Главная » Книги

Тынянов Юрий Николаевич - Пушкин и Кюхельбекер, Страница 2

Тынянов Юрий Николаевич - Пушкин и Кюхельбекер


1 2 3 4 5

ot;, 1923, стр. 174-175.
  
   Общественно-политическую направленность "Словаря" характеризуют такие статьи его, как "Аристократия", "Естественное состояние", "Естественная религия", "Картина многих семейств большого света", "Знатность происхождения", "Образ правления", "Низшие (справедливость их суждений)", "Обязанности гражданина-писателя", "Проблема", "Рабство", "Хорошее и лучшее", "Петр I"; "Война прекрасная", "Свобода" - Вейсса. Из Шиллера цитируется почти исключительно "История отпадения Нидерландов"; характерны цитаты: "Общественное благо"; "Свобода гражданская". Из Руссо обильные цитаты о "добродетели", о "силе и свободе" и т. д.
   Приведем несколько примеров:
   Вейсс:
   Знатность происхождения.
   Тот, кто шествует по следам великих людей, может их почитать своими предками. Список имен будет их родословною.
   Образ правления.
   Пусть народ выбирает своих предстателей, а сии последние правителей государства; пусть сии два сословия будут иметь всякую другую власть, кроме дающей право переменить способ выбора предстателей; пусть общее мнение решает гражданские несогласия.
   Обязанность гражданина-писателя.
   Если имеешь несчастие жить под худым правлением и если у тебя довольно сведений, чтобы видеть все злоупотребления, тебе позволено, хотя и с малой надеждой успеха, стараться уведомить тех, чьих сан и влияние могут поправить зло. Но будь великодушен, не распространяй сих печальных истин между простым народом.
   Проблема.
   NB. Достойно было бы старания ученых исследовать причины различных степеней уважения, в которых находятся разные народы.
   Рабство.
   Несчастный народ, находящийся под ярмом деспотизма, должен помнить, если хочет расторгнуть узы свои, что тирания похожа на петлю, которая суживается сопротивлением. Нет середины: или терпи, как держат тебя на веревке, или борись, но с твердым намерением разорвать петлю или удавиться. Редко, чтобы умеренные усилия не были пагубны.
   Война прекрасная.
   Как благородною была бы война, предпринятая противу деспотических правительств единственно для того, чтобы освободить их рабов.
   Петр Великий.
   Петр был одним из величайших государей, но его наследники могут его превзойти, - их подданные еще рабы.
   Шиллер:
   Свобода гражданская.
   Государь (самодержец) всегда будет почитать гражданскую свободу за очуженный удел своего владения, который он обязан обратно приобресть. Для гражданина самодержавная верховная власть дикий поток, опустошающий права его.
   Руссо:
   Сила и свобода.
   Один только тот следует своей воле, кто для того, чтобы сделать то, чего желает, не имеет нужды приставить к своим рукам руки других, и гак первое из благ не есть власть, но свобода.
   Равнодушие философское.
   Фил. равнодушие сходно с спокойствием государства под деспотическим правлением: оно не что иное, как спокойствие смерти, оно гибельнее самой войны.
   Таким образом, в лицее - этом по официальному своему положению полупридворном воспитательном заведении, рядом с царским дворцом - шестнадцатилетние подростки в 1815-1817 гг. уже занимались вопросами философии и политики, подготовлявшими их отнюдь не к служебной деятельности.
   Еще в лицее Кюхельбекер - прямой ученик Руссо и Вейсса. Этим объясняется и мнение о нем Баратынского в письме к Н. В. Путяте от февраля 1825 г.: "Он человек занимательный по многим отношениям и рано или поздно в роде Руссо очень будет заметен между нашими писателями. Он с большим дарованием и характер его очень сходен с характером Женевского чудака". *
   * К. А. Баратынский. Сочинения. Казань 1884. стр. 519.
  
   М. А. Цявловский обратил мое внимание на черновую строфу стихотворения "19 октября" (1825):
   Златые дни! уроки и забавы,
   И черный стол, и бунты вечеров,
   И наш словарь, и плески мирной славы,
   И критики лицейских мудрецов. 14
   В самом деле, если "лицейские мудрецы" объясняются названием лицейского журнала, если понятен и дисциплинарный лицейский "черный стол", то до сих пор оставалось неразгаданным выражение "наш словарь". Досужие догадки комментаторов о каком-то шуточном словаре, составлявшемся лицеистами (и до нас не дошедшем), теперь следует оставить. (Кстати, следует отметить, что приведенная черновая строфа отделена лишь одной строфой от двух строф, посвященных Кюхельбекеру.)
   "Наш словарь" - это не шуточный, а политический и философский словарь, составленный Кюхельбекером, может быть, при прямом участии его товарищей. Конечно, по окончании лицея были "подготовлены" не только Пущин и Вальховский.
   Интересно, что Кюхельбекер, по-видимому, посылал свой словарь в 1817 г. для прочтения Федору Николаевичу Глинке. Мать пишет Кюхельбекеру в письме от 28 апреля 1817 г.: "Федор Николаевич Глинка посылает тебе свой журнал. Твоего альбома (Albaum) y меня еще нет. Завтра твоя сестра попросит вернуть его" (письмо написано по-немецки). Albaum - это, может быть, словарь, на время посланный Глинке для прочтения. "Журнал" Ф. Глинки - это, вероятно, "Военный журнал", им редактированный (1817-1819).
   В чисто литературных вопросах основным для Кюхельбекера является, как сказано, вопрос о высокой поэзии и авторитет Лонгина. Занимают его и вопросы эпопеи ("Одиссея", "Илиада", "Освобожденный Иерусалим"), драмы. Таковы в "Словаре" высказывания о трагедии Вольтера и Лессинга. Насколько был знаком Пушкину "Словарь" и насколько занимали его вопросы, занимавшие Кюхельбекера, мы можем заключить из следующего.
   В проекте предисловия к "Борису Годунову" (так называемое "Письмо к Н. Раевскому") Пушкин обосновывает условность трагедии и между прочим говорит о языке: "Законы его (рода трагедии. - Ю. Т.) стараются вывести из правдоподобия, а оно-то искажается самой сущностью драмы, не говоря уже о времени, месте и проч., какое к черту правдоподобие может быть в зале, разделенном на две половины...
   "Язык. Напр. Филоктет у Ля-Гарпа говорит чистым французским языком, выслушавши тираду Пирра: "Увы! Я слышу сладкие звуки греческой речи". Все это не представляет ли условного правдоподобия?"
   Между тем в "Словаре" Кюхельбекера есть место, ясно указывающее, что вопрос об условности театра дебатировался уже в лицейскую пору:
   "Предрассудок в рассуж. театра.
   Мы настоятельно требуем единства места и времени, а соглашаемся, чтобы Татарин, Турок и Американец в траг. Расина и Вольтера говорили по-французски.
   Глинка".
   Одно из политических "размышлений" Пушкина, условно помечаемое 1831 г., по-видимому, также восходит к отрывку из Вейсса, вошедшему в "Словарь" Кюхельбекера. Замечание Пушкина: "Stabilitй - premiиre condition du bonheur public. Comment s'accommode-t-elle avec la perfectibilitй indйfinie? 15 (Устойчивость режима - первое условие общественного счастья. Как согласовать ее с возможностью бесконечного совершенствования?)".
   Быть может, это размышление было вызвано следующим отрывком из Вейсса:
   "Хорошее и лучшее.
   Предрассудок, заставляющий нас почитать хорошее правление правлением превосходным, нередко бывает одним из величайших препятствий к его улучшению *.
   Другим примером является одна из записей Пушкина: "Разговоры с Натальей Кирилловной Загряжской" (12 августа 1835 г.): "Вы слыхали про Ветошкина?" Рассказ этот замечателен тем, что в нем выведен знаменитый якобинец, "последний монтаньяр", Жильбер Ромм (как известно, бывший в России гувернером П. А. Строганова). 16 "Приказчик на барках", раскольник Ветошкин становится ученым, возбуждающим удивление Ромма. Ему покровительствуют Шувалов и Потемкин. "Разговоры с Загряжской" имеют большое значение в вопросах пушкинской прозы. Метод непосредственной записи здесь доведен до предела интонационной точности.
   Между тем в "Словаре" Кюхельбекера есть запись, имеющая непосредственное отношение к "разговору" о Ветошкине. На букву С значится между прочим следующая запись:
   "Свешников Иван Евстратьевич прибыл в С.-П. 1784 из Тверской губернии - воспитанник природы и прилежания".
   Эта запись почерпнута Кюхельбекером из того же Ф. Глинки: "Русский крестьянин-философ Иван Евстратьевич Свешников", отрывок из "Писем русского офицера" Глинки (1815, ч. III, стр. 88-112), перепечатанный тогда же в "Сыне отечества" (1815, ч. XXIV, стр. 163-181), бывшем в руках у Кюхельбекера. История Свешникова почти во всем совпадает с историей Ветошкина, только отсутствует имя Ромма, а среди покровителей, кроме Потемкина и Шувалова, названа еще Дашкова. Главное же отличие - в тенденции рассказа Глинки: его Свешников - крестьянин. "Хотя по словам Шиллера достоинство и дарование, возникшее в бедности, должно пробиваться сквозь железную стену предрассудков и отличий общественных: однако опыт доказывает, что рано или поздно преодолевает оно все препоны и пролагает себе путь к известности" ("Сын отечества", 1815, ч. 24). Следует указание на Ломоносова, на сына ржевского купца Волоскова - механика и химика, - и затем излагается история Свешникова: "Свешников, едва ли кому известный, достоин также занимать место в ряду отличнейших мужей отечества нашего" (стр. 164).
   Заинтересовав руссоиста Кюхельбекера как "воспитанник природы и прилежания", входящий в ряд популярных тогда "самородных дарований", крестьянин Свешников Глинки является в записи Пушкина "приказчиком на барках" (деталь эта имеется и у Глинки), причем самая фамилия Свешникова изменилась в Ветошкина.
   5
   Лицейское чтение Вейсса и Руссо любопытно еще и другим. Изучена чисто литературная культура раннего Пушкина, известны имена даже второстепенных и третьестепенных французских мастеров, у которых он учился. Относительно же философии - в частности французской философии XVIII в. - никто еще не произвел настоящего анализа пушкинского чтения. Между тем чтение Монтеня, Лабрюйера и др. Пушкиным засвидетельствовано, а такие произведения, как его "драматические изучения" ("маленькие трагедии"), обнаруживают глубокое знание "моралистов" XVI-XVIII вв. 17 (недаром первоначальные названия "Скупого рыцаря" и "Моцарта и Сальери" - "Скупой" и "Зависть" - кажутся взятыми из трактата Вейсса).
   Л. Майков отметил автобиографическое значение для Пушкина темы скупого отца. 18 Психологический и моральный анализ скупости поэтому мог уже в лицейские годы заинтересовать Пушкина и лечь в основу анализа скупости, произведенного им в 1830 г. во время написания "Скупого рыцаря". Ср. Вейсс: "...примечено, что большая часть вредных склонностей находят наказание в самих себе и удаляются от своего предмета. Сладострастный соделывается немощным и неспособным к наслаждению. Скупой, боясь, чтобы не впасть в нищету, делается нищим".
   "...Богатство обеспечивает независимость скупого, заменяет различные желания, подкрепляет ослабевающие его силы и служит вместо тех пособий, в которых бы ему другие отказали".
   "...Скупость не всегда опорочивает наслаждение... Сия безмерная страсть, умножаемая всегда роскошью, есть одна из главнейших причин бедности, удручающей большую часть народов, для утоления ненасытной алчбы малого только числа людей. Скупой не есть также, как он себе воображает, человек, никаких нужд не имеющий; напротив того, в нем соединены всевозможные склонности, и он выдумывает беспрестанно средства к удовлетворению оных, но малодушие не допускает его ими наслаждаться.
   ...Необходимые нужды наши весьма немногого требуют; напротив того, скупость и честолюбие не имеют другого предела, кроме невозможности" *.
   * "Основания или существенные правила философии, политики и нравственности" Творение полковника Вейсса. члена разных Академий". Пер. с французского, с седьмого издания (А. Струговщикова). Ч. I, СПб., 1807, стр. 126, 195-198.
  
   Кюхельбекер навсегда сохранил о лицее воспоминания. Культ "дружбы", "дружбы поэтов", возникает у него в лицее; он объединяет в "Союз" Пушкина, Дельвига и себя, а затем Баратынского и Грибоедова; это сказывается в ряде лирических пьес Кюхельбекера и является главной темой его лирики.
   В крепости и ссылке он часто вспоминает "лицейских".
   К 30-м годам относится его воспоминание о лицейском быте, причем он особенно останавливается мыслью на Пушкине. Он пишет своей племяннице Александре Григорьевне Глинке: "Были ли вы уж в Царском Селе? Если нет, так посетите же когда-нибудь моих пенатов, т. е. прежних. .. Мне бы смерть как хотелось, чтоб вы посетили лицей, а потом мне написали, как его нашли. В наше время бывали в лицее и балы, и представь, твой старый дядя тут же подплясывал, иногда не в такт, что весьма бесило любезного друга его Пушкина, который, впрочем, ничуть не лучше его танцевал, но воображал, что он по крайней мере Cousin germain * госпожи Терпсихоры, хотя он с нею и не в близшем родстве, чем Катенин со мною, у которого была привычка звать меня mon cher cousin. ** - Странно бы было, если бы Саше случилось танцевать на том же самом паркете, который видел и на себе испытал первые мои танцевальные подвиги! А впрочем, чем судьба не шутит? - Случиться это может. - Кроме лицея, для меня незабвенна Придворная церковь, где нередко мои товарищи певали на хорах. Голоса их и поныне иногда отзываются в слухе моем. Да что же и не примечательна для меня в Царском Селе? В манеже мы учились ездить верхом; в саду прогуливались: в кондитерской украдкою лакомились: в директорском доме, против самого лицея, привыкали несколько к светскому обращению и к обществу дам. Словом сказать, тут нет места, нет почти камня, ни дерева, с которым не было сопряжено какое-нибудь воспоминание, драгоценное для сердца всякого бывшего воспитанником лицея. - Итак, прошу тебя, друг мой Сашинька, если будешь в Царском Селе, так поговори со мною о нем, да подробнее".
   * Двоюродным братом.
   ** Дорогим кузеном.
  
   (Кроме бытовых и биографических данных о лицее и Пушкине-лицеисте, письмо интересно неожиданно возникшим воспоминанием о Катенине, позволяющим установить степень личной близости двух литературных единомышленников.)
   В письме к родным - матери и сестрам - от 5 апреля 1832 г. из Свеаборгской крепости Кюхельбекер осведомляется о всех лицейских товарищах, опуская само собою разумеющееся имя Пушкина:
   "...Как я часто думаю о тех, с которыми ранее был дружен, то естественно, что мне нередко представляются те, с которыми я воспитан. Поэтому прошу моих милых сестер писать все, что знают о жизни и судьбе моих товарищей по лицею. О троих я знаю кое-что из газет, которые ранее читал: именно о Корфе, что он теперь камергер, статский советник и кавалер ордена Станислава, о Вальховском, что он полковник и был генерал-квартирмейстером Кавказского корпуса, - и, наконец, о Данзасе, что он отличился при Браилове, но это все, что я знаю. Итак, я хотел бы услышать что-нибудь о Малиновском, Стевене, Комовском, Яковлеве и о каждом другом лицеисте первого выпуска, не забудьте также узнать о Горчакове"*.
   Ко времени 1817-1818 гг. - после выхода из лицея - относится не совсем выясненный эпизод с ссорой Пушкина и Кюхельбекера, вызвавшей дуэль. Первые сведения о ней опубликованы Бартеневым, основывавшемся на рассказе Матюшкина и записке Даля о дуэлях Пушкина, написанной вскоре после кончины Пушкина. "Матюшкин рассказывал, что Пушкин дрался с Кюхельбекером за какое-то вздорное слово, но выстрелил на воздух, они тотчас же помирились и продолжали дружбу".**
   По Бартеневу, дуэль произошла около 1818 г. из-за известной эпиграммы "За ужином объелся я". "Кюхельбекер стрелял первый и дал промах. Пушкин кинул пистолет и хотел обнять своего товарища, но тот неистово кричал: стреляй, стреляй! Пушкин насилу его убедил, что невозможно стрелять, потому что снег набился в ствол. Поединок был отложен, и потом они помирились". ***
   * Оригинал немецкий. М. А. Корф быстро делавший служебную карьеру, 1 июля 1827 г. получил звание камергера; 17 марта 1829 г. - чин статского советника; 22 января 1830 г. - орден Станислава 2-й степени со звездою. В. П. Вальховский был произведен в полковники 4 марта 1828 г. В войну 1828 и 1829 гг. был обер-квартирмейстером Кавказского корпуса. К. К. Данзас был ранен при Браилове и 3 июня 1828 г. из прапорщиков произведен в капитаны. Таким образом, последние сведения, которые мог получить из газет Кюхельбекер, датируются январем 1830 г., когда он содержался в Динабургской крепости, где был менее суровый режим.
   ** "Русский архив", 1910, N 5, стр. 46-48. "Из старых записей издателя Русского архива"; запись Бартенева относится к 1852 г.
   *** И. Бартенев, Пушкин в Южной России. М., 1914, стр. 101-102, примеч.
  
   В тех же чертах, что и Бартенев (Даль), передает известие о дуэли Н. И. Греч в своих "Записках", 19 уснастив рассказ множеством анекдотических деталей.
   Во всех трех версиях есть противоречащие детали и есть черты вымысла; так, например, "пистолет, в который набился снег", - это, вероятно, пистолет Кюхельбекера в день 14 декабря; 20 покушение Кюхельбекера на вел. князя Михаила Павловича в день 14 декабря 21 привлекало к себе, разумеется, интерес - и деталь, фигурировавшая на суде, могла в устном предании прикрепиться к имени Кюхельбекера и в другом случае.
   Общей чертой этих свидетельств является "эпиграмма" или "вздорное слово" и несерьезность ссоры, за которой последовало примирение. С. М. Бонди, сличая одну из лицейских эпиграмм (приписываемую им Пушкину) со стихотворением Кюхельбекера, * в котором критикуется эта эпиграмма, приходит к противоположному заключению - о серьезности ссоры.
   * С. Бонди. Новые страницы Пушкина, стр. 83-91. Стихотворение, которое цитирует в своих "Воспоминаниях" Павлищев 22, несомненно, принадлежит Кюхельбекеру. Оно находится в тетради стихотворении Кюхельбекера (ныне в ИРЛИ), бывшей у Пушкина в момент его смерти (о чем свидетельствуют жандармские пометы). Стихотворение это, "Разуверение" ("Не мани меня, надежда"), идет в сборнике непосредственно за посланием к Грибоедову от 1821 г. (и перед "Олимпийскими играми", относящимися к тому же году) и датируется осенью 1821 г.
  
   К этому следует присоединить еще одно показание.
   В 1875 г. в "Русской старине", N 7, были опубликованы "Биографические заметки о Кюхельбекере, собранные редакцией при содействии его семейства" (делается ссылка на сына Михаила Вильгельмовича Кюхельбекера, дочь Юстину Вильгельмовну Косову и племянницу Александру Григорьевну Глинку). В основу этих заметок легла в достаточной степени искаженная (а кое-где и дополненная) редакцией рукопись Ю. В. Косовой, представляющая в основном полемику с появившимися в 1858 г. "Записками" Греча. 23
   В записке своей об отце Ю. В. Косова между прочим пишет: "В лицее он подружился со многими из своих товарищей и остался с ними в сношениях до самой смерти, несмотря на различие их последующей судьбы; [короче всех сошелся он с Пушкиным, Дельвигом, Горчаковым, Яковлевым]; на долю большей части из них выпали почести и слава, на его - заточение и изгнание. Один только из них, И. Ив. Пущин, был его товарищем не только на скамьях лицея, но и в рудниках Сибири. О дружбе его с Пушкиным остались более достоверные и благородные памятники, чем пустое четверостишие, приведенное Гречем. 24 Во многих отдельных стихотворениях, особенно в одах своих на 19-е Октября (Лицейские годовщины), Пушкин с любовью и уважением упоминает о товарище своем, называя его своим братом "по музе, по судьбам". Кстати, упомяну здесь и о дуэли, которую Кюхельбекер имел, по словам Греча, с Пушкиным, - [в действительности] она если существовала, то только в воображении г-на Греча или, вернее всего, придумана просто им в виде остроумного анекдота. - Еще в лицее, или тотчас же по выходе из него, Кюхельбекер действительно дрался с одним из своих товарищей - да только не с Пушкиным, а с ?ущиным; верно, Греча сбила схожесть фамилий (безделица!). Причина поединка мне неизвестна, знаю только, что он не помешал их обоюдному уважению и что я и теперь обязана И. И. Пущину возможностью издать бумаги отца, так как они были собраны и сохранены им".
   Недооценивать это свидетельство дочери не приходится главным образом вследствие особых отношений детей Кюхельбекера к Пущину, после смерти отца опекавшему их; это же позволяет категорическое высказывание Носовой возводить к личному рассказу Пущина.
   Тем не менее факт какой-то ссоры Пушкина и Кюхельбекера, так или иначе связанный с дуэлью, приходится считать установленным вследствие наличия прямых свидетельств Матюшкина и Даля, на которые ссылается Бартенев.
   Кроме позднейшего стихотворения "Разуверение", о какой-то ссоре с Пушкиным, может быть, свидетельствует еще одно стихотворение Кюхельбекера (в том же сборнике ИРЛИ), не поддающееся точной датировке:
   К * * *
   Так! легко мутит мгновенье
   Мрачный ток моей крови,
   Но за быстрое забвенье
   Не лишай меня любви! -
   Редок для меня день ясный!
   Тучами со всех сторон
   От зари моей ненастной
   Был покрыт мой небосклон.
   Глупость злых и глупых злоба
   Мне и жалки и смешны:
   Но с тобою, друг, до гроба
   Вместе мы пройти должны.
   Неразрывны наши узы!
   В роковой священный час.
   Скорбь и Радость, Дружба, Музы,
   Души сочетали в нас.
   Первоначальное заглавие стихотворения: "Другу". Варианты: 1. За мгновенное забвенье Не лишай меня любви 2. Дружба, Добродетель Музы. Съединили братьев нас 25.
   По характерным особенностям стиха и языка и на основании последней строфы ("роковой священный час" - по-видимому, разлука по окончании лицея) можно отнести стихотворение ко времени непосредственно после окончания лицея, к 1817 или 1818 г. Стихотворение относится к Пушкин) ("Музы") либо к Дельвигу ("Добродетель"), Однако чувство вины "за мгновенное забвенье" сближает это стихотворение с "Разуверением" и как бы подтверждает догадку о ссоре с Пушкиным, причем Кюхельбекер был, по-видимому, нападающим.
   Другой вопрос - вопрос о фактической стороне дуэли; несомненен анекдотизм в ее описании, о котором говорит Косова. Ее высказывание в анонимном редакционном пересказе "Русской старины" (1875, N 7, стр. 338) не привлекало до сей поры внимания; им устанавливается новый факт из биографии Кюхельбекера - дуэль с Пущиным.
   7
   К периоду 1817-1819 гг. относится еще одно стихотворное послание Кюхельбекера к Пушкину. Оно имеется в позднем сборнике стихотворений; сборник озаглавлен: "1-е продолжение Песен Отшельника" и написан рукой Кюхельбекера. Время составления сборника - сибирская ссылка, годы перед смертью: 1844-1845. Стихотворение "К Виктору Уго, прочитав известие, что у него потонула дочь", относящееся к 1844 г., помещено в самой середине сборника. В сборнике Кюхельбекер подводит итоги своей лирики. Сборник в некоторой части состоит из ранних стихотворений Кюхельбекера как печатавшихся до 1825 г., так и бывших в рукописи.
   Последнее стихотворение сборника под цифрой 137 (сборник, являясь "продолжением" недошедших "Песен отшельника", начинается со стихотворения 86-го) - дружеское послание Пушкину.
   К Пушкину (из его нетопленой комнаты)
   К тебе зашел согреть я душу;
   Но ты теперь..................
   ...............................
   Иль Оленьку целуешь в губы
   И кудри Хлои разметал;
   Или с прелестной, бледной Лилой
   Сидишь и в сладостных глазах,
   В ее улыбке томной, милой,
   Во всех задумчивых чертах
   Ее печальный рок читаешь
   И бури сердца забываешь
   В ее тоске, в ее слезах.
   Мечтою легкой за тобою
   Моя душа унесена
   И, сладострастия полна,
   Целует Олю, Лилу, Хлою!
   А тело между тем сидит,
   Сидит и мерзнет на досуге;
   Там ветер за дверьми свистит,
   Там пляшет снег в холодной вьюге;
   Здесь не тепло; но мысль о друге,
   О страстном, пламенном певце
   Меня ужели не согреет?
   Ужели жар не проалеет
   На голубом моем лице?
   Нет! Над бумагой костенеет
   Стихотворящая рука...
   Итак, прощайте вы, Пенаты
   Сей братской, но не теплой хаты,
   Сего святого уголка,
   Где сыну огненного Феба,
   Любимцу, избраннику неба
   Не нужно дров ни камелька;
   Но где поэт обыкновенный,
   Своим плащом непокровенный,
   И с бедной Музой бы замерз,
   Заснул бы от сей жизни тленной
   И очи, в рай перенесенный,
   Для вечной радости отверз!
   Несколько более точную датировку стихотворения дает конкретное имя "Оленька, Оля" - рядом со стиховыми именами Лилы и Хлои. Это, по всей вероятности, Оленька Массон, и если бы дата стихотворения Пушкина "Ольга, крестница Киприды", обыкновенно относимого к 1819 г., была более достоверной, 26 то и послание Кюхельбекера к Пушкину и вызвавший его случай - несостоявшееся свидание друзей - могли бы быть отнесены к 1819 г. Самый жанр легкого дружеского послания, столь необычный для Кюхельбекера и в "элегический" лицейский период, и в период высокой лирики с 1820 г., характерен для его поэтических "колебаний" в первые послелицейские годы. Характерно для этого периода послелицейских отношений друзей и скромное противопоставление себя как "поэта обыкновенного" Пушкину, "сыну огненного Феба, любимцу, избраннику неба". Тот факт, что Кюхельбекер, подводя итоги своего творчества, включил стихотворение в свой рукописный сборник, указывает, что оно было ценно для него по своим качествам или быть может по юношеским воспоминаниям, или наконец по самому имени Пушкина.
   8
   1820 год - последний год личного общения Пушкина и Кюхельбекера. Пушкин 6 мая высылается из Петербурга в Екатеринослав. В N 4 "Соревнователя просвещения и благотворения" за 1820 г., органе "Вольного общества любителей российской словесности", деятельным членом которого Кюхельбекер является, * помещено большое программное стихотворение его "Поэты", кончающееся обращением к Дельвигу, Баратынскому и Пушкину; по поводу стихотворения В. Н. Каразин в своем известном доносе 27 указал, что "поелику эта пьеса была читана непосредственно после того, как высылка Пушкина сделалась гласною, то и очевидно, что она по сему случаю написана". **
   * См. "Соревнователь просвещения и благотворения", 1820 г., N 1, стр. 109, где в "Записках общества" объявляется, что член-сотрудник В. К. Кюхельбекер, "особенными трудами и усердием обративший на себя внимание общества... поступил в действительные члены"
   ** См. "Сочинения, письма и бумаги В. Н. Каразина". Харьков, 1910, стр. 155.
  
   Отъезд Кюхельбекера за границу состоялся 8 сентября.
   Дальнейшие пути их больше не скрещиваются. Но зато в области литературной никогда не возбуждал у Пушкина такого интереса Кюхельбекер, как именно в период 1820-1825 гг., и никогда их общение не было более близким. Именно в 1820- 1823 гг. в письмах Пушкина с юга к Гнедичу и Дельвигу неизменно встречаются вопросы о судьбе Кюхельбекера. Переписка между обоими опальными друзьями была затруднена. Об этом свидетельствует то обстоятельство, что они прибегают к посредникам, чтобы осведомляться друг о друге.
   Так, Владимир Андреевич Глинка, поддерживающий (до самого конца жизни Кюхельбекера) дружеские отношения с ним, является его осведомителем о Пушкине в 1822 г., когда Кюхельбекер живет в селе Закупе Смоленской губернии, у своей сестры Ю. К. Глинки. Осенью 1822 г., по-видимому, распространились слухи о смерти Пушкина (жизнь Пушкина в Кишиневе - дуэль со Старовым, история с Балшем 28 - давала конечно поводы для этих слухов). В. А. Глинка пишет 20 сентября 1822 г. из Могилева: "...и я вам, любезнейший Вильгельм Карлович, свидетельствую мое усерднейшее почтение и спешу известить о несправедливых слухах касательно смерти вашего приятеля г. Пушкина. Он в переписке с сыном генерала Раевского, который служит адъютантом при генерале Дибиче и который показывал мне письмо г-на Пушкина, на сих днях им полученное..."
   Н. Н. Раевский с 23 октября 1821 г. состоял адъютантом при начальнике Главною штаба бар. И. И. Дибиче. Письмо Пушкина к H. H. Раевскому, датирующееся осенью 1822 г., неизвестно.
   Владимир Андреевич Глинка был и литературным осведомителем Кюхельбекера.
   18 ноября 1822 г. он пишет ему (из деревни Полыновичи): "...между некоторыми книгами получил я новое сочинение вашего приятеля Пушкина: Кавказский пленник. - И прекрасный перевод г. Жуковского Шильонский узник, соч. лорда Бейрона. - Ежели вы желаете прочесть, то уведомите, я немедленно их к вам перешлю". "Кавказский пленник" вышел в августе 1822 г., но у опального, отсиживающегося в деревне у сестры Кюхельбекера, видимо, было мало сношений с Петербургом и Москвой, потому что предложение было принято.
   29 ноября 1822 г. В. Глинка писал: "К г. Пушкину адресуйте наши письма: Бессарабской области в город Кишинев; где его теперешнее пребывание". 6 декабря (из Могилева) он посылает книги Кюхельбекеру, причем письмо его интересно для характеристики читательских отношений к "Кавказскому пленнику" и для истории русского байронизма:
   "Покорнейше благодарю вас за дружеское письмо от 26-го ноября, по которому спешу переслать к вам обещанные книги. - Пушкин вас восхитит прекрасными стихами, но к концу пиесы всякой будет называть хладнокровного пленника неблагодарным в любви к прекрасной Черкешенки; но Шилионский узник - какая разница, - с начала и до конца и восхитит и растрогает вас. - Каков перевод? Я имею многие повести соч. лорда Бейрона (Джяур, Мазепа, Калмир и Орла, Осада Коринфа и Абидосская невеста). Переведены чудесно прозою господином Каченовским; ежели вы не читали их, то с первою почтою к вам перешлю. К г. Пушкину можете писать через меня, только поторопитесь. Я наверное увижу его в Киеве во время контрактов или оттуда перешлю где находится".
   2 июня 1823 г. переводы Каченовского ("Выбор из сочинений лорда Бейрона"; пер. с франц., М., 1821) посылаются. Таким образом, все это даты, с которых начинается знакомство Кюхельбекера с Байроном.
   Упреки в "хладнокровии" пленника были ходячими - ср. статью "Благонамеренного" (1822, N 36), ср. в особенности статью Вяземского ("Сын отечества", 1822, N 49), также письмо Пушкина Вяземскому от 6 февраля 1823 г.; "характер пленника" был, собственно, центральным байроническим пунктом при обсуждении поэмы. Несомненна роль в создании поэмы, которую сыграли новые друзья Пушкина Раевские, в особенности Николай Раевский, которому поэма посвящена. Посланный Глинкой "Кавказский пленник" вызвал в начале 1823 г. послание Кюхельбекера к Пушкину "Мой образ, друг минувших лет", * где Кюхельбекер между прочим говорит:
   * "Русский архив". 1871. стр. 0171-0173. См. также В. В. Каллаш. Русские поэты о Пушкине. М., 1899, стр. 11-13.
  
   Но ее в душе моей унылой
   Твой чудный пленник повторил
   Всю жизнь мою волшебной силой
   И скорбь немую пробудил.
   Увы! Как он, я был изгнанник,
   Изринут из страны родной
   И рано, безотрадный странник
   Вкушать был должен хлеб чужой,
   Куда преследовав врагами,
   Куда обманут от друзей,
   Я не носил главы своей,
   И где веселыми очами
   Я зрел светило ясных дней?
   Вотще в пучинах тихоструйных
   Я в ночь безмолвен и уныл,
   С убийцей гондольером плыл;
   Вотще на поединках бурных
   Я вызывал слепой свинец:
   Он мимо горестных сердец,
   Разит сердца одних счастливых!
   Кавказский конь топтал меня,
   И жив в скалах тех молчаливых
   Я встал из-под копыт коня!
   Воскрес на новые страданья,
   Стал снова верить в упованье,
   И снова дикая любовь
   Огнем свирепым сладострастья
   Зажгла в увядших жилах кровь,
   И чашу мне дала несчастья!..
   Таким образом, Кюхельбекер, с 1822 г. перешедший под несомненным влиянием Грибоедова в лагерь литературных архаистов, не прочь был отождествить судьбу байронического пленника со своей и писал еще в 1822 г. в стиле и духе элегии.
   Это был, по-видимому, последний "элегический" рецидив.
   13 мая 1823 г. Пушкин, который все время в письмах интересуется Кюхельбекером, в письме к Гнедичу писал: "Кюхельбекер пишет мне четырестопными стихами, что он был в Германии, в Париже, на Кавказе и что он падал с лошади. Все это кстати о "Кавказском пленнике".
   По-видимому, именно это письмо становится известным Кюхельбекеру, и происходит ссора.
   Так только можно истолковать письмо Дельвига Кюхельбекеру, датирующееся второй половиной 1822 г. (по-видимому, до сентября). Дельвиг делает попытку примирения. Нападая на Грибоедова и на новое литературное направление Кюхельбекера, он пишет: "Ты страшно виноват перед Пушкиным. Он поминутно о тебе заботится. Я ему доставил твою "греческую оду", "послание Грибоедову и Ермолову", и он желает знать что-нибудь о Тимолеоне. Откликнись ему, он усердно будет отвечать". ("Тимолеон" - трагедия Кюхельбекера "Аргивяне", названная так Дельвигом - и, может быть, первоначально самим автором - по имени главного действующего лица).
   "Страшно виноватым" перед Пушкиным Кюхельбекер не мог быть одним молчанием; по-видимому, он написал резкое письмо Пушкину или кому-либо из общих друзей (может быть, тому же Дельвигу).
   4 сентября 1822 г. в письме к брату Пушкин подвергает жесткой критике новые стихи Кюхельбекера, доставленные ему Дельвигом ("Пророчество" - "греческая ода" по Дельвигу, послание к Ермолову, послание к Грибоедову). Возможно, что самая резкость этого отзыва объясняется предшествующей "виной" Кюхельбекера, о которой пишет Дельвиг. Л. С. Пушкин, к которому обращено было последнее письмо, особой сдержанностью не отличался, литературные свои мнения Пушкин, надо думать, и адресовал-то брату главным образом в расчете на то, что они станут известными кругу его друзей; таким образом можно предполагать, что и это письмо стало известно Кюхельбекеру.
   Литературная ссора оказывается очень серьезной и переходит в личную.
   29 июля 1823 г. Кюхельбекер приезжает в Москву; в сентябре туда же приезжает Грибоедов. Присутствие нового друга, как видно, еще более углубляет ссору со старыми друзьями. Насколько глубока ссора, доказывает письмо в Москву к Кюхельбекеру сестры Юлии от 14 октября 1823 г. В письме сестра пишет о двух стихотворениях Кюхельбекера: "Участь поэтов" и "Прошлые друзья": "В "Участи поэта" мне не нравится, что вы рассматриваете безумие как весьма желанное состояние. Я уверена, что вы писали эту вещь, будучи в меланхолическом настроении. Стихотворение "Прошлые друзья" написано в том же настроении; это не означает, что оно недостаточно хорошо, но меня огорчает, что вы все еще так часто думаете о людях, бесспорно недостойных этого; разумеется, очень грустно быть обманутым в своих чувствах, но присутствие друга, в котором вы уверены, который не может, судя по всему тому, что вы мне о нем говорили, быть отнесенным в одну категорию с теми, должно вас утешить в их "забвении" (оригинал по-французски). Итак, Пушкин и Дельвиг - это прошлые друзья; единственный друг, в котором Кюхельбекер уверен, - Грибоедов.
   Стихотворение "Прошлые друзья" не дошло до нас, по уже и одно заглавие достаточно ясно. Литературная ссора грозила перейти в разрыв. Между тем ни Пушкин, ни другие друзья вовсе не хотят разрыва. Нападая на новые литературные взгляды Кюхельбекера и его учителя Грибоедова, они желают сохранить с ним личную дружбу и литературное общение.
   Пушкин ищет посредничества. В письме к А. А, Шишкову из Одессы от 1823 г. он просит Шишкова помирить его с Кюхельбекером: "Пишет ли к тебе общий наш приятель Кюхельбекер? Он на меня надулся, бог весть почему. Помири нас". В 1823 г. еще два тревожных вопроса Пушкина о Кюхельбекере - 20 декабря 1823 г. он спрашивает Вяземского: "Что журнал Анахарсиса-Клоца-Кюхли?"; в начале января 1824 г. брата Льва, еще короче: "Что Кюхля?", а 8 февраля он уже отказывает Бестужеву в стихах для "Полярной звезды", ссылаясь на обещание, данное "Мнемозине": "Даром у тебя брать денег не стану; к тому же я обещал Кюхельбекеру, которому, верно, мои стихи нужнее, нежели тебе". В июле 1824 г. Кюхельбекер собирался в Одессу, и Пушкин в письме к Вяземскому радуется этому. (Слухи не оправдались.)
   Стало быть, ссора Пушкина и Кюхельбекера датируется довольно точно: от конц

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
Просмотров: 219 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа