Главная » Книги

Станюкович Константин Михайлович - Похождения одного матроса, Страница 19

Станюкович Константин Михайлович - Похождения одного матроса


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21

, но не людей.
   - Я в этом и не сомневаюсь, Смит! - поспешил согласиться Билль, чтоб усыпить подозрения старого осторожного и опасного мошенника. - Я хотел только сказать вам комплимент.
   - Благодарю. Так повторяю вам, что Макдональд в хороших руках и в укромном месте, в некотором расстоянии от Фриски. Его хорошо кормят, хорошо поят, записывая, разумеется, все это в счет, и только не выпускают из его временного помещения. А если бы он не был так упрям, то давно мог бы разгуливать по Монгомерри-стрит от четырех до шести дня.
   - В чем же его упрямство, Смит?
   - Он решительно отказывается написать своему богачу дяде Макдональд и К® и своей почтенной матушке, миссис Макдональд, чтобы ему прислали десять тысяч долларов за выкуп... Кажется, с него не запросили... Как вы полагаете, Билль, а? - деловым тоном спросил Смит и К®. - Они было хотели запросить двадцать тысяч, но я отсоветовал. Надо дела вести по чести. Это мое правило! Дэк больше десяти тысяч не стоит.
   - Положим. Но он и в эту сумму не согласен себя оценить. Отказывается, как видите, писать родным... Поймите, Смит, что ему это затруднительно.
   - Вполне понимаю, Билль, вполне понимаю, что для молодца, решившего переменить образ жизни и вместо Дэка называться снова Макдональдом, это вопрос деликатный... И они... вы понимаете, кого я подразумеваю, Билль?
   - Вполне, Смит. Продолжайте.
   - Так они, говорю, хотели облегчить молодому человеку выход из неприятного положения - непосредственно обращаться к дяде, с которым он не в особенных ладах, и в особенности к матери, которая и так ухлопала значительную часть состояния на уплату долгов сынка... Они написали три самых убедительных письма в "собственные руки" Макдональда и К®...
   Билль вспомнил, как дядя отозвался полным неведением о племяннике, и проговорил:
   - И получили, разумеется, отказ!
   - Хуже. Ни на одно из писем не получено ответа. Большой мерзавец, по правде сказать, этот Макдональд и К®. Племянник случайно попался в беду, а дядя и ухом не ведет. Я замечаю, Билль, что ныне родственные чувства становятся слабей, чем были в наше время... Прежде, помните ли, если захватишь молодчика, у которого есть папа или мама или даже дядя или тетя со средствами, то дельце по первому же извещению кончалось, - деньги уплачивались, и все три стороны были довольны... А нынче, когда находятся молодчики, которые входят в стачку с агентами, чтоб выудить денег у родителей под видом выкупа, - куда труднее получать заработанные деньги.
   - Дэк знает, что дяде его писали?
   - Разумеется. Они даже показывали ему письма, прежде чем их отсылать, и вообще ведут себя вполне корректно относительно пленника.
   - И что ж он?
   - Обрадовался, что дядя отказал.
   - А они?
   - Они поставили на вид Дэку, что долго ждать не намерены, и объявили, что Дэк по сущей справедливости должен сам написать дяде и матери...
   - Он отказался, конечно?
   - Отказался... Тогда они предложили ему еще двухнедельный срок для обдумывания своего положения. И если к четвергу, - сегодня у нас вторник, Билль, - Дэк не одумается и не напишет дяде и матери, то они вынуждены будут сами написать, как это ни прискорбно, и дяде и матери письма, в которых расскажут кое-какие не особенно приятные для молодого человека сведения о его прежней жизни: о том, как он был агентом, как убил товарища, - одним словом, легонькую биографию... Положим, это крайняя мера, но ведь надо же сломать упорство молодого человека... И наконец надо же получить и им за стол и квартиру! - прибавил Смит.
   - Но послушайте, Смит, ведь такое письмо может убить мать! - воскликнул Билль, употребляя усилия, чтобы скрыть свое негодование.
   - Так кто же мешает ему написать в таком случае письма? А между тем он до сих пор и не думает писать. И в ответ на ультиматум объявил знаете ли что?
   - Что?
   - Что если осмелятся написать его матери, то он размозжит себе голову.
   - Он сдержит слово! - угрюмо проговорил Билль.
   - Тем хуже для него! - промолвил Смит.
   - Но если я попрошу за него вас, Смит... Если я, положим, внесу три тысячи долларов, - это все мои сбережения, Смит, - вы в свою очередь попросите их, чтобы Дэка выпустили?
   - Я, Билль, охотно бы согласился, но они едва ли... Они рассчитывают, что Дэк в последнюю минуту сдастся и напишет письма... Вдобавок они и очень злы на него.
   - За то, что он помешал напасть на моих пассажиров?
   - Да, Билль. Ему не следовало бы впутываться в это дело, как бывшему агенту. Не следовало! - повторил Смит.
   - И при этом не следовало иметь дядю банкира?
   - Пожалуй, Билль. Это был приятный сюрприз даже и для меня. И я не знал, что этот Дэк - наследник скаредного банкира и называется Макдональдом. Он был очень скрытен, Билль.
   - Так, значит, Смит, вы ничего не можете сделать?
   - К сожалению, не могу даже и для вас, Билль. Они не согласятся... Все, что по старой дружбе я сделаю для вас, Билль, это то, что я откажусь от своего комиссионного процента по этому делу. Сходите к банкиру или к мистрис Макдональд, если найдете это более удобным, и попросите их послать по адресу, который я вам сообщу, десять тысяч, и дело будет в шляпе. Завтра же Макдональд явится благодарить и вас и этого олуха русского... Чайка, который своими проповедями совсем сбил с толку Дэка...
   - Спасибо, Смит, за сбавку. Я последую вашему совету! - мрачно проговорил Билль.
   - Вот и видно умного человека, Билль.
   - Я пойду к мистрис Макдональд и посоветую ей обратиться к брату, но прежде...
   И Старый Билль был уже на ногах и держал в руке револьвер, направленный на Смита.
   - Не шелохнитесь, Смит, если не хотите быть убитым... Вы знаете, я слово держу...
   Смит смертельно побледнел. Лицо его исказилось бешенством.
   - Ловко поддели, Билль... Сознаюсь, ловко! - проговорил он сдавленным голосом.
   Билль тем временем вытащил левой рукой из кармана Смита револьвер и опустил его в карман своих штанов.
   - А пока, Смит, покажите мне, куда вы запрятали Дэка. Ведите в ваши подвалы, где хранятся бочки с фруктами... Нет ли там хорошего помещения и для Дэка... И слушайте, Смит, что я вам скажу...
   - Говорите: я поневоле должен вас слушать, так как не могу размозжить вам голову...
   - Даю вам честное слово, что ни я, ни Дэк ни одной душе не скажем о том, что произошло, и не дадим знать полиции о том, какие у вас фрукты... Вы и без меня рано или поздно попадете на виселицу, и это не мое дело, Смит. Но знайте, что, если агенты или вы еще раз тронете Дэка, то ваши фрукты будут накрыты и сами вы будете на виселице скорее, чем ожидаете... А теперь показывайте дорогу в ваши склады и не забывайте, что я пускаю пули без промаха... Дэк у вас... Я знаю! Ведите к нему, Смит... и не шумите, чтобы не возбудить подозрения вашего Сама.
   - Козыри ваши. Я принимаю условия... Вы одурачили меня, Билль. На кой только дьявол вы предлагали три тысячи?
   - И дал бы их!
   - Тогда вы бы были дурак, давши их, если могли выкупить Дэка даром. Идите за мной! Да не спустите нечаянно курка, Билль. А то вам придется вспоминать убийство старика к убийству ребенка... А это поведет к бессоннице такого защитника обиженных, каким вы стали...
   - Будьте спокойны, Смит. Я осторожен не менее вас, когда надо.
   - А я оказался неосторожным, принявши вас. Сам был догадливее меня.
   Смит между тем открыл едва заметные двери и прошел в следующую небольшую комнату, которая была спальней. Из спальни он вышел в коридор и по крутой лестнице спустился в полутемный подвал, заставленный бочками.
   За бочками он остановился и отпер двери небольшой, но довольно светлой комнаты, с одним окном, заделанным крепкой решеткой и выходящим в сад.
   - Вот ваш Дэк! - проговорил он, входя в комнату.
   При виде Билля Макдональд замер от удивления.
   - Идем отсюда. Смит был так добр, что выпускает вас без всякого вознаграждения, требуемого агентами. Он даже ничего не хочет брать за стол и квартиру! - проговорил Билль, не спуская глаз со Смита. - Поздороваемся на улице, Макдональд, а теперь выходите скорей! Смит будет так любезен, что покажет нам дорогу. Не правда ли, Смит?
   - Теперь все будет правдой, какую бы глупость вы ни сказали, Билль... А вы вот Дэку повторите при мне то, что обещали и за себя и за него.
   Билль повторил. Макдональд дал слово молчать.
   - А хорошо ли я кормил, пусть подтвердит Дэк! - сказал Смит.
   - Отлично.
   - И хорошее ли я давал вино вам, Дэк?
   - Недурное.
   - И были ли у вас всегда сигары по десяти центов штука?
   - Были.
   - Имейте это в виду, Билль!
   - Имею, Смит, и приношу вам чувствительную благодарность.
   Через пять минут Смит привел Билля и Макдональда в свой кабинет и провел их до дверей.
   Негр пришел в изумление, когда увидел, что вместо одного посетителя из конторы Смита и К® вышло двое.
   - Прощайте, джентльмены!
   - Прощайте, Смит.
   - Всего вам хорошего!
   - И вам так же! - отвечал, улыбаясь, Макдональд.
   - Не забудьте условия, Билль, и моего револьвера!
   - Не забудьте и вы, Смит. А револьвер я вам пришлю сегодня же.
   Оба гостя вышли за двери.
   Между тем негр, широко раскрывши свои большие черные глаза, испуганно проговорил, обращаясь к Смиту:
   - Другой, масса. Откуда он пришел?
   - Дурак! ты сам его впустил.
   - Я впустил молодого? Когда это могло быть?
   - Перед тем, что впустил старого.
   - Клянусь богом, я не впускал молодого! - горячо воскликнул негр.
   - Не клянись. Ты впустил. Слышишь? - прикрикнул Смит.
   - Слышу.
   - Так впустил?
   - Не...
   - Что?..
   - Впустил, впустил, масса! - испуганно пролепетал негр.
   Не менее был изумлен и чахлый молодой человек, когда у подъезда столкнулся с двумя джентльменами, выходившими из конторы. Он отлично знал, что если хозяин отправлял его пить пиво, то до его возвращения никакой другой посетитель не пускался в контору.
   Он, однако, старался скрыть свое изумление и почтительно раскланялся с клиентами Смита и К®. Войдя в контору, он был еще более озадачен при виде патрона: до того было искажено его лицо злобой и так блестели глаза, глядевшие в окно, мимо которого проходили в эту минуту только что вышедшие посетители.
   "Верно, дельце не выгорело!" - подумал чахлый молодой человек, влезая на свой высокий табурет.
   - Дильк! - обратился к нему хозяин.
   - Что, сэр?
   - Можете сейчас же уходить и не являться неделю в контору.
   - Слушаю, сэр.
   - Я уезжаю на неделю из Фриски. Вывесите на дверях аншлаг, что контора на неделю будет заперта.
   - Вывешу, сэр.
   - И сами уезжайте из Фриски на неделю.
   - Куда, сэр?
   - Куда хотите. Но чтоб вас в городе не было. Понимаете, Дильк?
   - Понимаю, сэр.
   - И вот вам на путешествие деньги...
   Смит отсчитал двадцать пять долларов и положил на конторку Дилька.
   - Благодарю вас, сэр.
   Через четверть часа молодой человек ушел.
   Тогда Смит позвал негра и объявил ему, чтобы он никого не пускал в контору.
   - Ни души, понимаете?
   - Понимаю, сэр!
   В ту же ночь подвал Смита и К® был очищен, и бочки с фруктами куда-то увезены.
   А утром рано Смит рассчитал негра и, когда тот ушел, запер контору на ключ и отправился объявить хозяину дома, что по случаю отъезда он закрывает контору.
   - Куда едете, мистер Смит? - полюбопытствовал хозяин.
   - На Восток! - неопределенно отвечал Смит.
   И, кивнув хозяину головой, вышел на улицу и направился к пристани. Там он сел на пароход, отправляющийся в Гонолулу, на Сандвичевы острова, и записался в книгу пассажиров под именем Джорджа Брухлина.
   Багаж его был доставлен на пароход еще накануне.
  

2

  
   - Что все это значит, Билль? Объясните: я ничего не понимаю! - обрадованно спрашивал Макдональд Билля, когда они очутились на улице.
   Билль вкратце рассказал, как он от Чайка и Дуна узнал об его исчезновении и решил идти к этому Смиту.
   - Ну, и я перехитрил его, как видите, Макдональд... получил вас без всякого выкупа! - прибавил Старый Билль улыбаясь.
   - Благодарю вас, Билль! - горячо проговорил Макдональд.
   - Не благодарите. Мы только расквитались! - остановил молодого человека Билль.
   - А я уж решил было размозжить себе об стену голову, Билль, послезавтра.
   - Знаю. Смит говорил, но сам он не верил этому: думал, что вы под его подлой угрозой написать вашей матушке о вашем прошлом напишете ей просьбу о деньгах. Но я, Макдональд, верил, что вы не напишете и размозжите себе голову...
   - Спасибо, что поверили, Билль.
   - И это старый мерзавец делал вам такие предложения?
   - Он. И раз я ему плюнул в лицо.
   - И он обтерся?
   - Сказал только, что прибавит пятьсот долларов к сумме выкупа.
   - Скотина! - энергично промолвил Билль. - Но раз дано слово - надо держать. О вашем заточении у Смита ни слова, Макдональд. Сочините какое-нибудь путешествие... Мать ваша поверит... Она всему поверит, увидавши вас... А как она тревожилась...
   - Почему вы знаете?
   - Я был у нее и старался успокоить. Она сделала все возможное, чтоб отыскать вас: делала объявления, обращалась к сыскной полиции.
   - О Билль! чем отблагодарю я вас?
   - Вы уже отблагодарили тем, что стали другим человеком. Чайк был прав, когда так горячо защищал вас.
   - А он что, поправился, этот славный Чайк?
   - Я сегодня был у него. На днях выходит из госпиталя. Очень он беспокоился, когда узнал, что вас нет в городе. "Дал бы о себе знать", - говорил он, уверенный, что вы его не бросили бы больного.
   - Еще бы!.. Я сейчас отправлюсь к матушке, успокою ее, а от нее - к Чайку.
   - Придем к нему вместе.
   - Отлично. Я в девять часов буду у него.
   - И я к этому часу приду.
   - До свидания, Билль!
   - До свидания, Макдональд... Еще слово: дядя ваш Макдональд и К® жестокий человек... Я у него был.
   - И у него были?
   - Да. Думал, что он даст о вас сведения.
   - И что же он?
   - Сказал, что ничего не знает, а между тем...
   - Смит ему писал три письма, и никакого ответа... Я знаю дядю...
   - И лучше не надейтесь на него, Макдональд, а на одного себя. Не правда ли?
   Молодой человек крепко пожал руку Биллю, как бы выражая этим свое согласие с его словами, и, кивнув головой, веселый и радостный, впрыгнул в проходившую мимо конку.
   А Старый Билль с утра, в поисках за Макдональдом, ничего не евший, чувствовал страшный голод и вошел в первый попавшийся ресторан пообедать. На радостях, что выручил из беды человека, он даже позволил себе маленькую роскошь - спросил к обеду бутылку вина и после обеда пил кофе с коньяком, покуривая свою коротенькую трубочку и глядя в открытое окно на ярко освещенную улицу того самого Фриски, на месте которого всего пятнадцать лет тому назад он видел пустынные красноватые бугры, над которыми вздымались пики сиерр.
   И Билль не без горделивого чувства старого калифорнийца посматривал на высокие пятиэтажные дома с блестящими магазинами в нижних этажах, вспоминая, что этот богатый и блестящий Фриски, жемчужина Тихого океана, создан в каких-нибудь двенадцать лет.
  
  

ГЛАВА IX

  

1

  
   Чайкин только что навсегда простился с Кирюшкиным.
   Прощание было без слез, без тех чувствительных слов, которыми обыкновенно при разлуке обмениваются люди, и, глядя со стороны, можно было бы подумать, что Кирюшкин и Чайкин прощаются до завтра.
   Но, стыдливо боящиеся обнаруживать свои чувства, по обыкновению большей части простолюдинов, они тем не менее оба сильно чувствовали горечь разлуки, хотя в это последнее свидание и говорили о самых обыденных, простых вещах.
   Кирюшкин как-то особенно долго рассказывал о том, как чуть было не лопнули тали, когда утром на клипер поднимали здоровенного черного быка, и как за это старший офицер разнес боцмана ("Однако не вдарил ни разу, хотя, по всей справедливости, и следовало бы, - потому его дело было осмотреть раньше тали!" - вставил Кирюшкин), рассказывал, что на клипер было принято пять быков для команды и десять свиней, четыре барана и много всякой домашней птицы для капитана и офицеров и что ходить за всей животиной назначены матросы Баскин и Музыкантов.
   Словно бы для того, чтоб избежать тяжелого разговора, Кирюшкин, почти не умолкая, говорил о том, что с тех пор, как убрали прежнего "левизора", пища куда "скусней" и что сегодня старший офицер очень "засуетимшись" был по случаю отхода.
   - Однако и идти пора! - неожиданно вдруг оборвал свою болтовню Кирюшкин и, поднявшись с кресла, прибавил чуть-чуть дрогнувшим голосом: - Так прощай, Вась... Напиши, ежели когда в Кронштадт...
   - Прощай, Иваныч. Кланяйся всем ребятам...
   - Ладно.
   - И Расее-матушке поклонись, Иваныч!
   Кирюшкин, уже бывший в коридоре и в сопровождении Чайкина направлявшийся быстрыми шагами к выходу, остановился при этих словах и, глядя на своего любимца, строго проговорил:
   - А ты, Вась, смотри, в мериканцы не переходи. Свою веру держи!
   - Не сумлевайся, Иваныч. Прощай.
   - Прощай, Вась!
   И Кирюшкин кинулся к дверям и скрылся за ними. Почти бегом дошел он до пристани. Там стоял катер с "Проворного".
   - Скоро, братцы, отваливаете? - спросил он у двух матросов, сидевших в шлюпке.
   - Должно, через полчаса.
   - Кого дожидаете?
   - Лейтенанта Погожина и механика. Сказывали, в десять будут.
   - А где остальные гребцы?
   - В салуне напротив...
   - И я туда пойду...
   - Ой, не ходи лучше, Кирюшкин! - заметил белобрысый немолодой матрос. - Дожидайся лучше на катере! - прибавил он.
   Казалось, Кирюшкин хотел последовать доброму совету. Но колебания его были недолги.
   - Я только стаканчик! - проговорил он и пошел в салун.
   Там он выпил сперва один стаканчик, потом другой, третий, четвертый, и через полчаса гребцы привели его на шлюпку совсем пьяного.
   Мрачный сидел он под банками и пьяным голосом повторял:
   - Прощай, Вась... Прощай, добрая твоя душа!
   - У Чайкина был, ваше благородие... Жалеет его! - доложил унтер-офицер, сидевший на руле, лейтенанту Погожину.
   Лейтенант Погожин, казалось, догадался, почему Кирюшкин, возвращавшийся всегда от Чайкина, к общему изумлению, трезвым, сегодня напился.
  

2

  
   Грустный ходил и Чайкин взад и вперед по своей маленькой комнатке после ухода Кирюшкина. В лице его он словно бы терял связь с родиной и со всем тем, чем он жил раньше и что было ему так дорого, - он это снова почувствовал в последнее время частого общения с Кирюшкиным. И в то же время ему казалось, что возврат к прежнему теперь уж для него невозможен.
   И Чайкин думал: "Везде добрые люди есть, и здесь легче жить по-своему - никто не запретит тебе этого. Он, разумеется, не сделается американцем и не переменит своей веры. Он будет стараться жить по правде, по той правде, которую он чувствовал всем своим сердцем и пытался понять умом, нередко думая о той несправедливости, которая царит на свете в разных видах и делает людей без вины виноватыми и несчастными.
   И словно бы в доказательство, что везде есть добрые люди, размышления Чайкина были прерваны появлением мисс Джен.
   - Вот вам, Чайк, моя фотография, которую вы хотели иметь! - проговорила она, передавая Чайкину свою карточку.
   Чайкин поблагодарил, посмотрел на карточку и, тронутый надписью на ней, еще раз выразил свою благодарность.
   И при виде этой самоотверженной девушки, живущей по тому идеалу правды, который носил он в своем сердце, и у Чайкина на душе просветлело и тоскливое настроение прошло.
   - А вот, Чайк, примите от меня на память маленький подарок! - И с этими словами мисс Джен вручила небольшую книгу в переплете. - Это евангелие! Вы читали его?
   - Нет, мисс Джен.
   - Так почитайте, и я уверена, что вы так полюбите эту божественную книгу, что будете часто прибегать к ней за утешением в ваших горестях и сомнениях. Нет лучше этой книги на свете! - восторженно прибавила сиделка.
   Чайкин бережно спрятал в ящик своего столика книгу и фотографию и сказал, что непременно прочтет евангелие.
   Мисс Джен заметила, что Чайкин невесел, и, присаживаясь в кресло, сказала:
   - Я у вас посижу пять минут, Чайк.
   - Пожалуйста, мисс Джен.
   - Вы как будто расстроены. Что с вами? - участливо спросила она.
   - Сейчас с товарищем навсегда простился, мисс Джен! Жалко его. И вообще своих жалко. Завтра уходят русские корабли. Когда еще доведется повидаться со своими?.. А Кирюшкин каждый день навещал...
   - И, кажется, был самый любимый ваш гость, Чайк?
   - Да, мисс Джен. Два года вместе плавали... Он даром что из себя глядит будто страшный, а он вовсе не страшный. Он очень добрый, мисс Джен, и жалел меня...
   И Чайкин рассказал сиделке, как его однажды пожалел Кирюшкин, благодаря чему его наказали не так жестоко, как наказывали обыкновенно.
   Мисс Джен в качестве американки не верила своим ушам, слушая рассказ Чайкина о том, как наказывали матросов на "Проворном".
   - А теперь вот дождались того, что и вовсе жестокости не будет... Царь приказал, чтобы больше не бить матросов.
   Лицо американки просветлело.
   - Какой же человечный ваш император Александр Второй! - восторженно воскликнула мисс Джен. - Он и рабов освободил, он и суд дал новый, он и выказал свое сочувствие нам в нашей борьбе с южанами... О, я люблю вашего царя... Но все-таки, извините, Чайк, я не хотела бы быть русской! - прибавила мисс Джен...
   - Не понравилось бы в России жить?
   - Да, Чайк!
   - Везде, мисс Джен, много дурного... на всем свете...
   - Но у нас в Америке все-таки лучше, чем где бы то ни было! - с гордостью произнесла она уверенным и даже вызывающим тоном.
   И, странное дело, этот вызывающий тон задел вдруг за живое Чайкина и приподнял его патриотические чувства. И ему хотелось показать американке, что и на ее родине, как и везде, люди тоже живут не по совести.
   - Разве вы видали, Чайк, страну лучше нашей? Разве вы видали страну, в которой бы человеку жилось свободней, чем у нас? Разве вы не чувствуете себя здесь более счастливым уже потому, что никто не вправе, да и не подумает посягнуть на вашу свободу? Думайте как хотите, говорите что хотите, делайте что угодно, - если только вы не причиняете вреда другим, никто вам не помешает... Никто не смеет нарушить вашу неприкосновенность, хотя бы вы говорили против самого президента. Понимаете вы это, Чайк?
   - Понимаю... Слова нет, здесь вольно жить, а все-таки как посмотришь, так и здесь душа болит за людей... Неправильно люди в Америке живут, мисс Джен! - проговорил Чайкин в ответ на горячую речь мисс Джен.
   Американка удивленно взглянула на Чайкина.
   Этот русский матрос, которого наказывали, который дома должен был чувствовать себя приниженным и безгласным, и вдруг говорит, что в такой свободной стране, как Америка, люди неправильно живут.
   - Чем же неправильно, по вашему мнению, Чайк? - спросила наконец мисс Джен.
   - Многим...
   - Например?
   - А хоть бы подумать, как здесь обращаются с неграми, мисс Джен...
   - Но за них и война была. Им дали все права свободных граждан, Чайк!
   - Права хоть и дали, а все-таки с ними не по-людски обращаются, будто негр и не такой человек. С ними и не разговаривают по-настоящему, их и в конки не пускают... одно слово, пренебрегают... А разве это настоящие права у человека, которым пренебрегают, мисс Джен? И чем он виноват, что родился черный! А я так полагаю, что у господа бога все равны, что белый, что черный, и пренебрегать им только за то, что он черный, прямо-таки грешно. А им пренебрегают вовсе и на него смотрят так, как добрый человек и на собаку не посмотрит... И что еще очень мне здесь не понравилось, мисс Джен, так это то, что здесь очень жадны к деньгам... Таких вот, как вы, что бросили богатую жизнь, чтобы призревать больных, должно полагать мало. А все больше для денег стараются и вовсе забыли бога... И бедными так пренебрегают, вроде как неграми, и смеются над ними, и не жалеют их. А почему это у одних миллионы, а у рабочего народа ничего? И разве можно по совести нажить эти миллионы? Непременно под этими миллионами людские слезы. А этих слез здесь будто и не замечают... Друг дружку валят и теснят, - только бы самому было лучше... Так разве и здесь правильно живут?.. Вольно-то вольно, но только неправильно! - заключил Чайкин.
   Мисс Джен внимательно слушала Чайкина и, когда он кончил, крепко пожала ему руку и взволнованно проговорила:
   - А ведь вы правы, Чайк. Мы живем, как вы говорите, неправильно, и мало кто думает, что можно иначе жить.
   - То-то, мало. Если бы думали, то, верно, иначе жили бы.
   - Но как вы пришли к таким взглядам, Чайк? - спросила мисс Джен.
   - Тоже иной раз думаешь: к чему живешь, как надо жить...
   - И прежде думали, когда матросом были?
   - Думал и прежде... И очень бывало тоскливо.
   - Отчего?
   - От самых этих дум. И жалко людей было... и самому хотелось так жить, чтобы никого не обидеть. Трудно это только, сдается мне. И не увидишь, как кого-нибудь притеснишь или обидишь!
   - Вам надо проповедником быть, Чайк! Вас многие слушали бы! - неожиданно проговорила мисс Джен, с необыкновенным уважением глядя на этого молодого белобрысого человека с кроткими и вдумчивыми глазами.
   - Что вы, мисс Джен! куда мне? - застенчиво, весь вспыхивая, проговорил Чайкин. - Мне самому надо у людей учиться, а не то что других учить.
   Но американка, казалось, была другого мнения, и в ее воображении, вероятно, уже представлялся этот скромный Чайк, говорящий с "платформы" громадной толпе свои речи, полные любви и прощения.
   - Подумайте об этом, Чайк, подумайте! - серьезно продолжала мисс Джен. - А за средствами дело не станет. Я напишу отцу, и он, конечно, не откажет дать денег, чтобы вы не думали о завтрашнем дне. И вы, Чайк, могли бы переезжать из города в город и призывать людей к лучшей жизни. Нашелся бы верный друг, который сопровождал бы вас, извещал в газетах о ваших проповедях, печатал бы рекламы - словом, помогал бы вам, Чайк... И вы свершили бы богоугодное дело... Однако уже более пяти минут прошло! - спохватилась сиделка.
   И с этими словами она поднялась с кресла и ушла, пожелав еще раз Чайкину серьезно подумать об этом и обещая написать ему более подробно на ферму.
   Чайкин невольно улыбнулся, припомнив, сколько предложений было ему сделано в последнее время и каких только разнообразных: начиная с предложения выступить в театре и кончая предложением быть проповедником.
   Мог ли он думать о чем-либо подобном год тому назад, когда опоздал на шлюпку и, встреченный Абрамсоном, остался в Сан-Франциско, чтобы больше уже не вернуться на "Проворный"!
   И он вспомнил весь этот год, полный такого серьезного значения для него не столько в смысле перемены его положения, сколько в умственном пробуждении и, так сказать, в душевной свободе, и ему казалось, что с ним случилось что-то такое, что случается только в сказках.
   И он мысленно благодарил бога за то, что он не покинул его, и просил и впредь не оставить, не давши гордыне закрасться в его сердце.
   Он хотел было сейчас же приняться за чтение подаренного ему мисс Джен евангелия, как в комнату постучались, и после его разрешительного "come in" {"Войдите" (англ.).} к нему вошли Старый Билль и Макдональд.
   - Вот и разыскал беглеца. Только что вернулся во Фриски! - весело проговорил Билль.
   Увидавши Макдональда, Чайкин обрадовался. Не менее обрадован был и Макдональд. Крепко пожимая руку Чайкина, он сказал:
   - Верьте, Чайк, что я не забывал вас все это время. Я внезапно должен был уехать в Ванкувер, думал вернуться через неделю и только сегодня вернулся...
   - А я было думал, что с вами что-нибудь случилось неладное, Макдональд, и, признаться, тревожился...
   - Чайк за всех тревожится! - вставил Билль.
   Скоро явился и Дунаев, и все трое просидели до тех пор, пока не пришла мисс Джен и объявила:
   - Одиннадцать часов, джентльмены. Пора уходить!
   Уходя, гости обещали завтра прийти за Чайкиным. Макдональд звал его остановиться у себя, но Чайкин решил переночевать у Дунаева и на следующее утро уехать из Сан-Франциско, побывав в течение дня у Абрамсона и сделав обещанный визит родителям спасенного им ребенка.
  

3

  
   - Ну, Чайк, теперь вы совсем здоровы и, надеюсь, больше не попадете к нам в таком ужасном виде, в каком были месяц тому назад! - проговорил старший врач больницы, входя в комнату Чайкина с двумя сиделками, и, пожимая ему руку, прибавил: - Я рад, что мы выходили такого пациента, как вы, Чайк. Вы были очень плохи. Прощайте... От души желаю вам успеха в жизни, - сердечно прибавил доктор.
   - Благодарю вас, доктор, за все... И вас, мисс Джен и мисс Кэт! - взволнованно проговорил Чайкин, благодарно взглядывая на всех этих людей, которые во все время пребывания его в больнице относились к нему с трогательной заботливостью и добротой.
   Доктор и сиделки еще крепче пожали руку бывшего своего пациента, а мисс Джен обещала тотчас после обхода больных принести белье Чайкина и новую пару платья и новые сапоги, на днях принесенные из магазина. Так как все, бывшее на Чайкине во время пожара, оказалось ни к чему не годным, то Чайкин должен был озаботиться о своей экипировке.
   Явился Дунаев с небольшим сундуком, в который Чайкин уложил несколько книг и огромную пачку писем и телеграмм, полученных им из Сан-Франциско и из разных мест Америки в первые две недели его болезни. Не забыл он уложить и пачку газет и иллюстраций, в которых описывался его подвиг и были помещены его портреты. Жалко было Чайкину оставить эти печатные напоминания об этом факте, едва не стоившем ему жизни.
   Скоро мисс Джен принесла белье, новый костюм, галстук и шляпу, и через четверть часа Чайкин, одетый с иголочки в скромную темную пиджачную пару, выходил в сопровождении Дунаева, Билля и Макдональда из комнаты, в которой он пережил немало и тяжелых и счастливых минут.
   Мисс Джен ожидала Чайкина в коридоре, чтобы еще раз пожать ему руку и сказать несколько сердечных слов.
   - Подумайте, о чем я вам говорила, Чайк! И напишите мне! - снова повторила она.
   И когда Чайкин, взволнованный и тронутый этим отношением к нему пожилой девушки, обещал ей написать и снова сказал, что не забудет ее доброты, в глазах ее блеснули слезы.
   - Да благословит вас бог, Чайк! - сказала она.
   - Будьте счастливы, мисс Джен! - отвечал Чайкин.
   - Фотографию свою пришлите!
   - Пришлю, когда снимусь. Прощайте.
   Октябрьское утро стояло погожее и теплое. Солнце весело сверкало в голубом небе, заливая ярким светом улицу. И Чайкин, выйдя из больницы, жадно вдыхал этот воздух полною грудью и, охваченный жаждою и радостью жизни, воскликнул по-русски:
   - Господи! как хорошо!
   И все люди казались ему необыкновенно хорошими.
   Приятели разошлись, обещая встретиться вечером в ресторане, куда пригласил всех Макдональд по случаю благополучного возвращения из путешествия, как, смеясь, выразился он.
   Дунаев сообщил Чайкину адрес своей квартиры и понес туда сундук. Билль с Макдональдом пошли по каким-то делам, а Чайкин отправился с визитами и сделать кое-какие покупки.
   Он застал бедного Абрамсона больным, в маленькой полутемной комнате, нанимаемой им у торговца старым платьем; в комнате только и было мебели, что кровать, стол да два колченогих стула.
   В помещении Абрамсона было грязно, сыро и холодно. Сам он, бледный и осунувшийся, лежал на кровати и тихо стонал. Он не слыхал, как Чайкин постучал в двери и, не дождавшись ответа, вошел в комнату. После яркого света на улице он сразу не различал предметов в полумраке маленькой каморки и, только окликнув Абрамсона и получив ответ, добрался до его кровати.
   - Что с вами, Абрам Исакиевич?
   - Ой, нехорошо мне, Василий Егорович! - отвечал Абрамсон жалобным голосом. - И спасибо, что зашли проведать.
   - Заболели, видно...
   - Заболел... Мокрота душит. Верно, простудился, ветром прохватило - третьего дня я у Ривки на могилке был... верно, там и продуло.
   - И болит что?
   - Грудь ломит, Василий Егорович, а прочее все ничего себе, но только грудь очень шибко ломит и дышать не дает, - просто беда! Видно, Ривка к себе зовет! - испуганным шепотом прибавил он.
   Мнительный и трусливый, он как-то беспомощно ухватился за руку Чайкина и глядел на него своими темными глазами, казавшимися в полутьме какими-то большими и страшными.
   - А вы не бойтесь, Абрам Исакиевич. Не бойтесь! Чего бояться? Бог даст, скоро поправитесь! - говорил ласково Чайкин и тихо погладил своей рукой костлявую холодную руку Абрамсона.
   И эти ободряющие слова и эта ласка значительно подняли дух Абрамсона.
   - Сна нет... главная беда, что сна нет... - говорил старик, чувствовавший глубокую благодарность к Чайкину за то, что тот его пожалел, как именно ему и хотелось, чтоб его пожалели. - Сна нет... - продолжал он, довольный, что есть кому пожаловаться и в ком вызвать участие. - Ночь как эта придет, длинная ночь, и я не могу заснуть. Жена успокаивает: "Спи, спи, говорит, Абрам, и ничего не пужайся!" - и сама заснет; известно, за день устанет, треплясь по рынкам да по черным лестницам, - а мне еще больше страшно. И не приведи бог, как страшно...
   - Чего же вам страшно?
   - Мыслей своих страшно, Василий Егорович.
   - Каких мыслей?..
   - А насчет того, что загубил я Ривку, бедную, и насчет всей прошлой моей жизни... И очень нехорошая была эта жизнь... Ай-ай-ай, какая нехорошая, Василий Егорович... И вот и понял-то я, какая она нехорошая, только тогда, когда уже поздно... А в темноте будто Ривка стоит и машет к себе рукой. И в ушах будто ее голос раздается: "Иди, говорит, папенька, ко мне. В могиле, говорит, не страшно... Только холодно, ужасно, говорит, холодно и по душе скучно". И сама плачет... И мне делается ай как страшно... И кажется, будто от моих нехороших дел и Ривкина душа не находит себе места и тоскует... и сама она приходит ко мне плакать... И я сам плачу по ночам. А жена сквозь сон опять говорит: "Спи, спи, Абрам. Не пужайся!" - и опять заснет. А как тут не пужаться!.. И страшно, и грудь давит... И кажется, будто смерть стоит, высокая такая, вроде шкелета... Я видел шкелет... у одного доктора здесь стоит в окне вместо вывески, что он доктор... И мне очень не хочется умирать, хоть и жить-то вроде как нищим тоже не большой процент... А все-таки хочется пожить... Думаешь еще, бог даст, выйдет счастье, я наживу маленький капитал...
   Он все еще думал о маленьком капитале, этот больной, несчастный старик, и в голове его по ночам рядом со страшными покаянными мыслями бродили мысли и о ваксе, и о большой торговле фруктами, и мало ли каких планов о добыче маленького и потом большого капитала.
   Чайкин слушал эти жалобы и спросил:
   - А доктор был у вас, Абрам Исакиевич?
   - Пхе! - воскликнул старик, делая презрительную гримасу. - Много ли доктора понимают? Сколько я им заплатил за Ривку, а разве они оставили мне мое дитю? А как я их просил, чтобы вылечили... Как просил!.. Нет, я не желаю доктора. Пусть я помру без доктора, если бог пошлет смерть. А только вы не уходите, Василий Егорович! Не уходите, господин Чайкин! Посидите немножко! - умоляющим голосом попросил Абрамсон. - Потолкуем...
   - Я посижу, Абрам Исакиевич...
  
  

Другие авторы
  • Глинка Сергей Николаевич
  • Троцкий Лев Давидович
  • Филиппсон Людвиг
  • Измайлов Владимир Константинович
  • Бульвер-Литтон Эдуард Джордж
  • Березин Илья Николаевич
  • Вовчок Марко
  • Гливенко Иван Иванович
  • Крашенинников Степан Петрович
  • Булгаков Сергей Николаевич
  • Другие произведения
  • Парнок София Яковлевна - Лев Горнунг. Из хроники одной дружбы
  • Грот Яков Карлович - Поездка в Петрозаводск и на Кивач
  • Голенищев-Кутузов Павел Иванович - Стихотворения
  • Тарловский Марк Ариевич - Речь о конном походе Игоря, Игоря Святославовича, внука Олегова
  • Белый Андрей - Дом-музей М. А. Волошина
  • Соллогуб Владимир Александрович - Сотрудники, или чужим добром не наживешься
  • Державин Гавриил Романович - Два письма: Бекетову и Злобину
  • Осоргин Михаил Андреевич - Российские журналы
  • Леонтьев Константин Николаевич - Византизм и славянство
  • Лепеллетье Эдмон - Тайна Наполеона
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 118 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа