Главная » Книги

Сологуб Федор - Голодный блеск

Сологуб Федор - Голодный блеск


    Федор Сологуб. Голодный блеск

  Оригинал находится здесь: Сайт "Федор Сологуб"
  
  Сергей Матвеевич Мошкин пообедал сегодня очень хорошо, - сравнительно, конечно, - как ему, сельскому учителю, лишившемуся места и уже с год околачивающемуся по чужим лестницам в поисках работы, и не к лицу было бы. А все-таки голодный блеск сохранялся в его глазах, грустных и черных, и придавал его худощавому, смуглому лицу выражение какой-то неожиданной значительности. Мошкин истратил на обед последнюю трехрублевку, и теперь в его карманах бренчало только несколько медяков, да в кошельке лежал истертый пятиалтынный. Пировал он на радостях. Хотя и знал, что глупо радоваться, и рано, и нечему. Но так наискался работы и так прожился, что и призрак надежды радовал.
  На днях Мошкин поместил в "Новом Времени" объявление. Он рекламировал себя, как педагога, владеющего пером, - на том основании, что корреспондировал в местную приволжскую газету. За это он и слетел с места: доискались, кто писал злые корреспонденции в "левую" газету; земский начальник обратил внимание инспектора народных училищ, а инспектор, конечно, не потерпел.
  - Нам таких не надо, - сказал ему инспектор при личном объяснении.
  Мошкин спросил:
  - А каких же вам надо?
  Но инспектор, не отвечая на неуместный вопрос, сухо сказал:
  - Прощайте, до свиданья. Надеюсь увидеться на том свете...
  Дальше в своем объявлении Мошкин заявляет, что хочет быть секретарем, постоянным сотрудником газеты, репетитором, воспитателем, сопровождать на Кавказ или в Крым, быть полезным в доме и т.п. Уверял, что не имеет претензий и что не стесняется расстоянием.
  Ждал. Пришла одна открытка. Странно, что с ней у него вдруг связались какие-то надежды.
  Это было утром. Мошкин пил чай. Вошла сама хозяйка. Сверкнула черными змеиными глазками и сказала язвительно:
  - Корреспонденция Сергею Матвеевичу господину Мошкину. И, пока он читал, гладила свои черные над желтым треугольником лба волосы и шипела:
  - Чем письма получать, платил бы деньги за стол, за комнату. Письмом сыт не будешь, а ты в люди походи, поищи, не боронься на испанский фасон.
  Читал:
  "Будьте любезны пожаловать для переговоров от 6 до 7 вечера, 6 рота, д.78, кв. 57".
  Без подписи.
  Злобно глянул Мошкин на хозяйку. Она стояла у двери, прямая, широкая, с опущенными руками, спокойная, как кукла, и холодно-злая, и прямо на него смотрела неподвижными, наводящими жуть глазами.
  Мошкин крикнул:
  - Баста!
  Стукнул кулаком по столу. Встал. Заходил по комнате взад-вперед. И все твердил:
  - Баста!
  Хозяйка тихо и злобно спрашивала:
  Платить-то будешь, корреспондент казанский и астраханский? А? Сознательная твоя харя?
  Мошкин остановился перед ней, протянул к ней пустую ладонь и сказал:
  - Все, что имею.
  Умолчал о последней трехрублевке. Хозяйка шипела:
  - Я тебе не гусарская офицерша, мне деньги надобны. Дрова семь целковых, откуда я возьму? Сам себя не прокормишь, - заведи платящую воздахторшу. Ты - молодой человек со способностями, и наружность у тебя достаточно восхитительная. Какая ни есть дура найдется. А мне разве возможно? Куда ни вертыхнись, деньги вынь да положь. Дунь - руб, плюнь - руб, поколей - полтораста.
  Мошкин приостановился. Сказал:
  - Не беспокойтесь, Прасковья Петровна, сегодня вечером получаю место и рассчитаюсь.
  И опять принялся ходить, шлепая туфлями.
  Еще долго хозяйка шипела, торча у двери. Наконец ушла, крикнув:
  - У меня стальная грудь! Другая бы иная на моем месте давно бы глаза под лоб закатила, сказала бы: живите без меня, околачивайтесь, как знаете, а я вам не крепостная.
  Ушла, и в его памяти осталась ее странная фигура, прямая, с опущенными руками, с желтым широким треугольником лба под черными, гладко примасленными волосами, с усеченным узким треугольником затасканной желтой юбки, с крохотным треугольником красного нюхающего носа. Три треугольника.
  Весь день Мошкин был голоден, весел и зол. Ходил без цели по улицам. Засматривался на девушек, и все они казались ему милыми, веселыми и доступными, - доступными для богатых. Останавливался перед окнами магазинов, где выставлены дорогие вещи. Все острее становился голодный блеск в глазах.
  Купил газету. Прочел ее на скамейке в сквере, где смеялись и бегали дети, где модничали няньки, где пахло пылью и чахлыми деревьями, - и запах улицы и сада неприятно смешивался и напоминал запах гуттаперчи. В газете поразил Мошкина рассказ об исступленном, голодающем безумце, который в музее изрезал картину знаменитого художника.
  - Вот это я понимаю!
  Мошкин зашагал по аллее. Повторял:
  - Вот это я понимаю!
  И потом, ходя по улицам, смотря на великолепные громады богатых домов, на выставленную роскошь магазинов, на элегантные наряды прогуливающихся господ и дам, на быстро проносящиеся экипажи, на всю эту красоту и утешительность жизни, доступные для всякого, у кого есть деньги, и недоступные для него, - рассматривая, наблюдая, завидуя, испытывал все более определяющееся чувство разрушительной ненависти. И повторялись в уме все те же слова:
  - Вот это я понимаю!
  Подошел к толстому, ленивому и важному швейцару. Крикнул:
  - Вот это я понимаю!
  Швейцар молча и презрительно покосился на него. Мошкин радостно захихикал. Сказал:
  - Молодцы анархисты!
  - Проваливай! - сердито крикнул швейцар. - Не проедайся.
  Мошкин отошел. Вдруг стало страшно. Городовой стоял близко. Так резко выделялись его белые перчатки. Досадливо думал Мошкин:
  "Вот бы вам бомбу сюда".
  Швейцар сердито сплюнул вслед ему и отвернулся.
  Мошкин долго ходил. В тестом часу зашел в ресторан среднего разбора. Сел к столу близ окна. Выпил водки, закусил анчоусами. Взял обед в семьдесят пять копеек. Пил "Шабли во льду". После обеда выпил ликеру. Слегка охмелел. Под звуки органа кружилась голова. Сдачи не взял. Ушел, слегка пошатываясь, и почтительно провожаемый швейцаром, - и швейцару сунул в руку двугривенный.
  Посмотрел на свои никелированные часы, - был седьмой вначале. Пора. Как бы не опоздать! Не наняли бы другого! Стремительно пошагал в Измайловский полк.
  Очень мешали:
  разрытые мостовые;
  оголтелые, вечно сонные извозчики на переходах через улицу;
  прохожие, в особенности мужики и дамы:
  встречные или не сторонились вовсе, или сторонились чаще влево, чем вправо, -
  а те, кого приходилось обгонять, зачем-то шатались по тротуару, и не угадать было сразу, с какой стороны обгонять их;
  нищие, - они и к нему приставали, -
  и самый механизм хождения.
  Так трудно одолевать пространство и время, когда торопишься! Земля точно присасывает к себе, каждый шаг покупаешь усилием и усталостью. До боли и ломоты в икрах. От этого возрастала злоба и усиливался голодный блеск в глазах.
  Мошкин думал:
  "Тарарахнуть бы все это к черту! Ко всем чертям!"
  Наконец добрался.
  Вот рота, а вот и дом Š 78. Дом четырехэтажный, обшарпанный:
  два подъезда, мрачные с виду; посередине - разинутая пасть ворот. Посмотрел таблички над подъездами, - первые номера, а Š 57 нет, никого не видно. У ворот белая пуговка, и над нею на медяшке заросшая грязью надпись "к дворнику".
  Нажал пуговку и вошел в пасть, поискать табличку жильцов. Но прежде чем достиг таблицы, уже навстречу ему шел дворник, очень внушительного вида и с черной бородой.
  - А где квартира пятьдесят семь?
  Мошкин спрашивал с небрежной манерой, заимствованной от того земского начальника, из-за которого "слетел" с места. Знал уже по опыту, что с дворниками надо говорить так-то и нельзя говорить вот так-то. Скитания по чужим подворотням и лестницам тоже придают человеку известный лоск.
  Дворник спросил несколько подозрительно:
  - А вам кого?
  С простодушной небрежностью, растягивая слова, Мошкин отвечал:
  - А я и сам не знаю. Я по объявлению. Получил письмо, а кто пишет, не написано. Только адрес написали. Кто же там живет, в номере пятьдесят семь?
  - Госпожа Энгельгардова, - сказал дворник.
  - Энгельгардт? - переспросил Мошкин. Дворник повторил:
  - Энгельгардова. Мошкин усмехнулся:
  - Русификация?
  - Елена Петровна, - отвечал дворник.
  - Чертова перечница? - почему-то спросил Мошкин. Дворник ухмыльнулся:
  - Нет-с, молодая барышня. По парадному пожалуйте, из ворот направо.
  Да там над дверями табличка, только первые номера, - сказал Мошкин.
  Дворник говорил:
  - Нет, там и пятьдесят семь. В самом низу. Мошкин спрашивал:
  - А чем она занимается? Есть у них какое-нибудь заведение? Школа? Или редакция?
  Нет; оказалось, у госпожи Энгельгардовой не было ни школы, ни редакции.
  - Живут своим капиталом, - пояснил дворник.
  В квартире госпожи Энгельгардовой горничная очень деревенского вида провела его в гостиную направо от темной передней и просила подождать.
  Ждал. Скучал и томился. Рассматривал вещи. Было нагорожено много мебели, - кресла, столы, стулья, ширмы, экраны, этажерки, столбики, на них бюсты, лампы, безделушки, на стенах зеркала, картины, литографии, часы, на окнах занавески, цветы. От всего этого было тесно, душно, темно. Мошкин шагал в тесноте по коврам. Со злобой смотрел на картины, на статуи.
  "Тарарахнуть бы все это к черту! Ко всем чертям!" - думал Мошкин.
  Но, когда хозяйка вдруг вошла, он спрятал свой голодный блеск, опустил глаза.
  Она была молодая, румяная, высокая и, кажется, красивая. Шагала быстро и решительно, как хозяйка в деревне, и при этом неловко помахивала сильными, красивыми, белыми, голыми выше локтя, руками.
  Подошла. Подала руку, - полувысоко, - хочешь, пожми, хочешь, поцелуй. Поцеловал. Нарочно, - со злости и для шутки. Быстро, громко чмокнул и зубом царапнул, - аж дрогнула. Но ничего не сказала. Пошагала к дивану. Залезла за стол, засела на диван, а ему показала на кресло. Сел. Спросила:
  - Это ваше объявление было вчера? Буркнул:
  - Мое.
  Подумал и сказал повежливее:
  - Мое-с.
  И стало досадно. И опять подумал:
  "Тарарахнуть бы".
  Говорила, - спрашивала, что он может, где он учился, где работал. Так осторожненько подходила, точно боялась раньше времени проговориться и надавать больше.
  Оказалось, что хочет издавать журнал. Какой? Еще не решила. Какой-нибудь. Маленький. Ведет переговоры о покупке одного издания. О направлении журнала умолчала.
  Он ей может понадобиться для конторы. Но так как в объявлении сказано - педагог, - то она думала, что он учил в гимназии.
  Впрочем, если он может вести конторские книги...
  Принимать подписку...
  Вести переписку по делам конторы и редакции...
  Получать деньги с почты...
  Заделывать номера в бандероли...
  Сдавать их на почту...
  Держать корректуру...
  Еще что-то...
  И еще что-то...
  Барышня говорила с полчаса. Довольно бестолково перечисляла разные обязанности.
  - Для этих дел надо несколько человек, - сурово сказал Мошкин.
  Барышня досадливо покраснела. По ее лицу пробежали жадные гримаски. Она сказала:
  - Журнал маленький. Специальный. Для такого маленького предприятия если взять несколько, то им нечего будет делать. Усмехнулся. Согласился.
  - Пожалуй, что и так. У вас не соскучишься. Спросил:
  - А сколько времени я у вас буду занят ежедневно?
  - Ну, часов с девяти утра, - это не поздно? - часов до семи вечера, - это не рано? Иногда, если спешная работа, можно и попозже посидеть или прийти в праздник, - ведь вы свободны?
  - Сколько же вы думаете платить?
  - Рублей восемнадцать в месяц вам будет достаточно? Подумал. Засмеялся.
  - Мало-с.
  -Больше двадцати двух не могу.
  - Хорошо-с.
  И с внезапным порывом злости встал, сунул руку в карман, вытащил оттуда ключ от своей квартиры и тихо, но решительно сказал:
  - Руки вверх!
  - Ах! - произнесла барышня и немедленно же подняла руки.
  Она сидела на диване, очень бледная. Дрожала. Она была большая и сильная. А он - маленький и тощий.
  Рукава ее одежды отвисли к плечам, и две протянутые вверх белые, голые руки казались толстыми, как ноги акробатки, упражняющейся дома. И видно было, что у нее хватит силы долго держать руки вверх. И сквозь испуг на ее лице пробивалось выражение значительности переживаемого.
  Наслаждаясь ее смущением, Мошкин произнес медленно и внушительно:
  - Только двинься! Только пикни! Подошел к картине.
  - Сколько стоит?
  - Двести двадцать, без рамы, - дрожащим голосом произнесла барышня.
  Порылся в кармане, достал перочинный нож. Разрезал картину сверху вниз и справа налево.
  - Ах! - вскрикнула барышня. Подошел к мраморной головке.
  - Что стоит?
  - Триста.
  Ключом отбил ухо, оббил нос, щеки пооббил. Барышня тихонько ахала. И приятно было слушать ее тихое аханье.
  Порвал еще несколько картин, порезал обивку кресел, сломал несколько хрупких вещичек.
  Подошел в барышне. Крикнул:
  - Лезь под диван! Исполнила.
  - Лежи смирно, пока не придут. Не то бомбой тарарахну. Ушел. Никого не встретил ни в передней, ни на лестнице. У ворот стоял тот же дворник. Мошкич подошел к нему. Сказал:
  - Что у вас барышня-то странная какая?
  - А что?
  - Да нехорошо себя ведет. Скандалит очень. Вы бы к ней пошли.
  - Коли они не зовут, как же я могу?
  - Ну, как знаете.
  Ушел. Голодный блеск в его глазах тускнел. Мошкин долго ходил по улицам. Тупо и медленно вспоминал эту гостиную, и разрезанные картины, и барышню под диваном.
  Тусклые воды канала манили к себе. Скользящий свет заходящего солнца делал их поверхность красивой и печальной, как музыка безумного композитора. Такие были жесткие плиты набережной, и такие пыльные камни мостовой, и такие глупые и грязные шли навстречу дети! Все было замкнуто и враждебно.
  А зеленовато-золотистая вода канала манила.
  И погас, погас голодный блеск в глазах.
  Так звучен был мгновенный всплеск воды.
  И побежали, кольцо за кольцом, матово-черные кольца, разрезая зеленовато-золотистые воды канала.
  
  

Другие авторы
  • Дризен Николай Васильевич
  • Люксембург Роза
  • Кайсаров Петр Сергеевич
  • Баранов Евгений Захарович
  • Рожалин Николай Матвеевич
  • Мин Дмитрий Егорович
  • Верещагин Василий Васильевич
  • Гусев-Оренбургский Сергей Иванович
  • Хин Рашель Мироновна
  • Дурова Надежда Андреевна
  • Другие произведения
  • Фет Афанасий Афанасьевич - Письма Н. Ф. Христиановича к А. А. Фету
  • Чарская Лидия Алексеевна - Мельник Нарцисс
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Уголино... Сочинение Николая Полевого
  • Маяковский Владимир Владимирович - Изложение сценария 1928 года
  • Марло Кристофер - Три сцены из трагедии "Эдуард ²²"
  • Анненский Иннокентий Федорович - Письма к С. К. Маковскому
  • Шопенгауэр Артур - Parerga und Paralipomena
  • Слезкин Юрий Львович - Полина-печальная
  • Лунц Лев Натанович - Родина
  • Толстой Алексей Константинович - Проект постановки на сцену трагедии 'Царь Федор Иоаннович'
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 262 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа