Главная » Книги

Тынянов Юрий Николаевич - Безыменная любовь

Тынянов Юрий Николаевич - Безыменная любовь


1 2 3

   Ю. Н. ТЫНЯНОВ
  
  
   БЕЗЫМЕННАЯ ЛЮБОВЬ
  
   ==============================================================
   Источник: Ю. Н. Тынянов. Пушкин и его современники. М.: Наука, 1969.
   Под. ред. ак. В. В. Виноградова. Составление В. А. Каверина и З. А. Никитиной.
   Электронная версия: Александр Продан.
   Оригинал находится по адресу: Библиотека Александра Белоусенко
   ==============================================================
  
   1
   В жизни Пушкина была любовь, необычайная по силе, длительности, влиянию на всю жизнь и им самим никогда не названная, "утаенная". Следы ее впервые подметил на основании анализа пушкинских элегий М. Гершензон. *
   * См. М. Гершензон. Северная любовь А. С. Пушкина. "Вестник Европы", 1908, январь; также: в книге М. Гершензона "Образы прошлого". М., 1912; П. Е. Щеголев. "Из разысканий в области биографии и текста Пушкина". В кн.: "Пушкин и его современники", выя. XIV. СПб., 1911; также: в книге 11. Е. Щеголева "Очерки" ("Утаенная любовь А. С. Пушкина"), М. Геpшензон. В ответ П. Е. Щеголеву; П. Щеголев. Дополнения к "Разысканиям в области биографии и текста Пушкина".
  
   Любовные элегии Пушкина послелицейского периода - проявление непосредственного поэтического реализма, и в этом смысле и значение их для всего творчества Пушкина и их конкретная, фактическая основа - вне сомнений. Не только закрепление внешних фактов и обстоятельств, но и прежде всего внутренних отношений доведено здесь до такой поэтической точности, поэзия до того конкретна и освобождена от общих мест, что можно с уверенностью говорить о конкретных жизненных обстоятельствах и лицах элегий.
   Здесь Пушкин нашел прямые поэтические средства для закрепления реальной, непосредственной правды.
   Элегии наряду с посланиями явились у Пушкина жанром, уже не противоречащим большим задачам и большим жанрам литературы, эпосу и драме, как то было в поэзии непосредственно предшествовавшего периода, когда элегии с изображениями общих чувств и условных героинь превратились в мелочный жанр, жанр мелочей. Напротив, лирика стала у Пушкина как бы средством овладения действительностью в ее конкретных чертах) и первым, главным путем к эпосу и драме. Поэтому самая фактическая, биографическая основа лирики Пушкина и имеет такое значение для изучения его поэзии.
   Наблюдения Гершензона наметили целый круг стихотворений, так или иначе отражающих "северную любовь", т. е. какую-то любовь Пушкина до 1820 г., года высылки на юг, любовь, воспоминания о которой продолжались на юге, в годы его южной ссылки.
   Путем различных сопоставлений он пришел к выводу, что не названная нигде Пушкиным героиня этих элегий - кн. Мария Аркадьевна Голицына. Этим устанавливался крайне важный факт биографии Пушкина.
   В полемике, тут же возникшей по этому поводу между Щеголевым и Гершензоном, проявились комические черты тогдашнего пушкиноведения; полемика о биографическом вопросе, по самому характеру требовавшем какой-то сдержанности, вскоре приняла бранный топ.
   Щеголеву, впрочем, удалось совершенно убедительно доказать, что одно из стихотворений, включенных Гершензоном в круг лирики, отражающей "утаенную любовь", заведомо относящееся к М. Арк. Голицыной, на самом деле никакого отношения ни к другим элегиям цикла, ни к "утаенной любви" не имеет.
   Имя М. Арк. Голицыной как женщины, возбудившей самую длительную, самую сильную любовь Пушкина, им почему-то от всех "утаенную", таким образом окончательно отпало. Сам же Щеголев путем тщательного изучения рукописей и в силу различных соображений пришел в выводу, что героиней этого чувства Пушкина, которое ему удалось утаить в течение всей его жизни от постороннего внимания, была пятнадцатилетняя Мария Николаевна Раевская (1805-1863), знаменитая впоследствии жена декабриста С. Волконского.
   Оба исследователя обнаружили полнейшее равнодушие к главному вопросу: к вопросу о том, почему и зачем, собственно говоря, понадобилось Пушкину так мучительно и тщательно утаивать любовь, во-первых, к блестящей светской певице М. Арк. Голицыной, приятельнице поэта Козлова и Шатобриана, проводившей большую часть времени за границей, и, во-вторых, утаивать ее по отношению к молоденькой, почти подростку, М. Раевской, сестре Н. Раевского, с которым он был в приятельских, дружеских отношениях еще с 1816 г., и А. Раевского, с которым сблизился в 1820 г.
   Этого вопроса биографы даже не коснулись.
   2
   Прежде всего отметим, что об "утаенной любви" дело идет у Пушкина не только в элегиях и в поэмах, отмеченных Гершензоном и Щеголевым и датирующихся годами 1820 и более поздними.
   Первый, кто ясно говорит о том, что он скрывает и должен скрывать от всех какую-то безнадежную любовь, - сам Пушкин, задолго до цикла элегий и элегических отступлений в поэмах, намеченного биографами.
   Это еще элегия лицейского периода, относящаяся к 1816 г.
   Ввиду ее важности и полной до сих пор необъясненности, привожу ее.
   Элегия
   Счастлив, кто в страсти сам себе
   Без ужаса признаться смеет;
   Кого в неведомой судьбе
   Надежда робкая лелеет;
   Кому луны туманный луч
   В полночи светит сладострастной;
   Кому тихонько верный ключ
   Отворит дверь его прекрасной!
   Но мне в унылой жизни нет
   Отрады тайных наслаждений;
   Увял надежды ранний цвет:
   Цвет жизни сохнет от мучений!
   Печально младость улетит,
   Услышу старости угрозы,
   Но я, любовью позабыт,
   Моей любви забуду ль слезы! 1
   Поэтический реализм еще не наступил для Пушкина. Картина счастливой любви дает пересчет всех обычных для лицейской лирики общих поэтических черт пейзажа и жанра: "луны туманный луч", "дверь прекрасной", отворяемая ключом, и т. д. Но любовь несчастливая, вызвавшая стихотворение, удивительна реалистическими, ясными, даже резкими, и притом не общими, а конкретными чертами, даваемыми в первой строфе:
   Счастлив, кто в страсти сам себе
   Без ужаса признаться смеет;
   Кого в неведомой судьбе
   Надежда робкая лелеет.
   Не забудем и последнего стиха: о его слезах, слезах его любви.
   Эту безнадежную страсть, в которой поэт не может сам себе признаться без ужаса, комментаторы по инерции приписывают все той же "литературной" героине лицейских элегий Е. П. Бакуниной, благо ни она, ни отношения Пушкина к ней, ни даже самое знакомство его с нею сколько-нибудь определенно ближайшим образом не засвидетельствованы. 2
   Никому не пришлось задуматься над тем, что признаться себе в страсти к молоденькой, красивой царскосельской фрейлине, сестре лицейского товарища, Пушкин мог без всякого ужаса; более того, если не страсть, то легкая полувымышленная влюбленность в нее не только Пушкина, но и одновременно двух его других товарищей, Пущина и Илличевского, была совершенно и заведомо известна, так что Пущин упоминает о ней в своих записках, 3 а сам Пушкин в 1825 г. в вариантах стихотворения "19 октября". 4 Это юношеское, скоропреходящее увлечение, как бы имевшее главным образом цель доставить пищу для элегий, до того мало задело Пушкина, что за всю жизнь он не нашел случая заинтересоваться ни героиней этих элегий, ни ее жизнью. Она очень мало нам известна. Лицейские "отшельники" ловили всякий мелькавший мимо женский образ, и образ Бакуниной, можно смело сказать, скользнул мимо Пушкина совершенно бесследно.
   В какой же страсти Пушкин-лицеист не мог без ужаса признаться сам себе, каких слез не мог забыть? Такая любовь была, и у него действительно были самые глубокие причины ее скрывать.
   25 мая 1816 г. приехали в Царское Село Карамзины. Сразу же Пушкин их посетил и стал бывать очень часто, почти ежедневно. Этой - на сей раз по вполне понятным причинам - "утаенною любовью" и была жена H. M. Карамзина, самого большого для Пушкина литературного авторитета его молодости, - Екатерина Андреевна Карамзина. Об этой самим Пушкиным утаенной любви известно, конечно, немного. Но все же кое-что известно.
   В рассказах о Пушкине, записанных со слов его друзей П. И. Бартеневым, говорится: * "Покойница Екатерина Афанасьевна Протасова (мать Воейковой) рассказала (как говорил мне Н. А. Елагин), что Пушкину вдруг задумалось приволокнуться за женой Карамзина. Он даже написал ей любовную записку. Екатерина Андреевна, разумеется, показала ее мужу. Оба расхохотались и, призвавши Пушкина, стали делать ему серьезные наставления. Все это было так смешно и дало Пушкину такой удобный случай ближе узнать Карамзиных, что с тех пор их полюбил, и они сблизились". Этот рассказ, конечно, следует освободить от сентиментальных черт старинного рассказа о легкой шалости, приданных ему старушкой Протасовой. Запомним, впрочем, что над Пушкиным, над его письмом смеялись.
   * Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851-1860 гг., под ред. М. А. Цявловского. М., 1925, стр. 53.
  
   Другой рассказ, записанный Бартеневым, дает совершенно иные черты. "Покойный гр. Д. Н. Блудов передавал нам, - пишет Бартенев, - что Карамзин показывал ему место в своем кабинете, облитое слезами Пушкина. Головомойка Карамзина могла быть вызвана и случайностью: предание уверяет, что по ошибке разносчика любовная записочка Пушкина к одной даме с назначением свидания попала к Екатерине Андреевне Карамзиной (в то время еще красавице)". *
   В другой раз Бартенев повторил тот же рассказ: "Покойный гр. Д. Н. Блудов любил вспоминать, что Карамзин показывал ему в царскосельском китайском доме место, облитое слезами Пушкина". **
   * "Русский архив", 1897, N 7, стр. 493.
   ** Там же, 1907, N 1.
  
   Это упорное воспоминание интересно тем, что оно принадлежит гр. Блудову; 5 этот вельможа был очень далек от Пушкина, имел причины враждебно к нему относиться и постарался запомнить "место, облитое слезами Пушкина".
   Оставим в стороне вероятность передаваемого Бартеневым анекдота о письме, попавшем не по адресу: он более вероятен, чем кажется. Даже дама, к которой могла быть обращена записка, могла бы быть названа; это, вероятно, "молодая вдова" одного его послания, родственница лицейского директора Энгельгардта. 6 Нас интересует другое. Слезы Пушкина, о которых рассказывал Карамзин, слезы, о которых писал Пушкин в элегии, - реальная черта рассказа, которая совершенно меняет стиль и значение легкого анекдота, рассказанного Протасовой.
   Известны осложнения в отношениях Пушкина и Карамзина, ссора между ними. 7
   Вопрос об отношениях Пушкина и Карамзина требует особого рассмотрения. Высокий литературный авторитет вождя старшего поколения вовсе не заслонял его роли реакционного идеолога. Конечно, уже к 1816-1817 гг. - годам лицейского вольномыслия, близости с Чаадаевым, с гусарами, участниками войны 1812 г., относится начало критики идеологических основ "Истории государства Российского", 8 в скором времени давшей знаменитые эпиграммы Пушкина. 9
   К концу лицейского периода, в постоянном личном общении становилась все более очевидной фиктивность роли Карамзина как просвещенного советника царя (на деле Александр I почти не принимал его).
   Следует отметить, что отношения с Карамзиным чем далее, тем более становятся холодны и чужды.
   Насколько в 20-х годах Карамзин был литературно чужд Пушкину, следует хотя бы из его отзыва о "Цыганах" в письме от 2 декабря 1824 г. к Вяземскому: "Вчера маленький Пушкин (Лев Сергеевич. - Ю. Т.) читал нам наизусть цыганскую поэмку брата и нечто из Онегина; живо, остроумно, но не совсем зрело. От Пушкина к Байрону: его Дон-Жуан 10 выпал у меня из рук. Что за мерзость! И даже сколько глупостей!"
   Разумеется, расхождения между ними были глубокие.
   Это нисколько не исключает и личных мотивов ссоры. Несмотря на эти отношения, Карамзин принял самое деятельное участие в смягчении участи Пушкина, которому в 1820 г. угрожали Соловки или Сибирь. Несомненно, что на участие, которое оп принял в судьбе Пушкина, повлияла именно Екатерина Андреевна.
   Итак, перед нами эпизод подлинной личной драмы.
   Отметим, что воспоминание Блудова о том, что Карамзина была еще в 1816 г. красавицей, подтверждается и другими воспоминаниями. "Карамзина была в молодости необыкновенно красива, и следы этой красоты остались у нее в старости", - пишет биограф Карамзина. * Биография Екатерины Андреевны Карамзиной несколько необычна. Известно, что она - сестра по отцу П. А. Вяземского; ее внебрачное происхождение лишило ее отцовского княжеского титула и фамилии: она была Колыванова, по имени города Ревеля (Колывани), где родилась. Просвещенная и умная, она помогала Карамзину в его занятиях: известно, что она держала вместе с ним все корректуры "Истории государства Российского".
   Вместе с тем она вовсе не была холодной, безупречной и ровной по характеру. В молодости у нее были увлечения. У нее были неровные отношения с падчерицей. П. А. Вяземский называл ее характер "ужасным". ** Перед нами вовсе не "холод стройный олигархических бесед", 11-13 а "страсти". 14
   * А. В. Старчевский. "Исторический вестник", 1888, N 10, стр. 126.
   ** Сообщено М. С. Боровкиной-Майковой.
  
   Этот образ характеризуют письма к П. А. Вяземскому. 15 Стилистически безупречные, слегка холодноватые французские письма и рядом - ее русские приписки к письмам мужа, с наивным просторечием, с близостью к народным оборотам речи, с вольностями, грамматическими ошибками, которые любил в женской речи Пушкин:
   Неправильный, небрежный лепет,
   Неточный выговор речей и т. д.
   "Евгений Онегин", гл. III, строфа XXIX
   Ср., например, ее письмо от 12 марта 1811 г.: "Цалую вас маи милые детионки Сонюшку, Катиньку и Андрюшу... Прощайте май друзья, нежно вас обнимаю и посылаю вам свое благословление"; или от 17 марта того же года: "Ведите себя харашенько, Сонюшка и Катинька, учитесь также очень хорошо, чтоб мне весело было, как к вам приеду. Пиши мне мною, Сонюшка, об себе и об милой Катиньке и Андрюше. Нежно, нежно вас обнимаю и цалую маих ангелов. Христос с вами, маи душиньки".*
   Знакомство с Карамзиной продолжалось у Пушкина в Петербурге после окончания лицея.
   Карамзина пишет Вяземскому с ласковой иронией о бурной жизни Пушкина 23 марта 1820 г. (уже незадолго до его высылки) : "Пушкин всякий день имеет дуэли: благодаря бога, они не смертоносны, бойцы всегда остаются невредимы". **
   Карамзина, судя по письмам Пушкина, вовсе не растворилась в личности своего знаменитого мужа, занимает свое, самостоятельное место. В стихотворной записке к Жуковскому, 1819 г., он пишет:
   Скажи - не будешь ли сегодня
   С Карамзиным, с Карамзиной?
   Нужно знать пушкинские интонации, чтобы быть уверенным, что здесь не простое и бессодержательное повторение и не безвкусная замена простого выражения "Карамзины", а именно значительное подчеркивание женского имени.
   Трижды на юге Пушкин вспоминает имя Карамзиной рядом с именем другого его петербургского увлечения - знаменитой Авдотьей Голицыной. Он пишет А. И. Тургеневу 7 мая 1821 г. из Кишинева:
   "Без Карамзиных, без вас двух, да еще без некоторых избранных соскучишься и не в Кишиневе, а вдали от камина княгини Голицыной замерзнешь и под небом Италии"; к тому же А. И. Тургеневу 1 декабря 1823 г. из Одессы: "Благодарю вас за то, что вы успокоили меня насчет Николая Михайловича и Катерины Андреевны Карамзиных - но что делает поэтическая незабвенная, конституциональная, антипольская, небесная княгиня Голицына?" 14 июля 1824 г. в письме к нему же он снова соединяет оба имени: "Целую руку К. А. Карамзиной и княгине Голицыной constitutionnelle on anti-constitutionnelle, mais toujours adorable comme la libertй". ***
   * "Старина и новизна", 1897, кн. I, стр. 5, 7.
   ** П. П. Вяземский. Полное собрание сочинений, стр. 476.
   *** Конституционалистке или антиконституционалистке, но всегда обожаемой, как свобода (франц.). - Прим ред.
  
   20 декабря 1824 г. он просит брата: "Напиши мне нечто о Карамзине, ой, ых". И снова это, конечно, скрытая просьба написать именно о Карамзиной.
   Так, он привычно соединяет ее имя в пересчете с Голицыной или с мужем и семьей. И хотя первое характеризует самую окраску мысли, но все же пересчет привычно скрывает совершенно особое значение для Пушкина одного этого имени.
   Перечисляя отдельно имена Карамзина и Карамзиной, Пушкин никогда не сливал их в один образ.
   Даже то немногое, что мы знаем о Карамзиной, отчетливо показывает ее самостоятельность. Это сказывается, например, в письме ее к А. И. Тургеневу из Ревеля от 11 августа 1826 г., после смерти Карамзина: "Как мы страдали, узнав об ужасных арестах виновных, вы и г-жи Муравьевы * омрачили самым печальным образом наше воображение, вы, по крайней мере, имеете в настоящее время еще некоторую отсрочку,16 но ее состояние ужасно". И она желает ему "мужества, необходимого для того, чтобы ждать лучшего будущею". Это отношение к судьбе декабристов в корне отличается от отношения самого Карамзина. 17
   * А. И. Тургенев - брат декабриста II. И. Тургенева. Муравьевы - мать и жена декабриста H. M. Муравьева.
  
   Позднее наблюдательная Смирнова распознала особое значение, особое отношение Пушкина к уже стареющей Карамзиной:
   "Я наблюдала также за его обращением с г-жей Карамзиной: это не только простая почтительность по отношению к женщине уже старой, - это нечто более ласковое. Он чрезвычайно дружески почтителен с княгиней Вяземской, m-me Хитрово, но его обращение с Карамзиной совсем не то". 18 А ведь за В. Ф. Вяземской Пушкин когда-то "ухаживал", а ведь слепо влюбленная в него Хитрово была с ним в близости.
   Пушкин женится, и первое имя, которое возникает у него здесь - Карамзина. Его живо интересует ее отношение к этому шагу, он как бы просит совета, участия, хочет знать ее слова.
   Он пишет 2 мая 1830 г. из Москвы Вяземскому: "Сказывал ты Катерине Андреевне о моей помолвке? я уверен в ее участии, но передай мне ее слова - они нужны моему сердцу, и теперь не совсем счастливому".
   После женитьбы он с женою написал ей. Карамзина ответила ему и Наталье Николаевне.
   Ее письмо к нему - это вовсе не простая любезность, сама собою разумеющаяся. Она пишет ему (от 3 марта 1831 г., письмо французское): "Я очень признательна, что вы думали обо мне в первые мгновения вашего счастья, это истинное доказательство вашей дружбы". Она надеется, что теперь его жизнь станет так тиха и спокойна, как была бурна и мрачна до сих пор. Она желает ему, чтобы его сердце, всегда такое доброе, очистилось рядом с молодой женой. Она радуется, что является свидетельницей его спокойных чистых радостей. И совсем по-иному звучат тут же ее слова, обращенные к Наталье Николаевне. Прежде всего она отвечает на ее "любезные строки" не личным письмом, а просит Пушкина быть истолкователем ее перед супругою:
   "Я вас уполномочиваю быть моим толмачом перед госпожей Пушкиной, выразить ей мою благодарность за ее любезные строки и сказать ей, что я принимаю с чувствительностью ее юную дружбу, уверить ее, что, несмотря на мою суровую и холодную внешность, она найдет во мне сердце, готовое любить ее всегда, в особенности, если она ручается за счастье своего мужа". 19
   Екатерина Андреевна требовала от жены его счастья.
   Как она была близка Пушкину-поэту, его творчеству, видно из записок дочери Натальи Николаевны - А. П. Араповой, писавшей о своей матери по ее личным воспоминаниям и рассказам: "Преклоняясь перед авторитетом Карамзиной, Жуковского или Вяземского, она не пыталась удерживать Пушкина, когда знала, что он рвется к ним за советом..." 20
   Эти отношения характеризует хотя бы тот факт, что 22 июля 1833 г. Пушкин просил позволения об отпуске в Дерпт для посещения Е. А. Карамзиной, перед тем как ехать в Казань и Оренбург. (Посещение не состоялось.)
   Одну из очень немногих, Пушкин посвятил Карамзину в свою семейную драму, использованную врагами для его гибели. Перед смертью он хотел ее видеть.
   Жуковский передает в записях:
   "Карамзина? тут ли Карамзина? - спросил он спустя немного. Ее не было; за нею немедленно послали и она скоро приехала. Свидание их продолжалось только минуту, но, когда Катерина Андреевна отошла от постели, он ее кликнул и сказал: "Перекрестите меня!" Потом поцеловал у нее руку". 21
   Вяземский пишет об этом свидании, 22 по-видимому, более точно, дословно передавая слова Пушкина (это единственная русская фраза во французском тексте его письма к E. H. Орловой от 6 февраля 1837 г.). * "Когда пришел черед госпожи (Карамзиной) , она, прощаясь с ним, издали перекрестила его.
   - Подойдите ближе, сказал он, и перекрестите хорошенько".
   Тургенев передает: "Она зарыдала и вышла". 23
   Прекрасно осведомленная сестра Стурдзы Эдлинг писала об этом предсмертном свидании поэту В. Г. Теплякову 17 марта 1837 г.: "Меня очень тронуло известие, что первая особа, о которой после катастрофы спросил Пушкин, была Карамзина, предмет его первой и благородной привязанности". **
   * "Новый мир", 1931, 12, стр. 191.
   ** "Русская старина", 1896. август, стр. 417.
  
   Первая любовь Пушкина, о которой знали только люди, знавшие все, о которой он вспомнил, умирая, - вот характер отношений Пушкина и Карамзиной.
   Не было никаких оснований таить любовь ни к М. Арк. Голицыной, ни к М. Раевской.
   Были все основания скрывать всю жизнь любовь и страсть к Карамзиной. Старше его почти на 20 лет (как и Авдотья Голицына), жена великого писателя, авторитета и руководителя не только литературных вкусов его молодости, но и всего старшего поколения, от отца Сергея Львовича, дяди Василия Львовича до П. А. Вяземского, она была неприкосновенна, самое имя ее в этом контексте - запретно.
   3
   Главною по значению элегией цикла "утаенной любви", неоднократно упоминаемой и цитируемой Гершензоном, является прежде всего элегия "Погасло дневное светило".
   До сих пор было неизвестно, воспоминание о ком явилось главным сюжетом величайшей элегии Пушкина. Обстоятельства и дата ее написания известны. 24 сентября 1820 г. Пушкин писал брату из Кишинева: "Морем отправились мы мимо полуденных берегов Тавриды в Юрзуф, где находилось семейство Раевского. Ночью на корабле написал я Элегию, которую тебе присылаю; отошли ее Гречу без подписи". 24
   Таким образом, элегия была написана в конце августа 1820 г. на борту военного брига, который был предоставлен генералу Раевскому для проезда из Феодосии в Гурзуф. В элегии, написанной в 20-м году, дважды (в начале и конце) говорится о любви прежних лет:
   Я вспомнил прежних лет безумную любовь...
   ...Но прежних сердца ран,
   Глубоких ран любви, ничто не излечило...
   Выражение "прежние лета" в 1820 г. могло относиться только к годам, отделенным временем и пространством от непосредственно предшествующих петербургских лет; таков 1816 г., год первого знакомства с Карамзиной, к которому относится элегия: "Счастлив, кто в страсти сам себе..."
   Комментаторами было отмечено в элегии любопытное, с трудом поддающееся объяснению противоречие: говоря о местах, которые он впервые видит, мимо которых впервые проезжает, Пушкин говорит о своих воспоминаниях, связанных с этими местами, о воспоминаниях любви:
   Я вижу берег отдаленный,
   Земли полуденной волшебные края;
   С волненьем и тоской туда стремлюся я,
   Воспоминаньем упоенный...
   Я вспомнил прежних лет безумную любовь,
   И все, чем я страдал, и все, что сердцу мило.
   Л. Поливанов попытался объяснить это место общими соображениями: "С этим краем у него соединяются дорогие воспоминания, они напоминают ему любовь прежних лет. Элегия не представляет автобиографической точности, так как она сочинена при первом приближении к южному берегу Крыма и, следовательно, не могла выражать каких-либо действительных чувств, с этими местами связанных, но она есть поэтическое представление всей полноты чувств человека" 25 и т. д.
   Все это мало убедительно.
   Отличительная черта пушкинских элегий как раз в том, что в них выражаются действительные и притом конкретные чувства.
   Предполагать, что в стихах присочинена глубокая поэтическая связь между впервые увиденным местом и воспоминаниями прежней любви, - связь, которая является самой основою элегии, у нас нет ни права, ни оснований.
   Имя Карамзиной все объясняет.
   Известна роль Карамзина в смягчении участи Пушкина, в па-значении Крыма местом высылки.
   17 мая 1820 г. Карамзин пишет Вяземскому: "Между тем Пушкин, быв несколько дней совсем не в пиитическом страхе от своих стихов на свободу и некоторых эпиграмм, дал мне слово уняться и благополучно поехал в Крым месяцев на пять. Ему дали рублей 1000 на дорогу. Он был, кажется, тронут великодушием государя, действительно трогательным. Долго описывать подробности; но если Пушкин и теперь не исправится, то будет чертом еще до отбытия своего в ад. Увидим, какой эпилог напишет он к своей поэмке!" 26
   Письмо любопытно плохо еще сглаженным раздражением против Пушкина, почти бранным топом: быть может, Карамзин рассчитывал, что в эпилоге к "Руслану и Людмиле", которую он полупрезрительно называл "поэмкой", Пушкин поместит слова благодарности по отношению к "великодушию государя".
   Если это было так, то Пушкин обманул его ожидания, прославив в эпилоге вовсе не великодушие Александра, а друзей, спасших его от гибели.
   Я погибал... Святой хранитель Первоначальных, бурных дней, О дружба, нежный утешитель Болезненной души моей! Ты умолила непогоду...
   Дружба - это был сомкнувшийся фронт передового общества, спасшего Пушкина, начиная с Чаадаева. 27 Но, несомненно, в эпитете "нежный утешитель" сказывается еще особое упоминание о Карамзиной.
   Роль Екатерины Андреевны как примирительницы или даже просительницы перед мужем за Пушкина очевидна. Вряд ли без этого, только по одному обращению Чаадаева раздраженный даже после высылки Пушкина Карамзин стал бы за него хлопотать.
   П. II. Вяземский вспоминал, что позже Карамзин сожалел о своем заступничестве: "Карамзин должен был быть раздражен на Пушкина за то, что он скомпрометировал его заступничество в двадцатом году, хотя сам Карамзин пишет, что Пушкин ему тогда дал обещание вести себя хорошо в течение двух лет". *
   Переиздавая в 1828 г. поэму "Руслан и Людмила", Пушкин отчетливо подчеркнул значение эпилога и сузил конкретное содержание здесь слова "дружба": в предисловии к поэме он вспомнил о враждебном отношении к поэме Карамзина и Дмитриева. 28 Между тем стихи:
   ...дружба, нежный утешитель
   Болезненной души моей
   - относились не столько к Чаадаеву или Раевскому, сколько именно к Карамзиной.
   В письме Карамзина засвидетельствовано посещение Пушкиным Карамзиных после известия о Крыме как месте его ссылки. Конечно, при этом посещении (быть может, не единственном) и произошел глубоко значительный разговор с ним Карамзина. Вполне естественно предположить, что в это последнее свидание разговоры шли именно о той стране, куда уезжал Пушкин, стране еще новой, мало известной, возбуждавшей общий интерес.
   Интерес Карамзина к Крыму, Тавриде засвидетельствован именно для этого времени. 25 февраля 1820 г., прося Вяземского сообщить одному лицу, 29 что в изданной им "Истории" помещено все известное ему о евреях в древней России, он пишет: "С десятого века видим их в Тавриде, на Кавказе, в Киеве". **
   * П. П. Вяземский. А. С. Пушкин (1816-1837). По документам Остафьевского архива и личным воспоминаниям. В кн.: П. И. Бартенев. К биографии Пушкина, вып. 2-й. М., 1885, стр. 29.
   ** "Старина и новизна", 1897, кн. 1, стр. 96.
  
   Екатерина Андреевна была литературно и исторически образованной женщиной, помогавшей мужу в его трудах, и разговоры Пушкина с нею о Крыме во время последнего свидания могут сполна объяснить совершенно непонятную до сих пор причину, по которой берега Крыма, впервые видимые Пушкиным, вызвали глубокое, непосредственное воспоминание о его любви.
   Это свидание и этот разговор объясняют также многое непонятное нам до сих пор в вопросе об источниках замысла "Бахчисарайского фонтана". Гершензон прав, когда говорит, что "образ этой же женщины "преследовал" его тогда, когда он стоял перед фонтаном слез в Бахчисарае, и о ней он говорит в заключительных строках "Бахчисарайского фонтана". 30
   Весь черновой набросок эпилога поэмы "Бахчисарайский фонтан" говорит о той же скрытой любви, что и элегия "Погасло дневное светило", и при этом в чертах еще более конкретных.
   Лишь мне известные мечты
   Меня глубоко занимали.
   *
   Иль только сладостный предмет
   Любви таинственной, унылой -
   Тогда... Но полно! вас уж нет,
   Мечты невозвратимых лет,
   Во глубине души остылой
   Не тлеет ваш безумный след.
   *
   Мечтатель! полно! перестань!
   Не пробуждай тоски напрасной,
   Слепой любви, любви несчастной
   Заплачена тобою дань...
   Опомнись! - долго ль, раб послушный,
   Тебе неволи цепь лобзать
   И в свете лирой малодушной
   Свое безумство разглашать.
   *
   Забудь мучительный предмет
   Невозвратимых заблуждений.
   *
   Чего ты жаждешь, посмеяний?
   *
   Забудь
   И слабость отроческих лет.
   *
   Ты возмужал средь испытаний,
   Забыл проступки ранних лет.
   Постыдных слез, воспоминаний
   И безотрадных ожиданий
   Забудь мучительный предмет. 31
   Здесь замечательны самые определения: это любовь слепая, несчастная, безумная, но прежде всего - таинственная. Однако же молчание о ней не распространяется на поэзию: поэт разглашает в свете свое безумство лирой.
   В чистовом виде это место получило следующий вид:
   Я помню столь же милый взгляд
   И красоту еще земную,
   Все думы сердца к ней летят,
   Об ней в изгнании тоскую...
   Безумец! полно! перестань,
   Не оживляй тоски напрасной,
   Мятежным снам любви несчастной
   Заплачена тобою дань -
   Опомнись; долго ль, узник томный,
   Тебе оковы лобызать
   И в свете лирою нескромной
   Свое безумство разглашать?
   Здесь в особенности интересны стихи:
   Я помню столь же милый взгляд
   И красоту еще земную.
   Это могло относиться только к стареющей Карамзиной.
   В чистовике уже, однако, стерты главные конкретные черты черновика. В первом издании поэмы, в 1824 г., Пушкин откинул еще 10 стихов, начиная со стиха:
   Все думы сердца к ней летят.
   Между тем черновой набросок - это как бы непосредственная запись, поэтический дневник с автобиографическими чертами. "Безумная любовь" элегии "Погасло дневное светило") точно здесь отнесена к отроческим летам и вызывает воспоминание о посмеяниях, о проступках ранних лет и "постыдных слезах".
   Это поэтический двойник рассказов Блудова о том, как смеялись Карамзины над любовным письмом Пушкина, о месте в их царскосельском китайском доме, облитом слезами Пушкина.
   Нет, не петербургское увлечение светской певицей, не мимолетная южная любовь к молоденькой девушке, а страсть ранних лицейских лег, "невозвратимые заблуждения" отроческих лет.
   4
   Самое создание "Бахчисарайского фонтана" связано с воспоминанием о Карамзиной, с ее рассказом.
   25 августа 1823 г. Пушкин писал брату из Одессы: "Здесь Туманский. Он добрый малой, да иногда врет - напр., он пишет в П. Б. письмо, где говорит между прочим обо мне: Пушкин открыл мне немедленно свое сердце и porte-feuille, - любовь и пр... дело в том, что я прочел ему отрывки из "Бахчисарайского фонтана" (новой моей поэмы), сказав, что я не желал бы ее напечатать потому, что многие места относятся к одной женщине, в которую я был очень долго и очень глупо влюблен, и что роль Петрарки 32 мне не по нутру. Туманский принял это за сердечную доверенность и посвящает меня в Шаликовы 33 - помогите!"
   Таково письмо к брату.
   Как эти чувства, воспоминания и мысли близки его поэзии, в какой мере это поэтические мысли, мы узнаем из конца первой главы "Евгения Онегина", законченной в октябре 1823 г., т. е. через два месяца после письма брату:
   Любви безумную тревогу Я безотрадно испытал. Блажен, кто с нею сочетал Горячку рифм: он тем удвоил Поэзии священный бред, Петрарке шествуя вослед, А муки сердца успокоил, Поймал и славу между том, Но я, любя, был глуп и нем. *
   ...Погасший пепел уж не вспыхнет,
   Я все грущу, но слез уж нет,
   И скоро, скоро бури след
   В душе моей совсем утихнет.
   Петрарка (и в письме к брату и в "Евгении Онегине") - точный поэтический термин у Пушкина: это поэт любви платонической. Строки:
   Любви безумную тревогу
   Я безотрадно испытал
   - повторяют элегию, где выражение "Любви безумной, безотрадной" - это неизменное точное определение этой юношеской, ранней, "утаенной" любви.
   Боязнь огласки личного тайного смысла поэмы "Бахчисарайский фонтан" не может Пушкину помешать говорить о нем. 8 февраля 1824 г. он пишет из Одессы Бестужеву: "Радуюсь, что мой фонтан шумит. Недостаток плана не моя вина. Я суеверно перекладывал в стихи рассказ молодой женщины.
   Aux douces lois des vers je pliais les accents
   De sa bouche aimable et naпve". *
   * К нежным законам стиха я приноравливал звуки ее милых и бес-· хитростных уст (франц.). - Прим. ред.
  
   Жажда высказаться здесь необыкновенна, а фраза о молодой женщине (что не подходит к годам Карамзиной) вовсе не маскировка, а власть образа, переведенное начало цитаты из Андре Шенье "La jeune captive" - "Молодая узница". Привожу ее:
   Ainsi triste et captif, ma lyre toutefois
   S'йcaillait, йcoutant ces plaintes, cette voix,
   Ces voeux d'une jeune captive;
   Et secouant le joug de mes jours languissants.
   Aux douces lois des vers je pliais les accents
   De sa bouche aimable et naпve. 34
   Как часто у Пушкина цитата, быть может, имеет расширительное значение. Образ "молодой узницы", так же как собственных томительных дней (mes jours languissants) - быть может, воспоминание образов собственного лицейского "заточения" и царскосельского одиночества красавицы Карамзиной.
   Эта творческая нескромность была сразу же подхвачена. Булгарин перехватил письмо и напечатал его в "Литературных листках" (1824, ч. 1, N4) в виде отрывка: "Недостает плана" и т. д. 35 Пушкин пугается, что это любезное, почти любовное воспоминание, доказывающее нескр

Другие авторы
  • Озаровский Юрий Эрастович
  • Руссо Жан-Жак
  • Кармен Лазарь Осипович
  • Григорьев Аполлон Александрович
  • Аксенов Иван Александрович
  • Бернс Роберт
  • Котляревский Иван Петрович
  • Батеньков Гавриил Степанович
  • Москвин П.
  • Плеханов Георгий Валентинович
  • Другие произведения
  • Станиславский Константин Сергеевич - Письма (1918-1938)
  • Айхенвальд Юлий Исаевич - Гаршин
  • Кошко Аркадий Францевич - Очерки уголовного мира царской России. Книга вторая.
  • Лукьянов Александр Александрович - Слепцы и безумцы...
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Сцены на море. Сочинение И. Давыдова
  • Некрасов Николай Алексеевич - Русский крестьянин, или Гость с Бородинского поля Б. Федорова. "Сказка о мельнике-колдуне, хлопотливой старухе, о жидках и батраках" Е. Алипанова
  • Куприн Александр Иванович - Белый пудель
  • Соловьев Сергей Михайлович - История России с древнейших времен. Том 8
  • Алданов Марк Александрович - Убийство Урицкого
  • Бестужев Николай Александрович - Трактирная лестница
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
    Просмотров: 447 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа