
         На плечах головы,
   Я не могу, я не хочу
         Тиранить больше вас...
   Я вас в три дня туда домчу..."18
  
   Некоторые из критиков Некрасова сомневались в существовании подобного приказа и готовы были приписать его появление в поэме художественному измышлению поэта. Только Н. А. Белоголовый в своих воспоминаниях указал, что такой приказ существовал, и по памяти приводил его содержание. Н. А. Белоголовый очень сожалел, что он не мог снять копию с этой бумаги19. Этот приказ и есть то высочайше одобренное предписание, которое было послано за подписью тайного советника Лавинского иркутскому гражданскому губернатору на бланке Главного управления Восточной Сибири (от 1-го сентября 1826 года. По путевому журналу No 842 из Москвы). Мы имеем возможность напечатать дословно этот любопытный документ; при чтении просим читателя сопоставить соответственные стихи из поэмы Некрасова.
   "Из числа преступников, Верховным Уголовным Судом к ссылке в каторжную работу осужденных, отправлены некоторые в Нерчинские Горные Заводы.
   За сими преступниками могли последовать их жены, не знающие ни местных обстоятельств, ни существующих о ссыльно-каторжных постановлений и не предвидящие, какой, по принятым в Сибири правилам, подвергнут они себя участи, соединясь с мужьями в теперешнем их состоянии.
   Местное начальство неукоснительно обязано вразумить их со всею тщательностью, с каким пожертвованием сопрягается таковое их преднамерение, и стараться, сколько возможно, от оного предотвратить.
   Притом легко может статься, что многие из них, имея достаточное состояние, возьмут с собою значительные суммы и драгоценные вещи - ввоз коих в край бедный, населенный людьми буйными и развратными, не обещает добрых последствий и потому не должен быть дозволен.
   Самые крепостные люди, которые могли бы за ними прибыть, не обязаны разделять участи, добровольно госпожами их принимаемой.
   Сообразив сие и зная, что жены осужденных не иначе могут следовать в Нерчинск, как через Иркутск, я возлагаю на особенное попечение вашего превосходительства употребить все возможные внушения и убеждения к оставлению их в сем городе и к обратному отъезду в Россию.
   Внушения могут состоять в том:
   1) Что следуя за своими мужьями и продолжая супружескую с ними связь, они естественно сделаются причастными к их судьбе и потеряют прежнее звание, то есть будут уже признаваемы не иначе, как женами ссыльно-каторжных, а дети, которых приживут в Сибири, поступят в казенные крестьяне.
   2) Что ни денежных сумм, ни вещей многоценных, взять им с собою, как скоро отправятся в Нерчинский край, дозволено быть не может, ибо сие не только воспрещается существующими правилами, но необходимо и для собственной безопасности их, как отправляющихся в места, населенные людьми, на всякие преступления готовыми, и следственно, могущих подвергнуться при провозе с собою денег и вещей опасным происшествиям.
   3) Что с отбытием их в Нерчинск уничтожаются также и права их на крепостных людей с ними прибывших.
   С тем вместе должно обратиться к убеждениям, что переезд в осеннее время чрез Байкал чрезвычайно опасен и невозможен, и представить, хотя мнимо, недостаток транспортных казенных судов, безнадежность таковых у торгующих людей состоящих, и прочие тому подобные учтивые отклонения; а чтобы успех в оных вернее был достигнут, то ваше превосходительство не оставите принять и в самом доме вашем, который без сомнения будут они посещать, такие меры, чтобы, в частных, с ними разговорах находили они утверждение таковых убеждений.
   По исполнении сего с надлежащею точностью, если и затем окажутся в числе сих жен некоторые непреклонные в своих намерениях; в таком разе не препятствуя им в выезде из Иркутска в Нерчинский край, переменить совершенно ваше с ними обращение, принять в отношении к ним, как к женам ссыльнокаторжных, тон начальника губернии, соблюдающего строго свои обязанности {Курсив П. Е. Щеголева. - Ред.}, и исполнить на самом деле то, что сперва сказано будет предостережение и вразумление, и именно:
   а) Все имеющиеся у них деньги, драгоценные вещи, серебро и прочее, по надлежащем описании лично при них и по утверждении описи собственноручным подписанием тех, кому сие имущество принадлежать будет, отобрать от тех и, опечатав, отдать к хранению в иркутское губернское казначейство. Но меру сию для отклонения всякого сомнения привести в действие чрез нарочитую Комиссию, составя оную под председательством вашим из одного или двух членов Главного управления и губернского прокурора. Впрочем, прогоны на проезд до Нерчинска выдать им из числа собственных их денег.
   в) Из крепостных людей, с ними прибывших, дозволить следовать за каждою токмо по одному человеку, но и то из числа тех, которые добровольно на сие согласятся и дадут или подписки собственноручные, или за неумением грамоте личные показания в полном присутствии губернского правления. Остальным же предоставить возвратиться в Россию и снабдить их пропускными {Первоначально в предписании было сказано: "прикажите внушить крепостным людям, которые прибудут с женами осужденных, что соединение с мужьями лишает их права иметь при себе крепостных слуг, и что могут они просить о возвращении их из Сибири". По этому поводу последовала следующая высочайшая резолюция: "Это совершенно воспрещаю; бунтовать людей не должно, достаточно объявить женам, что по положению они не могут брать с собой людей своих, как с добровольного их согласия". См.: Шильдер Н. К. Император Николай Первый, т. I, с. 545.}.
   Указав с моей стороны средства, на законных постановлениях основанные, которые служат руководством в действиях по сему предмету и ожидая от вашего превосходительства исполнения оных в совершенной точности, и надеясь, что Вы и по собственной предусмотрительности своей не оставите употребить всех возможных способов к достижению собственно той цели, чтобы последовавших за осужденными преступниками жен решительно отвратить от исполнения их намерения, происшедшего от незнания местных обстоятельств Сибири и постановлений о сем крае существующих. Но если бы все усилия ваши оказались тщетными, то ваше превосходительство, действуя в отношении к ним по назначению сему, не оставьте немедленно уведомлять меня о всех обстоятельствах, к сим женам относящихся и вообще о мерах, какие вами будут принимаемы.
   Наконец, если бы которая-либо из них проехала Иркутск прежде, нежели вы сие получите, в таком разе прошу ваше превосходительство принять на себя труд отправиться лично для возвращения ее в губернский город или приказать остановить в Верхнеудинске, ибо пример одной может побудить и других к домогательствам о равномерном пропуске их в Нерчинск.

Генерал-губернатор Лавинский".

   Эта бумага не требует никаких комментариев. Довольно сделать только два замечания. Угрозы, перечисленные в этой бумаге, очевидно, имел в виду Николай Павлович, когда 21 декабря 1826 года писал княгине M. H. Волконской: "J'ai reèu, Princesse, la lettre que Vous m'avez êcrite du 15 de ce mois, jyvi avec plaisir l'expression des sentiments que Vous me têmoignez pour l'intêrêt que je Vous porte, mais c'est à cause de cet intêrêt même que je prends à Vous, que je crois devoir renouveler ici les avertissements, que je Vous ai dêjà communiques sur ce qui Vous attend une fois passe Irkoutsk. Au reste j'abandonne entièrement à Votre propre conviction, Madame, de Vous decider à tel parti que Vous jugerez le plus convenable, dans votre situation".
   Votre affectionnê.
   (Signe) "Nicolas".

1826, le 21 Dêcembre {*}.

   {* См.: Записки Сергея Григорьевича Волконского (декабриста). Изд. князя М. С. Волконского. СПб., 1901, с. 458. Пер.: "Я получил, княгиня, письмо Ваше от 15 числа сего месяца и с удовольствием в нем усмотрел изъявление чувств благодарности ко мне за то участие, которое я в Вас принимаю; но, во имя этого участия к Вам, я и считаю себя обязанным еще раз повторить Вам здесь предостережения, мною уже Вам высказанные относительно того, что Вас ожидает, лишь только Вы проедете далее Иркутска. Впрочем, предоставляю вполне Вашему собственному усмотрению, сударыня, избрать тот образ действий, который Вы найдете наиболее соответствующим Вашему настоящему положению. Благорасположенный к Вам Николай" (франц.). - Ред.}
   Любопытно сопоставить, что писал в 1832 году тот самый Цейдлер, который в 1827 году должен был убеждать жен декабристов, что они отправляются в места, населенные людьми, на всякие преступления готовыми, и следственно могут подвергнуться опасным происшествиям. Родителей Н. Д. Фонвизиной20 очень пугали опасности путешествия по Забайкалью, которое предстояло их дочери с мужем. "Цейдлер... счел своим долгом успокоить Марью Павловну [мать Фонвизиной.- П. Щ.] любезным письмом, доказывая, что в Нерчинске есть врачи и что там все можно достать", а относительно разбойнков он прибавлял: "ужасы, описываемые в письме к Вам, доказывают только болезненное состояние Натальи Дмитриевны: край Забайкальский спокойный и злодейств, описываемых ею, никогда не бывает" {Русское богатство, 1894, No 11, с. 124.}.
  

IV

  
   Бумага, подписанная Лавинским, оставляет странное впечатление и не разрешает основного вопроса о юридическом положении последовавших по своей воле в каторгу за мужьями жен декабристов. Предписание предлагает губернатору пустить в ход убеждения, хотя бы они и не имели оснований в действительности, внушения, цель которых - чисто временная - отвратить женщин от исполнения их намерения. На тот же случай, если бы и внушения, и убеждения не подействовали, предлагалось исполнить то, что "сперва сказано будет в предостережение": отобрать деньги и отпустить крепостных. Но об реализации главного пункта внушений в предписании ничего не сказано. Предписание тайного советника точно так же, как и данные в 1827 году московскому губернатору21 и тоже оставленные под секретом правила относительно отправлявшихся за мужьями жен декабристов, выставляло следующее положение: "следуя за своими мужьями и продолжая супружескую с ними связь, они естественно сделаются причастными их судьбе и потеряют прежнее звание, то есть будут уже признаваемы не иначе, как женами ссыльно-каторжных, а дети, которых приживут в Сибири, поступят в казенные крестьяне". Образ жизни жен декабристов в Сибири, в Нерчинских горных заводах можно было совершенно точно определить инструкциями и правилами, которые вытекали из вполне определенного представления о положении их мужей-каторжников: и, действительно, в этих инструкциях, высочайших повелениях и правилах регламентированы все подробности быта жен декабристов. Но, несмотря на категоричность, общее положение об их юридических правах оставляло неразрешенными много вопросов. Раз жены декабристов рассматриваются как жены ссыльно-каторжных, сопричастные их судьбе и, следовательно, последствиям лишения прав, то какой ответ нужно было дать на вопросы: теряют ли они безвозвратно права своего прежнего состояния или только на время их сожительства с мужьями, лишаются ли совершенно права пользования собственностью? Вопрос о правах жен декабристов усложнялся еще и тем, что документы, в которых высказано было общее положение об юридической дееспособности жен декабристов, оставались не объявленными публично.
   Итак, несмотря на предписание Лавинского, несмотря на правила, данные в 1827 году московскому губернатору, вопрос оставался вопросом для современных юристов и имел любопытную историю.
   В конце 1828 года он был выдвинут на очередь в общей форме. По высочайшему повелению от управлявшего министерством юстиции князя Долгорукого было затребовано основанное на существующих узаконениях мнение, к разрешению вопросов, сделанных некоторыми женами государственных преступников, желающими отправиться к мужьям со своими детьми или без детей, но только на некоторое время. Князь Долгорукий высказался следующим образом. Он находил, что дворянские жены и дети, не участвовавшие в преступлениях мужей и отцов своих, по осуждении сих, остаются в прежних своих правах и жены могут с разрешения духовного правительства вступить в новый брак. При этом министр ссылался на указ 16-го августа 1720, 29-го марта 1753, 15-го июля 1767, 28-го апреля 1804, 16-го августа 1807 годов. "Впрочем,- продолжал в своей записке князь Долгорукий,- закон не возбраняет невинной жене сле

Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
Просмотров: 234 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа