Главная » Книги

Зелинский Фаддей Францевич - Древнегреческая религия, Страница 4

Зелинский Фаддей Францевич - Древнегреческая религия


1 2 3 4 5 6 7

д и этот раз уцелел.
  Итак, Паллада в Афинах - "Градодержица" (Polias, Poliuchos); ее праздник - знакомые нам уже Панафинеи в июле - был праздником гражданской общины как таковой. Много дней было посвящено "агонам" всякого рода, дававшим ей возможность налюбоваться на силу, ловкость и красоту своей молодежи, - и кто при этом, исполняя "пляску во всеоружии", слабой рукой неуклюже держал щит ниже груди, того стыдили тем, что он "забывает о Тритогении" (т. е. о Палладе). Но самым торжественным был последний день, день гекатомбы, когда богине на ее Акрополе представлялась вся ее община в избранных по красоте и представительности образцах, когда снаряжалось знаменитое "панафинейское шествие" к ее храму - шествие, изображенное Фидием на "фризе целлы" Парфенона. Там были и почтенные старцы с ветвями Палладиной маслины, и мужи с жертвенными животными, и юноши верхами, и заглядение процессии, красавицы девы-кошеносицы и даже девочки-аррефоры; героинями же празднества были хозяйки - ученицы богини, соткавшие в честь ее праздничный пеплос с изображением ее собственных подвигов в борьбе с темной силой гигантов, но также и заслуженнейших граждан, которых благодарный город их искусными руками поручал милости своей великодушной заступницы.
  Государственный характер эллинской религии сказывался и в том, что праздники также и остальных богов происходили при участии государства; это было неизбежно, раз они должны были справляться под открытым небом, на улицах и площадях, а не под укромной сенью частных помещений. Но это еще не все: при почти обязательном включении агонистики и специально хореи в состав этих праздников они были настоящей образовательной школой для граждан, и демократия была справедливо озабочена тем, чтобы даже беднейшие из них могли пользоваться ее благодеяниями. Это повело к установлению т. наз. "феорикона", т.е. раздачам очень скромных вспомоществований (по 2 - 3 обола, т.е. по 10 - 15 коп.) нуждающимся на участие в праздниках. Зато эти праздники были, можно сказать, цветом жизни для афинянина; те мечты, которые у современного человека витают вокруг эгоистических центробежных целей, их центростремительный дух эллина и особенно афинянина сосредоточивал на своих любимых, всегражданских праздниках.
  До некоторой степени и частная религиозность граждан составляла предмет заботы государства, но лишь постольку, поскольку она касалась соблюдения установленной отцами по указанию богов обрядности - дела совести государство не касалось. Афинские родители охотно вводили в храм Афины своих дочерей-невест, и в соответствии с этим после свадьбы ее жрица посещала новобрачную, передавая гражданке и будущей матери граждан благословение богини-покровительницы. И когда гражданину поручалась государственная должность - ее занятию предшествовал допрос, исполняет ли он обязанности своего наследственного культа, чтит ли могилы своих предков. Этот допрос вызывался опасением, как бы, в случае его нерадения, гнев богов не отразился также и на успехе той государственной деятельности, которая была ему вверена.
  Правда, многих смущают некоторые случаи, указывающие на то, что эллинам, и специально афинянам, не была чужда некоторая религиозная нетерпимость: самый знаменитый - это, конечно, осуждение Сократа восстановленной афинской демократией в 399 г. до Р. Х., "обвиняемого в том, что он не признает признаваемых государством богов и вместо них вводит новые демонические силы, а также и в развращении юношества". Все же это - недоразумение. Ни в Афинах, ни где-либо не имелось закона, под который можно было бы подвести то, что вменялось в вину Сократу; это одно принципиально отличает отношение к религии Афин и Эллады от узаконенной нетерпимости новейших государств. Собственно, по нашим понятиям, при таких условиях и суд состояться не может, ибо nullum crimen sine lege. В Афинах это еще было возможно - но понятно, что в этом случае и вина за проявленную нетерпимость падает не на государство как длительное "благозакониое" учреждение, а на данный состав судей. А о них мы знаем, что они действовали под влиянием минутного настроения; государство только что освободилось от власти "тридцати тиранов", главой которых был Критий - увы, ученик Сократа и по внешней видимости красноречивый пример "развращения юношества" семидесятилетним мудрецом.
  Скорее можно упрекнуть эллинов в противоположном - в чрезмерной терпимости к низкопробным религиозным формам чужеземных народностей, пользовавшихся доступом в страну этого гостеприимнейшего в мире народа. Правда, культы безнравственные, сопряженные с жестокой или развратной обрядностью, были запрещены; но все же встречаются исключения, и мы не можем не посетовать на коринфян, что они, владыки международной торговли в VII - VI вв. до Р. Х., допустили в свой приморский город, под именем Афродиты, семитскую Астарту с ее "иеродулией", т.е. с религиозной проституцией. "Мы соперничали с финикиянами, - сказали бы они в свою защиту, которых и победили; не могли же мы отказать в почете богине, которая так явно покровительствовала им на море". Все же было нечестиво вводить у себя отвратительный варварский обычай и пятнать им чистый образ древнеэллинской богини красоты и любви. Афиняне, - счастливые соперники коринфян в VI - V вв. до Р. Х., в этом за ними не последовали - и были, разумеется, правы.
  Вкратце коснемся и других примет религиозного освящения гражданского общежития. Так как государство было лишь развитием семьи, город - развитием дома, то мы не удивимся, найдя и в государстве-городе священный очаг-средоточие и его богиню Гестию. Находился он в пританее, месте заседаний постоянно присутствующих органов государственного управления; здесь горел неугасимый огонь богини как покровительницы города, и понятие hestiuchos polis указывает на священный его характер. Как дом имел представителем мужского начала своей хозяйственности, рядом с Гестией, своего Зевса Ограды, так и государство чтило своего Зевса-Градодержца, Zeus polieus; к его празднику (Dipolia) и был приурочен вышеупомянутый (стр. 56) обряд "буфоний", что достаточно доказывает его древность. И Платон поступает как афинянин вполне правильно, посвящая в "Законах" Акрополь своего идеального города Зевсу, Гестии и Афине (V, стр. 745 В).
  И как дом чтил души своих предков, так государство оказывало религиозный почет душам своих усопших граждан, что делалось в праздник Анфестерий, соответствующий празднику душ (dziс zaduszny) в католических государствах. Только там он приурочен к концу церковного года, ко 2 ноября; греческая религия, верная своей интимной связи с природой, праздновала свои Анфестерии (т.е. "праздник цветов") в феврале, когда после зимней стужи открываются поры земли и вместе с первыми весенними цветами также и души умерших вылетают из-под ее покрова. Но Анфестерии, как мы видели (стр. 57), были также праздником Диониса; действительно, в силу красивого символизма, возвращение душ уподоблялось возвращению вина, зарытого осенью в землю, на ее поверхность в новом, одухотворенном естестве. Как бы то ни было, души приглашались в обители живых; там их угощали снедью, питьем и зрелищами, чтобы обеспечить себе их благосклонность на следующий год, а потом изгоняли обратно в их подземное жилище со словами:
  
  Вон души! Анфестериям конец.
  
  Читатели "Дедов" Мицкевича припомнят соответствующие обряды и слова.
  Но, оказывая честь всем душам, город все-таки выделял из них избранные, делая их предметом личного культа; это были его местные "герои" (в сакральном смысле этого слова). Иногда это были действительно жившие некогда люди, удостоенные за свои заслуги "героизации" (соответствующей приобщению к лику святых в древнехристианских религиях): таковыми были в особенности в городах недавнего происхождения их основатели ("герои-ктисты"). А так как каждый город был кем-либо основан, то каждый должен был иметь своего героя-основателя; и если традиция не сохранила его имени, то предполагалось, что оно было тождественно с именем города - т.е. что он дал городу свое имя: на этом основании Спарта-Лакедемон чтил своего героя Лакедемона, Коринф - своего героя Коринфа, - Афины, конечно, нет, на то это был город "богозданный". Все же своих местных героев имел и он. Одним из них был загадочный для нас герой Академ, роща которого приютила школу Платона на девять веков, благодаря чему его имя живет поныне во всех наших "академиях". Кимоном введен был культ Тесея, царя-основателя Афин - если не как города, то как столицы Аттики; это введение было обусловлено "перенесением мощей" героя с острова Скироса в Афины. Были и другие герои.
  Само собой разумеется, что важные действия, в которых сказывалась государственная жизнь города - народные собрания, суды и т.д., - освящались религиозными актами, соответствующими нашим молебствиям. В частности мы, однако, входить не будем.
  
  21. Дальше города понятие государственности у эллинов не шло, тем не менее сознание своего национального единства у них было, и держалось оно, во-первых, на общности преломленного в бесчисленных говорах языка (в силу которой эллины противополагали себя "варварам", каковое первоначально безобидное слово означало только говорящего на непонятном языке), во-вторых, на общности многих обычаев ("общие законы Эллады"), и в-третьих, и главным образом в том, что эллины признавали одних и тех же богов и притом под одним и тем же именем. На этой последней почве и состоялось национальное объединение Эллады - поскольку оно состоялось. Его правовой формой была Амфиктиония.
  "Амфиктионы" - значит "живущие вокруг". Вокруг чего? Обязательно вокруг храма. Храм требовал охраны - у него ведь были, кроме здания, и часто драгоценные приношения, и стада, и земли. Сам себя он охранять не мог - и вот его охраняли "окрестные жители", амфиктионы. Это их сближало между собой. Так эвбейские города охраняли общий храм Артемиды Амаринфской: и когда два главные из них, Халкида и Эретрия, начали между собой долгую "Лелантскую войну", в которой приняла участие вся Эллада (VII в. до Р. Х.), они обязались не употреблять дальнестрельного оружия, каковой уговор был записан на камне в храме богини. И он был соблюден - с Артемидой не шутили, это не "клочок бумаги".
  Таких амфиктионий было много; но самой славной была все-таки дельфийская, заключенная на пороге истории между теми племенами, которые были тогда самыми могущественными. И главным образом благодаря этой амфиктионии Дельфы получили свое преобладающее положение среди греческих городов, как "общий очаг всей Эллады", причем выбор этого выражения указывает на то, что эта Эллада уже понималась как расширенная община, так же как община с ее очагом в пританее была расширенным домом. Благодетельные для всей между эллинской политики последствия этого религиозного объединения сказались и здесь в договоре: "Клятвенно обязуюсь не допускать разрушения города - члена амфиктионии, не отрезывать у него питьевой воды ни на войне, ни в мире и идти войной на то государство, которое бы позволило себе нечто подобное". К сожалению, эти многообещающие начала не дали полностью тех плодов, которых от них можно было ожидать; насколько мы можем судить, этому были две причины. Во-первых, из заключивших договор государств многие в историческую эпоху стали совсем незначительными, а между тем в совете амфиктионов они продолжали пользоваться равным правом голоса с Афинами и Спартой, вследствие чего этот совет как представительный орган перестал соответствовать политическому строю Эллады. А, во-вторых, Дельфы в VI - V вв., соблазнившись международной политикой, уронили свое значение в Элладе как оплот национальных идеалов против персов. Не будь этих двух причин, "общий очаг Эллады" стал бы ее великим пританеем под сенью всеэллинского Зевса и его могучего сына Аполлона. Такова была намеченная религия Эллады.
  Другими центрами религиозного объединения эллинов были их национальные игры, тоже носившие богослужебный характер - Зевса в Немее и особенно в Олимпии, Посейдона на Истме, Аполлона в названных уже Дельфах. Сюда же относятся и Элевсинские таинства с тех пор, как волею того же дельфийского Аполлона за ними было признано общеэллинское значение.
  Из вышеназванных общих законов Эллады некоторые, если не все, тоже имели религиозную санкцию. Укажу два главнейшие.
  Мы уже знаем Гермеса и его могучий жезл - жезл со змейками - символ безопасности среди чужих и врагов. В руках его слуг, глашатаев, он охранял не только их самих, но и сопровождаемых ими лиц - и поэтому в военное время сословие глашатаев получило междуэллинский характер. "С этих пор эти два государства уже не сносились друг с другом иначе, как через глашатаев" - это значило: они находились на военном положении. Прошу обратить внимание, как здесь перед нами вырастает Гермес, этот "бог воров", каким себе его представляют люди, принимающие игривую мифологию за религию. Нет, конечно, это нужно основательно позабыть. "Клянусь Гермесом, покровителем моей честной профессии", - говорит у Софокла глашатай Лихас; "Если посол или глашатай неправильно передаст порученное ему, он должен быть обвинен как беззаконно нарушивший заветы Гермеса и Зевса", - говорит Платон - вот это голоса подлинной религии. И шутить с ним нельзя было: когда аргосский глашатай Копрей пал в Афинах жертвой народного самосуда - элевсинские богини, соблюдавшие в этом городе интересы Гермеса, наложили на него эпитимию, от которой он был освобожден лишь через тысячу лет.
  Второй из этих законов касался просительства (гикесии) и гостеприимства, двух родственных друг другу институтов, объединенных общим покровительством самого Зевса. Священен был чужеземец, даже враг, если он с масличной веткой в руке припадал к алтарю бога: Зевс-Гикесий призирал на него, охраняя его от обид. Были, однако, и более простые обряды просительства; в крайнем случае достаточно было коснуться умоляющей рукой руки, или колена, или подбородка какого-нибудь человека, чтобы именем того же Зевса обеспечить себе его покровительство. В близкой связи с этим обычаем состояло также право убежища (asylon), которым в известной степени пользовались все святыни, но некоторые особенно. Конечно, во всех подобных случаях возникала опасность злоупотребления; правовое сознание "благозаконных" общин не могло допустить, чтобы путем просительства или убежища даже преступник мог уйти от заслуженной кары. Но во всяком случае чужеземцу и врагу как таковому безопасность была обеспечена.
  Не менее действительным средством было гостеприимство, особенно свято соблюдавшееся в Греции: "уважай богов", "уважай родителей", "уважай гостя" - таковы были там три важнейшие заповеди. Вначале знали только частное гостеприимство, которое было, однако, наследственным: ахеец Диомед и троянский союзник Главк опускают копья друг перед другом и даже обмениваются доспехами, заключая нечто вроде побратимства, узнав друг в друге "наследственных по отцу гостеприимцев". Чаще же такое узнавание происходило по излому дощечки (symbolon), которую некогда отцы или предки, заключая союз гостеприимства, разломали пополам.
  Но так как община была расширенной семьей и имела свой очаг, охраняемый Гестией, то союз гостеприимства был возможен и с целой общиной: так возник институт проксении, соответствующий отчасти нашему консульству. Кимон, например, будучи афинянином, был в Афинах проксеном Спарты; это значило следующее. Если Кимон приезжал в Спарту - он был гостем государства; если спартанец приезжал в Афины, он был гостем Кимона и пользовался его покровительством во всех своих делах. Так под сенью Зевса-Гостеприимца (Zeus xenios) зародилось в гостеприимной Элладе междуэллинское право.
  
  22. Могло ли из него развиться и международное право? Другими словами: признавала ли греческая религия также и человечество? Мы здесь касаемся той ее приметы, которая одна должна поставить ее выше всех прочих современных ей религий: в то время, когда Иегова был еще только племенным богом своего "избранного народа", пользовавшимся другими народами только как орудиями его награды или кары, - гомеровский Зевс был богом всего человечества, взиравшим с одинаковой благосклонностью и на эллина, и на врага, если он этого заслуживал.
  
  Горе! Любимого мужа, гонимого около града,
  Вижу очами своими, и плачет о нем мое сердце -
  
  говорит он о Гекторе, главном враге ахейцев под Троей. И я желал бы, чтобы читатель этой книги запомнил эти два стиха тверже всего остального, чтобы они первыми воскресали в его сознании при словах "греческая религия".
  Произошло это оттого, "что эллин не был связан магической силой имени, что он был восприимчив к гуманной и толерантной идее, которая так трудно давалась семитской душе Израиля, - идее, что человек может поклоняться одному и тому же божеству под различными именами" (Фарнелль). Мы находим эту идею ясно высказанной уже в глубокомысленной молитве Зевсу Эсхила:
  
  Зевс, кто б ни был ты - коль так
  Нам ты звать себя велел,
  Так зовем мы, бог, тебя.
  
  "Самый жестокий фанатизм, самые дикие религиозные войны были вызваны, по крайней мере отчасти, враждебными чувствами, внушенными магией имен. Эллины были свободны от всего этого; ни одна религиозная война, в настоящем смысле этого слова, не пятнает страниц греческой истории; и никакая несчастная логика не заставила их низводить до уровня дьяволов божества других наций. А если новейший человек дошел до того сознания, что разница в божественных именах не имеет большого значения - концепция неоценимой важности для дела человеческого единства, - он обязан этим главным образом душе Эллады" (Фарнелль).
  Вначале, когда эллинизм был еще ограничен пределами своей родины, это сознание имело последствием только терпимое отношение к религиям других народов. Пусть читатель перелистает с этой точки зрения историю Геродота: он убедится, что для эллина нет "язычников". "Фракийцы поклоняются Аресу", "египтяне поклоняются Зевсу (Аммону), Деметре (Изиде), Афине (Гатор)", "персы поклоняются Аполлону" и т.д. Положительно, все человечество поклоняется одним и тем же богам, все оно составляет единую религиозную общину. На почве этого сознания Дельфы попытались сделать свою религию общечеловеческой. На Западе это им удалось: Рим Тарквиниев признал Аполлона и по его внушению отождествил греческих богов со своими, приняв даже в значительной степени их обрядность; с этих пор мы имеем Зевса-Юпитера и т. д. На Востоке дела сначала тоже пошли на лад, при Крезе; но когда "Крез, чрез Галис перейдя, величайшее царство разрушил" - свое собственное - и Дельфы пожелали оказать покровительство его победителям-персам - они этим только уронили собственное обаяние в Элладе и все-таки не объединили мира под стягом религии бога-отца и бога-сына. Для этого нужно было, чтобы "исполнилось время".
  Зато когда Александр Великий разбил перегородку между эллинизмом и варварским востоком, когда его наследники с помощью своего греко-македонского войска стали властителями восточных царств, тогда наступило время для их религиозного объединения. И приходится очень сожалеть, что источники нам так мало сообщают о том апостоле элевсинской Деметры, который был главным вдохновителем этого объединения, о Тимофее, иерофанте из Элевсина. Все же мы знаем, что он вероятно, при Лисимахе - произвел слияние Элевсинских мистерий с малоазиатским культом Великой Матери богов в Пессинyнте (Кибелы), вследствие которого религия этой Матери стала официальной религией Пергамского царства; мы знаем также, что он же при Птолемее Сотере произвел слияние тех же Элевсинских мистерий с культом Изиды в Египте, вследствие которого религия Зевса-Сараписа и Деметры-Изиды стала официальной религией в царстве Птолемеев. Обе затем перешли в Грецию и Рим - тот Рим, который был миром. И когда этот римский мир признал христианство, обе они соединенными усилиями дали новой религии его богиню... Это не догадка, а удостоверенный факт. Когда Григорий Чудотворец в Каппадокии, идя навстречу религиозным потребностям своей паствы, разрешил ей чествовать поклонением Богородицу, - фанатики среди христиан роптали, говоря: "Да ведь это - Изида!", "Да ведь это - Великая Матерь!" Они были бы еще более правы, если бы они сказали: "Да ведь это - Деметра, многострадальная мать, оплот и утешение скорбящих!"

  VI. ОБЪЯВЛЕНИЕ БОГА В ДОБРЕ
  
  23. "Каждый должен стремиться к тому, чтобы хранить свою душу чистой от всякого зла, ибо боги не принимают почести от злых людей. Им служат не драгоценными приношениями и пышными затратами, а добродетелью и честной волей, направленной к правде и добру. Поэтому каждый должен стараться быть как можно добрее, если он хочет быть угодным божеству; он должен помнить, что боги карают неправедного, должен помнить, что придет время, когда он будет отозван от жизни, и что тогда уже будет поздно раскаиваться в своих дурных делах и желать, чтобы его поступки были справедливы. А если к нему приблизится злой демон, подстрекая его к кривде, - пусть он ищет убежища в храмах, у алтарей и в святынях и молит богов, чтобы они помогли ему уйти от греха, точно от злого и безбожного господина".
  Эти знаменательные слова стояли во вступлении к законодательству Залевка - древнейшему писаному законодательству Греции. Правда, они написаны не им. Залевк жил в VII в. до Р. Х. в италийских Локрах; но его законодательство в различные времена с соответствующими изменениями перешло и в другие государства Греции, и вот во время одного из таких переходов и могло быть присочинено наше вступление. Но во всяком случае оно относится к эпохе, о которой у нас идет речь. В нем ясно сосредоточено то убеждение, которое рассеянным светом озаряет и прочую литературу этой эпохи: что греческая религия была в высшей степени этической религией, что греческий бог объявляется в добре.
  Не всегда это было так. Первоначально и в Греции, как и везде, бог объявлялся не в правде, а в силе, и гомеровская эпоха была эпохой постепенного слияния понятий "бог" и "добро". И, конечно, если бы Греция, подобно Израилю, находилась во власти всесильного духовенства - оно бы тщательно уничтожило следы первоначального донравственного понимания божества. Но к счастью, этого не случилось, и временная последовательность различных наслоений гомеровских поэм дает нам возможность проследить довольно подробно этот интересный и важный процесс последовательной морализации греческой религии. Вначале бог блюдет только - зато очень ревниво - сакральный долг человека, т.е. исполнение им его обязанности относительно его, бога; затем он распространяет свою заботу и на те человеческие отношения, которые вследствие слабости одной из сторон легко вели к соблазну злоупотребления силой, - отношения сыновей к старым родителям, хозяина к беззащитному гостю. И, наконец, весь нравственный долг человека становится предметом божеской opis - так называет Гомер в "Одиссее" всевидящую и карающую нравственную силу божества.
  За гомеровской эпохой последовала та, которая ознаменована преобладающим влиянием дельфийского Аполлона. Ей принадлежит важный прогресс в нашей области - правда, вначале сопровождавшийся известными уклонениями от прямого пути, предначертанного эволюцией гомеровской эпохи. В силу первоначального значения Аполлона как солнечного бога главным требованием аполлоновской религии стало требование чистоты (hagneia). Богу ненавистно все пятнающее человека и через него - его, всякая скверна (miasma); скверной из скверн было убийство, затем прелюбодеяние и т.д. Мы не можем здесь начертать историю развития понятия скверны: берем ее в готовом виде.
  Опасность же означенного уклонения состояла в том, что скверна могла пониматься независимо от умысла, как "самодовлеющая скверна": оскверняет всякая пролитая кровь человека, даже пролитая невольно или в справедливой обороне; и не оскверняет самый злодейский замысел, неудавшийся по независящим от замыслившего обстоятельствам; оскверняет всякое прикосновение к убийце, всякий разговор с ним и т.д., ибо скверна действует наподобие заразы. Другая опасность заключалась в растяжении: оскверняет всякая пролитая кровь, даже животных, всякое половое совокупление, даже в законном браке. Велик был соблазн (религиозного) вегетарианизма и прославления антифизической девственности; и, действительно, мы имеем кое-где их осуществление, первого - в пифагореизме, второго - в том движении, о котором мы находим свидетельство в "Ипполите" Еврипида. И, наконец, так как богом-очистителем от скверны был, разумеется, тот же Аполлон, и очищение производилось с помощью религиозных обрядов, то велика была также и опасность ритуализма, т.е. что за очистительными обрядами будет признано самодовлеющее значение, независимо от настроения очищаемого - другими словами, чтобы сослаться на средневековые аналогии, что в религии Аполлона восторжествует точка зрения не Фомы Аквинского, а Дунса Скота, религиозное оправдание будет признано возможным ex opere operato sine bono motu auctoris.
  Развитие религии Аполлона в VII - VI вв. было эпохой борьбы, затянувшейся отчасти и в V веке; кончилась она победой нравственного принципа. Особенно содействовала этой победе пифагорейская школа пророков: удержав (гл. обр. по соображениям эсхатологического характера, о которых речь впереди) вегетарианизм, она, впрочем, энергично и успешно боролась с внешним пониманием чистоты, с самодовлеющей скверной и ритуализмом. Приведу для примера ответ пророчицы Финтии - причем предупреждаю читателя, что греческое слово "муж" (anкr), как в высоком слоге у нас, означает также "мужчина". Итак, когда ей задали важный для семейной религиозности женщин вопрос, через сколько времени "после мужа" женщина становится чистой - пророчица ответила: "После своего - тотчас, после чужого - никогда".
  В греческой трагедии V века еще чувствуются содрогания старой теории самодовлеющей скверны и ритуализма; но в IV в. нравственная точка зрения восторжествовала. За очистительными обрядами было признано известное значение, каковое и принадлежит им по праву как могучему средству воздействия на чувство и настроение верующего; но первое место отводится душевной чистоте. Прекрасно выражает это отношение к делу эпиграмма дельфийской жрицы:
  
  С чистой душою вступайте в святилище чистого бога,
  Вод Касталийских струей члены омывши свои.
  Капли одной, о паломник, достаточно добрым: злодей же
  Всей Океана водой пятен не смоет с души.
  
  
  24. Возвращаясь к достижениям гомеровской эпохи, мы без труда заметим наличность другой опасности, которую, впрочем, многие и не считают таковой. Да, бог блюдет нравственный долг во всем его объеме и карает его нарушителей; итак, будем нравственны - во избежание кары? Из страха?
  Разумеется, в крайнем случае и это хорошо, и никто не станет отвергать богобоязненности как могучего стимула к нравственному поведению. Религиозная нравственность гомеровской эпохи и создала этот термин: она называет богобоязненным (theыdкs) человека и народ, между прочим, хорошо обходящийся с чужестранцами. Оно и понятно: боги обитают высоко на небесах, человек их не видит; но когда осенние дожди топят его нивы и разрушают его насаждения - он знает, что это - кара Зевса за "кривой суд", творимый на городской площади. Его он поэтому и боится.
  Но вот наступили времена аполлоновской религии; боги поселились среди людей, в прекрасных храмах, сами прекрасные и приветливые, поскольку художнику удавалось воплотить их подобие в созданных им кумирах; гражданский год расцветился прекрасными праздниками, со все более и более пленительной обрядностью, превратившей мало-помалу греческую религию в религию радости - перед этим морем красоты прежний страх уже не удержался. Бояться надо было Эриний; их имени поэтому старались не произносить, и лишь тихими шагами и с тихой молитвой проходили мимо мрачной пещеры, посвященной им под скалой Ареопага. Вообще же слово "богобоязненный" (в новой форме deisidaimфn) стало обозначать "суеверного"; нормально верующий человек своих богов не боялся - он их любил.
  Действительно, теперь только входит во всеобщее употребление эпитет, которым гомеровский грек еще не дерзает нарекать своих богов: эпитет - "милый". В гомеровские времена еще допускали, что бог может любить смертного - "Теперь возлюби меня, Дева!" - молится Диомед Палладе перед смертным боем, и "Муза превыше других возлюбила" Демодока-певца; но человек еще не решается ответить на эту любовь взаимностью - страх не дает возникнуть более мягкому чувству. Теперь преграда снесена. "Милый Зевс", "милый Аполлон", "милая Артемида", слышим мы сплошь и рядом так часто, что даже не обращаем внимания. Праздники справляются богам, чтобы радовать их сердца; но даже скромную песенку, спетую в честь бога за столом, охотно кончают словами: "Улыбнись, боже, моей песне!" И когда мы слышим, что человек обязательно посвящает богу предметы, не имеющие никакой ценности, но знаменательные для него в ту минуту, когда он чувствовал особенно ясно над собой спасительную руку любящего бога - потерпевший кораблекрушение свое влажное и, конечно, не очень нарядное платье Посейдону, спасенный любовью пиратской дочери пленник свои кандалы Афродите, даже родильницы свои хитоны Артемиде, - то не действует ли и здесь та же любовь, придающая и среди людей при схожих обстоятельствах ценность самым малоценным предметам?
  И как для детей, любящих своих родителей, нет наказания горестнее, чем разрыв общения с ними, - так и эллину было горестнее всего убеждение, что вследствие его греха боги не пожелают допустить его перед свой облик, что ему будет недоступен святой Акрополь, что он не увидит своей родной Паллады, не будет вместе с другими участвовать в возвышающей душу обрядности городских праздников, будет отлучен даже от уюта домашней жертвы с ее молитвой и окроплением.
  А теперь спросим: где вы еще найдете подобную подкладку религиозной этики, подобное отношение человека к богу? В христианстве? Да, конечно: "Как (правда то, что) я Бога люблю" - гласит у поляка самая употребительная заверительная формула, и "милый Бог" стало у немцев ходячим обозначением. Но, быть может, не излишне будет поставить вопрос: которая из двух рек, соединившихся в христианстве, принесла с собой это радостное чувство?
  Когда в греко-римском мире возникли первые общины людей, поклонявшихся Богу Израиля, они отличали себя от других и были ими отличаемы официальным обозначением: "Люди, боящиеся Бога" (phobumenoi ton theon).
  И когда стоики достроили начатое Платоном здание автономной этики, им оставалось только поставить на место божества свою богиню - добродетель, чтобы получить ту же разницу между свободной и несвободной душой:
  
  Добрым любовь к добродетели путь запрещает греховный;
  Что ж? А тебя только кары боязнь от порока удержит?
  
  
  25. Этический характер, достигнутый древнегреческой религией в эпоху ее расцвета, сказывается также и в тех обычных средствах богослужения, которые - независимо от индивидуальных черт каждого праздника - присущи им всем, а также и частному культу в его различных проявлениях. Это главным образом приношения, в особенности жертвоприношения, а затем молитвы.
  Жертвоприношения - тут разумеются всякие, от скромного фимиама или возлияния, к которому прибегали постоянно, согревая каждый мало-мальски важный момент жизни теплотой символического общения с божеством, - до торжественной гекатомбы. Здесь религиозно-этический прогресс состоял в том, что центр тяжести постоянно переносился от материальной ценности жертвы в благочестивое настроение приносящего. Задатки к этому имелись уже в очень древние времена: как было сказано выше, даже огненная жертва была у эллинов не всесожжением, а общей трапезой бога и людей, причем в огонь бросались лишь малоценные в смысле питательности части животного; и если грубоватый крестьянский ум Гесиода мог себе объяснить это явление только тем, что Зевс, хотя и добровольно, поддался обману со стороны друга человечества Прометея, - то это объяснение остается на его ответственности, факт же тот, что уже в гомеровские времена верующие сознавали символическую, а не материальную ценность совершаемого обряда. При таких условиях гекатомбы, как государственные, так и частные, сводились к обильному угощению бедноты, для которой они были единственными случаями порадовать себя мясной снедью. Их обилие было поэтому угодно богу как благотворительность от его имени - и выходило, значит, все-таки, что богатый имеет более средств заслужить его расположение, чем бедный? Так думали многие еще в V в., и почтенный старец Кефал у Платона на вопрос, что он считает лучшим в своем богатстве, отвечает в духе многих: "То, что я ухожу на тот свет без боязни, не будучи должником ни богов, ни людей".
  Но лучшие умы Греции боролись с этой опасностью материализации жертвоприношения, и боролись успешно. Результат этой борьбы сказывается, между прочим, в вышеприведенных словах мнимого Залевка; чем далее, тем более признается ценность "лепты вдовицы". Ей Гораций, проповедник эллинских идей среди римлян, посвятил одну из своих самых прекрасных и задушевных од.
  Сказанное о жертвоприношениях как общих трапезах богов и людей касается, впрочем, только одного их класса, правда, самого обычного - молебственных жертвоприношений. Были и другие, из которых мы коснемся одного, самого внушительного и страшного класса жертвоприношений - искупительных. Они предполагают не радостное и доверчивое, а угнетенное настроение приносящих - угнетенное несомненным божьим гневом, неутоленным никакими молебствиями. В таких случаях иногда прибегали к старинному символическому обряду - избирали жертвенное "животное отпущения", делали его носителем греха и скверны всего народа и посвящали его разгневанным богам - путем ли всесожжения (holokauston), или зарытия, или бросания в море. Это - знаменательная идея, перешедшая в сокровеннейшее таинство христианской религии - Agnus Dei, qui tollit peccata mundi. И как здесь, так и там из этой идеи развивается страшный обряд - "лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели, чтобы весь народ погиб" (Ио. XI 50) - обряд искупительного человеческого жертвоприношения.
  Он был всеобщим и на востоке, и на западе, и на севере, и на юге; некогда его знала и Эллада - всем известно жертвоприношение Ифигении, и красивая легенда о дочери Иеффая имеет очень точную параллель в греческой легенде о критском царе Идоменее, который тоже однажды легкомысленно обещал принести в жертву богам то, что ему выйдет навстречу - и неожиданно встретился с родной дочерью. Но Идоменей был изгнан критянами за это нечестивое жертвоприношение, а от Агамемнона Артемида не приняла крови Ифигении, заменив ее в решающий момент ланью.
  И в историческую эпоху здравое чувство Греции победоносно борется с этим страшным пережитком. Где человек заменяется жертвенным животным, наряжаемым точно человек; где - куклой; где человек остается человеком, но жертвоприношение заменяется окроплением жертвенника его кровью или же его сбрасывают со скалы, принимая меры к тому, чтобы он был спасен; где, наконец, очень редко - и это было самым строгим отношением к старине - для жертвоприношения приберегают присужденного к смертной казни преступника. Все это были так называемые "фармаки", т.е. средства "исцеления" государства от болезни. И во всех этих заменах, вплоть до последней, сказывается сознание, что человеческое жертвоприношение несовместимо с религиозно-нравственным чувством исторической Греции. С этой точки зрения и Еврипид протестует против жестокой обрядности варварской Артемиды у таврийцев:
  
  Нет, это здешних вымысел людей:
  Им кровожадность свойственна; они же
  Богов в своем нечестии винят.
  Но бог свободен от людских пороков.
  
  Переходя к молитве, мы и здесь можем установить такой же прогресс в направлении к нравственности. Греческая молитва состоит вообще из трех частей - призыва, просьбы и санкции. Возьмем ради примера одну из самых древних и прекрасных - молитву Аполлону его жреца Хриса, оскорбленного ахейцами в своих отцовских чувствах ("Илиада", I, 37):
  
  Бог сребролукий, внемли мне: о ты, что, хранящий, обходишь
  Хрису, священную Киллу и мощно царишь в Тенедосе, Сминфей!...
  
  Это - призыв (theologia): молящийся нагромождает эпитеты, полагая, что богу приятнее слышать о своей силе и своих почестях, и не желая по возможности упустить ни одной из сторон деятельности призываемого.
  
  ... О если когда-либо храм твой священный покрыл я,
  Если когда-либо коз и тельцов возжигал пред тобою
  Тучные бедра...
  
  Это - санкция: молящийся ссылается на свои заслуги перед богом, чтобы этим склонить его внять его молитве:
  
  ...услышь и горячую просьбу исполни:
  Слезы мои отомсти аргивянам стрелами твоими!
  
  Это - просьба (euchк) - в данном случае, просьба о мести, о каре: молитва по своему содержанию сводится к проклятию. "И внял молящему Аполлон".
  Во всех трех частях прогресс был и возможен и осуществлен.
  Пышное многословие призыва было, в сущности, безобидно и поэтому сохранилось надолго: но все же мы чувствуем рост этической силы в уже упомянутом выше призыве Эсхила:
  
  Зевс, кто б ни был ты - коль так
  Нам ты звать себя велел,
  Так зовем мы, бог, тебя.
  
  Важнее была санкция. В молитве Хриса она, при всей ее красоте, сводится к указанию на божий долг. Да, на долг; и потому выше в нравственном отношении более поздняя молитва Диомеда Палладе, тоже уже упомянутая (стр. 101): герой ссылается не на свои заслуги, а, наоборот, на любовь богини, многократно уже проявленную:
  
  Слух преклони, необорная дочь громоносного Зевса!
  Если когда-либо мне иль отцу моему ты любовно
  Помощь являла в бою - о, теперь возлюби меня, дева!
  
  И на той же почве стоит и молитва Саф? Афродите, одна из самых трогательных и задушевных, какие нам сохранены. Перед нами любящая женщина, любовь которой отвергнута любимым человеком...
  Позволительно ли христианке давать волю в молитве подобным земным чувствам? Думаю, все-таки, что Богородица принимает и такие молитвы, раз они искренни, и искренне чувство обиды, их вызвавшее. Но во всяком случае их принимала Афродита:
  
  Нет, приди сюда, если в дни кручины
  Ты мой зов когда-либо с выси горней
  Услыхав, оставила дом свой отчий
  И колесницу
  Запрягла...
  
  Во времена оны знали, вероятно, и другую санкцию: человек ссылался на свою силу над божеством, приобретенную магическими средствами: он не просил, а требовал и грозил; молитва была заклятием. Так во все времена египтяне относились к своим богам; но для грека это - предположительная древнейшая эпоха суеверия, от которой не только в историческую эпоху, но уже и в гомеровскую не осталось более ни следа... если не считать низменных областей частной магии.
  И, наконец, просьба... О чем следует просить? Конечно, жажда возмездия - естественное чувство, особенно если нанесена кровная обида; и сам Платон признает, что проклятие отца или матери, обиженных своими детьми, вернее всего достигает слуха богов. На этом основании понятно также, что и государство, общая мать всех граждан, иногда призывает кару богов на своих дурных сынов, уклонившихся бегством от кары гражданского правосудия. И все же - каким благородством веет от ответа Феано, жрицы Деметры! Когда афинская демократия, возмущенная предательством Алкивиада, обратилась ко всем жрецам и жрицам с требованием проклясть его от имени своих богов - она одна отказалась, ответив: "Я - жрица молитв, а не проклятий".
  Бог есть благо, и только благо от него исходит, учил Платон; а потому только о благе и следует его просить. Очень соблазнительно было понимать это благо в низменном смысле и обращаться к богам с такими просьбами, которых, по насмешливому выражению позднейшего стоика Персия, нельзя было им доверять иначе, как отведя их в сторону. Чтобы противодействовать этому низменному пониманию, еще Пифагор требовал, чтобы всякая молитва была громкой. Государства в своих официальных молитвах подавали в этом отношении хороший пример: Афины молились "о благе и спасении граждан афинских, их жен и детей и всей страны, а также и союзников", Спарта - чтобы боги даровали ей "прекрасное в придачу к благу". Но выше всех, конечно, была молитва, которую Платон, или его школа, влагает в уста Сократу: "Владыка Зевс, даруй нам благо, даже без нашей просьбы, не даруй нам зла, даже по нашей просьбе".
  Но - можно поставить вопрос - не упраздняет ли такое понимание молитвы ее самой? Нет, ответил неоплатонизм, "ибо молитва возвышает душу к непосредственному общению с божеством". Этим была достигнута крайняя высота в религиозно-нравственном понимании молитвы.
  
  26. До сих пор была речь о религии для добрых; но есть в народе и злые, и их даже много. Пусть же мысль о каре божества их удерживает от злодеяний, раз они нечувствительны к общению в любви.
  О каре божества - но где? На этом свете, или на том? У Залевка сказано об обеих; поговорим об обеих и мы.
  Бог на этом свете награждает добрых и карает злых; что это значит? Это значит, что благополучие добрых и несчастье злых, независимо от вызвавших то и другое естественных причин, понимаются как награда и кара божества. Ибо все деяния и претерпения человека связаны между собой двойной причинностью - естественной и сверхъестественной, - и эти причинности не исключают взаимно друг друга, а стоят рядом; так гласит установленный мной "закон двойного зрения", нечто аналогичное признанному некоторыми новейшими философами "психофизическому параллелизму".
  Прекрасно; пока добрый счастлив и злой несчастен, все в порядке. Но ведь бывает и наоборот - опыт неумолим - и даже часто. Где же тут божья opis - или, как скажут позднейшие, божий промысел (pronoia, лат. providentia)? Затруднение есть, но преодолеть его нетрудно. Не торжествуй, злодей, не унывай, праведник; подожди, что дальше будет: "Медленно мельницы мелют богов, но старательно мелют".
  Что ж, подождем... Ну вот, и

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 238 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа