Главная » Книги

Шулятиков Владимир Михайлович - Теоретик талантливой жизни, Страница 2

Шулятиков Владимир Михайлович - Теоретик талантливой жизни


1 2

"Модный" писатель Тригорин - не более как рутинер и жалкая посредственность. Его соперник, при всех своих крупных недостатках, при всей своей неуравновешенности и эксцентричности, выигрывает сравнительно с ним в симпатиях зрителей как человек, с более значительным содержанием душевного мира. Но счастье опять-таки, как и в остальных аналогичных случаях, улыбается менее состоятельной стороне.
   Выбранные нами примеры все говорят об одном и том же, подчеркивают одно и то же положение: борьба ведется между людьми, отличающимися друг от друга принадлежностью к различным психическим категориям; отбор совершается в регрессивном направлении, выживают в этой борьбе элементы низшего психического порядка.
   "Петр Михайлыч слушал Власича и в недоумении спрашивал себя, чем этот человек мог так понравиться Зине? Немолодой, - ему уже сорок один год, - тощий, сухопарый, узкогрудый, с длинным носом, с проседью в бороде... Ни здоровья, ни красивых мужественных манер, ни светскости, ни веселости, а так, с внешней стороны что-то тусклое, неопределенное... У него нет ни талантов, ни дарования, и нет даже обыкновенной способности жить, как люди живут"...
   Так рассуждает герой рассказа "Соседи". Рассуждения эти вызваны случаем, не могущим в настоящее время остановить на себе наше внимание и потребовать специального анализа. Петр Михайлыч оскорблен поступком своей сестры, нарушившей традиции "родовой чести". Нас интересует постановка вопроса, сделанная "чеховским героем": эта постановка показывает, что для "хмурого человека" во всей истории всего больнее самый выбор сестры.
   Предметом увлечения сестры явился неталантливый, слабый, ничтожный человек: как мог подобный человек иметь успех? В такую конечную формулу выливается негодование Петра Михайловича,
   Данная формула имеет значение далеко не частной формулы, высказанной по отдельному случаю одним из персоналов одного из чеховских произведений. Они характерны вообще для мировоззрения чеховских героев и самого Чехова.
   Торжество "слабых", торжество "нормальных", торжество посредственности, торжество ничтожества - вот что бытописатель "хмурого царства" должен был признать самою невыносимой, самою дикою нелепостью из числа тех, какими в его глазах изобилует жизнь. Подобную нелепость он на каждом шагу оттенял наиболее яркими, наиболее выразительными штрихами своей художественной кисти. Подобная нелепость получила для него значение непреложного закона жизни.
   Закон этот находит себе реалистическое объяснение; в переводе на язык групповых соотношений он выражает следующее: общественный агломерат, интересы которого защищает наш автор, хозяином исторической сцены почитаться не может; судьбы исторического развития в руках иных общественных сил. Лопахин и Орлов - представители последних. Обрисовать Лопахина и Орлова как людей сильных духом, обладающих сколько-нибудь цельной душевной организацией значило бы для художника интеллигентного пролетариата изменить самому себе, впасть в крупное противоречие с усвоенным им миросозерцанием.
   К каждой человеческой личности Чехов, - повторяем, - подходит со своим "сверхклассовым" критерием: он, прежде всего, спрашивает, насколько данная личность удовлетворяет известным психологическим требованиям. Требуемые психические качества оказываются профессиональными качествами общественной группы, к которой принадлежит сам художник, являются для названной группы главнейшим орудием в борьбе за жизнь. Имея перед собой представителей иных общественных групп, притом групп, стремящихся так или иначе заправлять ходом исторического движения, и производя над представителями этих групп требуемую оценку, идеолог профессиональной интеллигенции должен руководиться императивом групповой логики: сознание различия в средствах, какими располагают отдельные общественные тела, отстаивая свое существование, составляет необходимый момент группового самочувствия. Подчеркнуть это различие, то есть, в данном случае, охарактеризовать своих антагонистов как людей, лишенных известных психических качеств, - прямая обязанность художника интеллигентного пролетариата. Напротив, приписать представителям иных общественных групп "душевную силу" значит для означенного идеолога поставить этих представителей на одну доску с собою.
   Итак, рисуя Гамлета-Лопахина и "падшего ангела" - Орлова, Чехов руководился "групповыми" соображениями. Можно было бы остановиться на ряде аналогичных случаев из его писательской практики. Загляните, например, под кровлю семейного очага купцов Лищевых ("Три года"), фабрикантов Ляшковых ("Случай из практики") или Анны Акимовны ("Бабье царство"), кулаков Цыбукиных ("В овраге")* или Тереховых ("Убийство"). Перед вами целые вереницы обитателей буржуазного мира, и вы знакомитесь с ними в те моменты, когда им приходится испытывать приступы внутреннего маразма, когда, так или иначе, изобличаются их душевные "слабости", своеобразный "гамлетизм". Все поименованные примеры поучительны, но мы не будем разбирать, к каким художественным приемам прибегает автор в каждом отдельном случае, желая иллюстрировать положение, продиктованное ему гением интеллигентного пролетариата.
  
   * Исключение составляет только Аксинья.
  
   Гений интеллигентного пролетариата - недобрый гений. Повинуясь его внушениям, художник одной рукой, - и притом весьма своеобразно, - подчеркивает несходство групповых интересов, а другою рукой... затушевывает это несходство. Избирая верховным критерием критерий психологического порядка, он тем самым открывает путь к произвольным сопоставлениям различных общественных типов. "Неизвестный человек" ставит Орлову следующий вопрос: "Отчего мы утомились? Отчего мы, в начале такие страстные, смелые, благородные, верующие, к тридцати - тридцати пяти годам становимся уже полными банкротами? Отчего один гаснет в чахотке, другой пускает пулю в лоб, третий ищет забвение в водке, картах, четвертый, чтобы заглушить страх и тоску, цинически топчет ногами портрет своей чистой, прекрасной молодости? Отчего мы, упавши раз, уже не стараемся подняться и, потерявши одно, не ищем другого? Отчего?" В разбор вопроса по существу мы входить не будем; нам важно, в данном случае, только это "мы". Себя и Орлова "неизвестный человек" объявляет детьми одной и той же общественной среды. Разницу между собою и своим антагонистом он видит в формах постигшего их падения: сам "неизвестный человек" гаснет в чахотке, человеком, "цинически топчущим ногами портрет своей молодости", является Орлов. Но оба они, по представлению "неизвестного человека", слеплены из одного теста: зародыши надлежащего психического развития в них одинаково были вложены, дарами чистой, прекрасной молодости они одинаково обладали; не будь каких-то необъяснимых "проклятых причин", они одинаково оказались бы "настоящими людьми", неутомимыми носителями прогрессивных начал, шли бы по общей дороге. Но, увы, они, родственные души, пали; падая, получили ушибы и поражения разного типа и лечатся от названных ушибов и поражений разными средствами: в этом вся беда. "Мы", "общество" - выдвигается пресловутая формула, имеющая неопределенную ценность, позволяющая набросить романтическое покрывало на некоторые стороны общественных отношений.
   Два члена общества стоят друг перед другом. Они сошлись, только что понеся тяжелые для них потери, подавленные случившемся. Доктор Кириллов, спеша излить всю накопившуюся у него в душе горечь "обиды на жизнь", разражается страстной обвинительной речью против плутократии, представленной в лице его собеседника, богача Абогина ("Враги"); последний старается отпарировать наносимый ему удар. Каково отношение автора к их столкновению? Чехов объясняет происходящий между ними словесный поединок как своего рода недоразумение. Поединок этот возникает так: Абогин введен в заблуждение своей женой, притворившейся опасно больной и, пока Абогин ездил за доктором, скрывшейся из дому со своим любовником. Пораженный ее побегом, богач начинает исповедоваться перед доктором. Кирилловым вдруг овладевает негодование: он вообразил, что над ним насмехаются; он оскорблен, что его оторвали почти насильно от неуспевшего еще остыть тела его сына и привезли выслушивать пошлые повествования о пошлых историях. "Если вы с жиру женитесь, - кричит он на Абогина, - с жиру беситесь и разыгрываете мелодрамы, то при чем тут я?.. Я врач, вы считаете врачей и вообще рабочих, от которых не пахнет духами и проституцией, своими лакеями и моветонами, ну, и считайте, но никто не дал вам права делать из человека, который страдает, бутафорскую вещь!.. Как вы, зная, что у меня горе, смели привезти меня сюда выслушивать пошлости? Кто дал вам право так издеваться над чужим горем?" Абогин чувствует себя, в свою очередь, оскорбленным и сам переходит в наступление. Поединок в полном разгаре; противники стараются возможно больнее уязвить друг друга, осыпают друг друга градом незаслуженных оскорблений.
   "Кажется, никогда в жизни, даже в бреду, они не сказали столько несправедливого, жестокого и нелепого". Объясняется все это "эгоизмом несчастных": "Несчастные эгоистичны, злы, несправедливы, жестоки н менее, чем глупцы, способны понимать друг друга".
   В заключительных строках рассказа автор ставит над "i" точку - он произносит над Кирилловым слово осуждения. Земский врач едет домой: "всю дорогу доктор думал не о жене, не об Андрее (умершем сыне), а об Абогине и людях, живущих в доме, который он только что оставил. Мысли его были несправедливы и нечеловечно жестоки. Осудил он и Абогина, и его жену, и всех, живущих в розовом полумраке и пахнущих духами, и всю дорогу ненавидел их, презирая до боли в сердце. И в уме его сложилось крепкое убеждение об этих людях. Пройдет время, пройдет и горе Кириллова, но это убеждение, несправедливое, недостойное человеческого сердца, не пройдет и останется в уме доктора до самой могилы".
   Итак, антагонистов нет, есть только несчастные слабые люди, говорящие ни с чем не сообразные нелепости. "Менее, чем глупец", способный понимать своего собеседника, "интеллигентный пролетарий" впал в непростительную ошибку, взглянув на дело не с "человеческой" точки зрения. Почва психологической гармонии отвергнута, усвоена чуждая для "интеллигентного пролетария" классовая оценка в ее незамаскированном выражении: одним словом, вина Кириллова велика.
   Дальнейшие комментарии к разбираемому случаю излишни. На примере отношения автора к Кириллову мы имели в виду подчеркнуть, как далеко заводит пристрастие к отвлеченно-романтическим критериям, что может означать тенденция освещать все и вся прежде всего психологически. "Человеческое" оказывается "слишком человеческим".
   Итак, говорить о Чехове как об объективном фотографе жизни не приходится. Итак, ошибочно мнение, будто бытописатель "хмурого мира" ограничивался воспроизведением отрицательных сторон современной действительности, тщательно избегай высказывать положительные взгляды. Оставленное Чеховым литературное наследие характеризует его как человека строго определенного миросозерцания. Свои положительные взгляды Чехов проводил, как мы старались показать, с большей последовательностью; на различные вопросы общественной жизни он давал ответ, неизменно руководствуясь одним определенным критерием. Если же для многих его положительные взгляды представляются чем-то неуловимым, чем-то не поддающимся анализу, - это объясняется особенностями чеховских идеалов. Русский интеллигентный читатель рядом поколений воспитывался в привычке смотреть на плоды беллетристического творчества с гражданской точки зрения, оценивать их постольку, поскольку ими намечаются ясные и широкие общественные перспективы. "Конечные цели" чеховской программы таковы, что раскрытие последних собою не обусловливают. И кругом читающей публики, над которой не утратила власти означенная выше привычка, бытописатель "хмурых людей" рисуется художником, лишенным "идеалов". "Конечных целей" в данном случае надо искать не там, где их принято обыкновенно находить. Для взоров, привыкших смотреть в данном случае только в "даль", чеховские "конечные цели" незаметны. Он - не наш! Со своей психологической критикой мещанской культуры, со своей психологической оценкой жизненных противоречий современности, со своим культом "аристократии духа" он выступал проповедником интеллигентного примата, интеллигентной диктатуры. По основным предпосылкам своего миросозерцания он принадлежит к их лагерю, лагерю современных идеалистов.
   Сказанным, разумеется, мы отнюдь не думали оспаривать художественных заслуг Чехова.
   Русская художественная литература понесла тяжкую, невознаградимую потерю. Увял один из самых редких, прекрасных цветов, когда-либо расцветавших на ее ниве, умер мощный талант.
   Сказанным мы не думали также отрицать за литературным наследством Чехова всякое общественное значение. Различные общественные классы, различные общественные агломераты, отстаивая свои интересы, несут каждый свою лепту на жертвенник стоящих на очереди общих задач. Качество лепты каждого определяется степенью прогрессивности его интересов. Созданием отдельных художественных образов, выяснением отдельных отрицательных, темных сторон современности Чехов имел значение как будильник общественной мысли. Но, прислушиваясь к его голосу, поддаваясь обаянию его таланта, мы каждую минуту должны не забывать общих контуров его миросозерцания, общего значения занятой им социальной позиции.
  
  
  

Примечания

  
   79 Статья Шулятикова "Теоретик талантливой жизни" была напечатана в журнале "Правда" (1905 г., кн. 1-я, январь). Настоящая статья по целому ряду положений представляет большой литературоведческий интерес и в праве занять видное место в критической литературе о Чехове. До сих нор статья Ш. о Чехове оставалась почти не знакомой читательским кругам.
   80 Шопенгауэр Артур (1735 - 1860) - знаменитый немецкий мыслитель, основатель философии пессимизма.
   81 Применимо к контексту, можно перевести так: "В этом вся суть".
   82 "Новая жизнь".
   83 ...Жажда перемены дел, новых занятий проявляется, например, в форме идеализации "ломового" труда.
  
  
  
  

Другие авторы
  • Кронеберг Андрей Иванович
  • Пальм Александр Иванович
  • Первов Павел Дмитриевич
  • Чаянов Александр Васильевич
  • Бутягина Варвара Александровна
  • Цебрикова Мария Константиновна
  • Песковский Матвей Леонтьевич
  • Губер Петр Константинович
  • Сенковский Осип Иванович
  • Волконская Зинаида Александровна
  • Другие произведения
  • Станкевич Николай Владимирович - Стихотворения
  • Гайдар Аркадий Петрович - Война и дети
  • Замятин Евгений Иванович - Наводнение
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Великолепное издание "Дон Кихота"
  • Катков Михаил Никифорович - Необходимость обнажить корень зла вполне
  • Коневской Иван - Коневской И. Биобиблиографическая справка
  • Чарская Лидия Алексеевна - Особенная
  • Курганов Николай Гаврилович - Краткие замысловатые повести
  • Богданович Ипполит Федорович - Душенька
  • Кривич Валентин - Заметки о русской беллетристике
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 194 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа