Главная » Книги

Белинский Виссарион Григорьевич - Русская литература в 1844 году, Страница 2

Белинский Виссарион Григорьевич - Русская литература в 1844 году


1 2 3 4 5

зия же только давала жизнь и форму его скорби; и сердце не рождало его скорби, но только принимало ее от его головы. Стих Баратынского запечатлен одушевлением и чувством; иногда он не лишен даже силы выражения; словом, в стихе Баратынского есть поэзия, но как его второстепенное качество, и оттого он не художествен. К недостаткам стиха Баратынского принадлежит местами прозаичность, местами неточность выражения. Вообще, поэзия Баратынского - не нашего времени; но мыслящий человек всегда перечтет с удовольствием стихотворения Баратынского, потому что всегда найдет в них человека - предмет вечно интересный для человека. В последнее время Баратынский писал мало; в его "Сумерках" есть несколько истинно прекрасных пьес, появлявшиеся затем стихотворения его довольно слабы. Он сделал все, что мог сделать для литературы; но, оплакивая его преждевременную смерть, мы скорбим о потере не только поэта, но и человека: в Баратынском оба эти имени слились нераздельно... 330
   Теперь нам остается поговорить о двух поэтах пушкинской эпохи: об одном, которого слишком превозносили близкие к нему люди и которым восхищалась вся Россия, - о г. Языкове, и о другом, которого превозносят теперь близкие к нему люди, но о котором публика и в то время едва знала, - о г. Хомякове. Как нарочно, в прошлом году вышли стихотворения того и другого, следовательно, они сами просятся в нашу статью, предмет которой - обозрение всей русской литературы в 1844 году.
   Стихотворения гг. Языкова и Хомякова вышли в маленьких книжках, обе с оригинальным титулом: "HS стихотворений Н. М. Языкова" - "КЕ стихотворений А. С. Хомякова". Заглавие по счету стихотворений, счет славянскими цифрами, киноварью оттиснутыми! Оригинально, хотя и некрасиво! В одной книжке 56, в другой 25 стихотворений: хорошего понемножку!.. Начнем с пятидесяти шести: но прежде скажем несколько слов о том времени, когда этих стихотворений было написано целых сто шестнадцать... 331
   Это было необыкновенно оригинальное время, читатели! Даже сочинения самого Пушкина, написанные в это время, большей частию весьма резко отличаются от его же сочинений, написанных после. Но Пушкин смело перешагнул через границу и своих тридцати лет, по поводу которых он так поэтически распрощался с своею юностью в VI главе "Онегина", вышедшей в 1828 году, и через границу критических для русской литературы тридцатых годов текущего столетия. Но он перешагнул через них, как мы заметили выше, более посредством своего огромного художнического таланта, нежели сознательной мысли. На первых его сочинениях, несмотря на все превосходство их перед опытами других поэтов его эпохи, слишком заметен отпечаток этой эпохи. Поэтому не удивительно, что Пушкин видел вокруг себя все гениев да талантов. Вот почему он так охотно упоминал в своих стихах о сочинениях близких к нему людей, и даже в особых стихотворениях превозносил их поэтические заслуги:
  
   Там наш Катенин воскресил
   Корнеля гений величавый;
   Там вывел колкий Шаховской
   Своих комедий шумный рой... 332
  
   Увы! где же этот величавый гений Корнеля, воскрешенный на русском театре г. Катениным? - об этом ровно ничего не знаем ни мы, ни русская публика... Где шумный рой комедий? - разлетелся, рассеялся и - забыт! Кто не помнит гекзаметров Пушкина, в которых он говорит, что Дельвиг возрастил на снегах феокритовы нежные розы, в железном веке угадал золотой, - что он, молодой славянин, духом грек, а родом германец! Или кто не знает этих стихов к Баратынскому, насчет его "Эды":
  
   Стих каждый повести твоей
   Звучит и блещет, как червонец.
   Твоя Чухоночка, ей-ей,
   Гречанок Байрона милей,
   А твой зоил - прямой Чухонец.333
  
   Как не сказать, что если все беспрекословно согласятся с последним стихом, то едва ли кто согласится с третьим и четвертым? Но, чтоб показать дело во всей его ясности, выпишем послание Пушкина к г. Языкову:
  
   Языков, кто тебе внушил
   Твое посланье удалое?
   Как ты шалишь и как ты мил,
   Какой избыток чувств и сил,
   Какое буйство молодое!
   Нет, не кастальскою водой
   Ты воспоил свою Камену;
   Пегас иную Иппокрену
   Копытом вышиб пред тобой.
   Она не хладной льется влагой,
   Но пенится хмельною брагой;
   Она разымчива, пьяна,
   Как сей напиток благородный,
   Слиянье рому и вина,
   Без примеси воды негодной,
   В Тригорском жаждою свободной
   Открытый в наши времена.
  
   Это было писано в лето от Р. X. 1826-е, и тогда нам, как и всем, очень нравилось, а теперь мы, как и все, спрашиваем самих себя: неужели это нам нравилось и как же это нам нравилось? Что такое, удалое послание, и почему же это только удалое, а вместе с тем и не ухорское,334 не забубённое? Что такое - буйство молодое? - В "Слове о Пълку Игореве" слова: буй и буесть употреблены в смысле храбрый, сильный, храбрость, богатырство; но в наше время буйство означает только ту добродетель, за которую сажают в тюрьму. И потом: что за эпитет - молодое буйство? Хмельная брага - напиток, который сами наши поэты, вероятно, заменяли или английским портером, или кроновским пивом. Эпитет разымчивый происходит от глагола разнимать, разбирать; о пьяных говорят: эх его разнимает, эк его разбирает! Что такое свободная жажда - решительно не понимаем.
   А между тем было время, когда все этим восхищались, не вникая слишком строго в смысл. В это золотое время быть поэтом - значило быть древним полубогом. И потому все бросились в поэты. Стишки были в страшной моде; их читали в книгах, из книг переписывали в тетрадки. Молодые люди бредили стихами, и чужими и своими: "барышни" были от стихов без ума. Дева, луна, она, к ней, золотая лень, мечта, буйное разгулье, разочарование, но в особенности дева и луна сделались постоянными темами, на которые наши поэты взапуски вариировали свои невинные упражнения в стихотворстве. Это было полное торжество самой бескорыстной любви к искусству и литературе. Лишь появится, бывало, стихотворение, - критики и рецензенты о нем пишут и спорят между собой; читатели говорят и спорят о нем. Бывало, убить несколько вечеров на спор о стихотворении ничего не стоило. Да, это был золотой век Астреи для стихов! поэты и читатели жили в Аркадии. Литературу любили для литературы, стихи любили для стихов, рифмы для рифм, а совсем не для того смысла или того значения, которое было (если только было) в стихах и рифмах. Теперь не то: в наш корыстный век люди до того развратились, что никто не даст даром своей статьи в журнал - из чести видеть в печати свое имя. Теперь многие пишут только для денег, в полном убеждении, что это гораздо и умнее и приличнее для взрослого человека, нежели писать из бескорыстного стремления прославить свое имя в кругу своих приятелей или плохими сочинениями действовать в пользу отечественной словесности. Люди с талантом и призванием пишут теперь из желания высказаться, и за свои труды хотят брать деньги, чтоб иметь возможность вполне посвятить себя литературе. И только немногие праведные души прошли чистыми чрез мутный поток времени и сохранили целомудрие и наивность романтической эпохи. Уже не вспоминая с умыслом о том, что они тогда кропали стишонки, которыми приобрели себе большую известность, - они тем не менее любят сшивать жиденькие печатные тетрадки, набивая их разным невинным вздором в стихах и прозе и приправляя запоздалыми суждениями о литературе и устарелыми фразами о бескорыстной любви к литературе... Счастливые люди! им все кажется, что их время или еще не прошло, или опять скоро настанет...
   В это-то время явился г. Языков. Несмотря на неслыханный успех Пушкина, г. Языков в короткое время успел приобрести себе огромную известность. Все были поражены оригинальною формою и оригинальным содержанием поэзии г. Языкова, звучностью, яркостью, блеском и энергиею его стиха. Что в г. Языкове действительно был талант, об этом нет и спора; но пора уже рассмотреть, до какой степени были справедливы заключения публики того времени об оригинальности поэзии и достоинстве стиха г. Языкова.
   Начнем с оригинальности. Пафос поэзии г. Языкова составляет поэзия юности! Теперь посмотрим, как понял поэт поэзию юности, и попросим его самого отвечать на этот вопрос.
  
   Нам было весело, друзья,
   Когда мы лихо пировали,
   Свободу нашего житья
   И целый мир позабывали!
   Те дни летели, как стрела,
   Могучим кинутая луком;
   Они звучали ярким звуком
   Разгульных песен и стекла;
   Как искры брызжущие стали
   На поединке роковом,
   Как очи светлые вином,
   Они пленительно блистали.335
  
   В этих стихах, так сказать, программа всей поэзии г. Языкова. Но вот целое стихотворение - "Кубок", представляющее апофеозу юности и любви поэта:
  
   Восхитительно играет
   Драгоценное вино!
   Снежной пеною играет,
   Златом искрится оно!
   Услаждающая влага
   Оживит тебя всего:
   Вспыхнут радость и отвага
   Блеском взора твоего;
   Самобытными мечтами
   Загуляет голова,
   И, как волны за волнами,
   Из души польются сами
   Вдохновенные слова;
   Строен, пышен, мир житейской
   Развернется пред тобой...
   Много силы чародейской
   В этой влаге золотой!
   И любовь развеселяет
   Человека, и она
   Животворно в нем играет
   Столь же сладостно-сильна;
   В дни прекрасного расцвета
   Поэтических забот (???)
   Ей деятельность поэта
   Дани дивные несет;
   Молодое сердце бьется,
   То притихнет и дрожит,
   То проснется, встрепенется,
   Словно выпорхнет, взовьется
   И куда-то улетит!
   И, послушно, имя девы
   Станет в лики чудных слов (???)
   И сроднятся с ним напевы
   Вечно-памятных стихов! (!!!)
   Дева-радость, величайся
   Редкой славою любви,
   Настоящему вверяйся
   И мгновения лови!
   Горделивый и свободный,
   Чудно (?) пьянствует (!) поэт!
   Кубок взял: душе угодны
   Этот образ, этот цвет (?!);
   Сел и налил; их ласкает
   Взором, словом и рукой;
   Сразу кубок выпивает,
   И высоко поднимает,
   И над буйной головой
   Держит. Речь его струится
   Безмятежно-весела,
   А в руке еще таится
   Жребий бренного стекла (???!!!) 336
  
   Вот она - поэзия юности и любви поэта, по идеалу г. Языкова!.. Чудно пьянствует поэт; а что ж тут чудного, кроме разве того, что и поэт так же может пьянствовать, как и... приберите сами, читатели, к нашему "и" кого вам угодно. Мы понимаем, что есть поэзия во всем живом, стало быть, есть она и в питье вина; но никак не понимаем, чтоб она могла быть в пьянстве; поэзия может быть и в еде, но никогда в обжорстве. Пьют и едят все люди, но пьянствуют и обжираются только дикари. Подобное антиэстетическое направление наш поэт довел до того, что в одном стихотворении, вспоминая о времени своего студенчества, говорит:
  
   Ну, да! судьбой благосклонной
   Во здравье было мне дано
   Той жизни мило-забубенной
   Изведать крепкое вино.
  
   В другом стихотворении, приглашая друзей на свою могилу, поэт восклицает:
  
   Во славу мне, вы чашу круговую
   Наполните блистательным вином,
   Торжественно пропойте песнь родную,
   И пьянствуйте о имени моем.337
  
   Спрашивается: каким образом поэт с дарованием, человек образованный и принадлежащий к одному из заметнейших кругов общества, - каким образом мог он дойти до такой антиэстетичности, до такой, выразимся прямее, тривиальности в мысли, чувстве и выражении? - Нетрудно объяснить это странное явление. До Пушкина наша поэзия была не только риторическою, но и скучно-чопорною, приторно-сентиментальною. Она или воспевала надутыми словами разные иллюминации, или перекладывала в пухлые фразы газетные реляции; а если вдавалась в сферу частной жизни, то или жеманно сентиментальничала, или старалась прикинуться сладострастною на манер древних. Нужна была сильная реакция этому риторическому направлению. Разумеется, эта реакция должна была заключаться в натуре, естественности и простоте как предметов, избираемых поэзиею, так и в выражении этих предметов. Понятно, что все захотели быть народными, каждый по-своему. Так, Дельвиг начал писать русские песни; г. Языков начал брать слова и предметы из житейского русского мира, запел русским удальцом. Но тут прогресс был только в намерении, а в исполнение забралась та же риторика, которая водянила и прежнюю поэзию. Песни Дельвига были песнями барина, пропетыми будто бы на мужицкий лад. Удаль г. Языкова была тоже удалью барина, который только в стихах носил шапку, заломленную набекрень, а в самом деле, одевался как одеваются все порядочные люди его сословия. В послании Пушкина к г. Языкову, которое мы привели выше (и на которое должно смотреть, как на исключение между его стихотворениями), упоминается о хмельной браге: ясно, что поэт здесь только прикинулся пьющим этот напиток, а в самом-то деле никогда не пил, а прикинулся, чтоб казаться народным. Вообще, о нравственности всех тогдашних поэтов отнюдь не должно заключать по их стихам в честь вину и пьянству: в этом случае. они риторически налыгали на себя небывальщину. Этого рода риторизм есть главная основа всей поэзии г. Языкова. Все его ухорские и мило-забубенные выходки, его молодое буйство и чудное пьянство явились в печати не как выражение действительности (чем должна быть всякая истинная поэзия), а так, только для красоты слога, как говорит Манилов. Кстати о риторике: перечтите его пьесы: "Олег", "Евпатий",338 "Песня короля Регнера", {Эта пьеса есть подражание пьесе Батюшкова "Песнь Гаральда Смелого". Вообще, г. Языков не раз подражал Батюшкову, как, например, в пьесе "Мое уединение" и в других.} "Ливония", "Кудесник", "Новогородская песня", "Услад", "Меченосец Аран", "Песнь Баяна": что такое все это, если не риторика, хотя и не лишенная своего рода изящества? Тут славяне полубаснословных времен Святослава и русские XIII века говорят и чувствуют, как ливонские рыцари, которые, в свою очередь, очень похожи на немецких буршей; тут ни в чем нет истины - ни в содержании, ни в красках, ни в тоне. А там, где поэт говорит от себя, нет никакой истины в чувстве, мысль придумана, произвольно кончена, стих блестящ, бросается в глаза, поражает слух своею необыкновенностью, и читатель только до тех пор признает его прекрасным, пока не даст себе труда присмотреться и прислушаться к нему.
   Люди, не симпатизировавшие с романтической школой, нападали на некоторые стихотворения г. Языкова за отсутствие в них чувства целомудрия, за слишком не прикрытое даже цветами поэзии сладострастие. Мы так думаем, что эти пьесы так же точно заслуживают упрек за отсутствие в них именно того, излишнее присутствие чего в них так восхищало одних, так оскорбляло других. Сладострастие этих пьес холодное; это не более, как шалость воображения. Следующая пьеса самого г. Языкова есть лучшая критика на все его пьесы в этом роде:
  
   Ночь безлунная звездами
   Убирала синий свод;
   Тихи были зыби вод;
   Под зелеными кустами,
   Сладко, дева-красота,
   Я сжимал тебя руками;
   Я горячими устами
   Целовал тебя в уста;
   Страстным жаром подымались
   Перси полные твои;
   Разлетаясь, развивались
   Черных локонов струи;
   Закрывала, открывала
   Ты лазурь своих очей;
   Трепетала и вздыхала
   Грудь, прижатая к моей.
   Под ночными небесами
   Сладко, дева-красота,
   Я горячими устами
   Целовал тебя в уста...
   Небесам благодаренье!
   Здравствуй, дева-красота!
   То играло сновиденье,
   Бестелесная мечта! 339
  
   Когда муза г. Языкова прикидывается вакханкою, в ее бестелесном лице блестит яркий румянец наглого упоения, но худо то, что этот румянец, если вглядеться в него, оказывается толстым слоем румян... Теперь об оригинальном стихе г. Языкова: в нем много блеска и звучности; первый ослепляет, вторая оглушает, и изумленный читатель, застигнутый врасплох, признает стих г. Языкова образцовым. Первое и главное достоинство всякого стиха составляет строгая точность выражения, требующая, чтоб всякое слово необходимо попадало в стих и стояло на своем месте, так чтоб его никаким другим заменить было невозможно, чтоб эпитет был верен и определителен. Только точность выражения делает истинным представляемый поэтом предмет, так что мы как будто видим перед собою этот предмет. Стихи г. Языкова очень слабы со стороны точности выражения. Это можно доказать множеством примеров. Вот несколько:
  
   Те дни летели, как стрела,
   Могучим кинутая луком;
   Они звучали ярким звуком.
   Разгульных песен и стекла;
   Как искры брызжущие стали
   На поединке роковом,
   Как очи, светлые вином,
   Они пленительно блистали.340
  
   Что такое яркий звук разгульных песен? Есть ли какая-нибудь точность и какая-нибудь образность в этом выражении? И как могли звучать дни? И неужели искры только тогда пленительны, когда брызжут на роковом поединке? И какое отношение имеют эти страшные искры к веселой жизни поэта. Разберите все это строго, переведите все эти фразы на простой язык здравого смысла, - и вы увидите один набор слов, замаскированный кажущимся вдохновением, кажущеюся красотою стиха...
  
   Вспыхнут радость и отвага
   Блеском взора твоего.
  
   Неужели это поэтический образ?
  
   Самобытными мечтами
   Загуляет голова.
  
   Что за самобытные мечты? разве - пьяные?
  
   Чудно пьянствует поэт. 341
  
   Что ж тут чудного?
  
   Прекрасно радуясь, играя,
   Надежды смелые кипят. 342
  
   Что за эпитет: прекрасно радуясь?
  
   Ты вся мила, ты вся прекрасна!
   Как пламенны твои уста!
   Как безгранично сладострастна
   Твоих объятий полнота!343
  
  
   Безгранично сладострастная полнота объятий: помилуйте, да этого "не хитрому уму не выдумать бы в век"!..
  
   Здесь муза песен полюбила
   Мои словесные дела.
   Разнообразные надежды
   Я расточительно питал.
  
   . . . . . .Грозою правой
   Ты знаменито их пугнешь.
  
   Тебе привет мой издалече
   От москворецких берегов,
   Туда, где звонких звоном веча
   Моих пугалась ты стихов.
  
   Товарищи, как думаете вы?
   Для вас я пел?. . . . . .
   Нет, не для вас! -
   Она меня хвалила,
   Ей нравились разгульный мой венок,
   И младости заносчивая сила,
   И пламенных восторгов кипяток.
  
   Благословляю твой возврат
   Из этой нехристи немецкой
   На Русь, к святыне москворецкой. 344
  
   Неточность, вычурность и натянутость всех этих выражений и слов, означенных нами курсивом, слишком очевидны и не требуют доказательств. Заметим только, что немецкая нехристь есть выражение, уже оставляемое даже русскими мужичками, понявшими наконец, что немцы веруют в того же самого Христа, в которого и мы веруем; г. Языков тоже понимает это - в чем мы ручаемся за него; но как ему во что бы ни стало надо быть народным и как поэзия для него только маскарад, то, являясь в печати, он старается закрыть свой фрак зипуном, поглаживает свою накладную бороду и, чтоб ни в чем не отстать от народа, так и щеголяет в своих стихах и грубостию чувств и выражений. По его мнению, это значит быть народным! Хороша народность! Кому не дано быть народным и кто хочет сделаться им насильно, тот непременно будет простонародным или вульгарным. У г. Языкова нет ни одного стихотворения, в котором не было бы хотя одного слова, некстати поставленного или изысканного и фигурного. Если б приведенных нами примеров кому-нибудь показалось мало или доказательства наши кому-нибудь показались бы неудовлетворительными, мы всегда будем готовы представить и больше примеров и придать нашим доказательствам большую убедительность и очевидность... Правда, встречаются у него иногда и весьма счастливые и ловкие стихи и выражения, но они всегда перемешаны с несчастными и неловкими. Так, например, в стихотворении "Пожар":
  
   Уже, осушены за Русь и сходки наши,
   Высоко над столом состукивались чаши,
   И разом кинуты всей силою плеча.
   Скакали по полу, дробяся и бренча.
  
   Последний стих хорош, но глагол состукивались как-то отзывается изысканностию, а выражение: кидать всей силою плеча совершенно ложно.
  
   Картина пышная и грозная пред нами;
   Под громоносными ночными облаками,
   Полнеба заревом багровым обхватив,
   Шумел и выл огня блистательный разлив.
  
   Последние два стиха даже очень хороши; но эпитет громоносными во втором стихе не то, чтоб неточность, а как-то отзывается общим местом, и его вставка в стих если чем-нибудь оправдывается, так это разве необходимостью составить стих непременно из шести стоп. В том же стихотворении есть стихи:
  
   Ты помнишь ли, как мы, на празднике ночном,
   Уже веселые и шумные вином,
   Уже певучие (?) и светлые (!), кругами
   Сидели у стола...
  
   Что за странный набор слов!
   Есть у г. Языкова несколько стихотворений очень недурных, несмотря на их недостатки, как, например: "Поэту", "Две картины", "Вечер", "Подражание псалму CXXXVI". Еще раз: мы и не думаем отрицать таланта в г. Языкове, но хотим только определить объем этого таланта. Имя г. Языкова навсегда принадлежит русской литературе и не сотрется с ее страниц даже тогда, когда стихотворения его уже не будут читаться публикою: оно останется известно людям, изучающим историю русского языка и русской литературы. Г. Языков принес большую пользу нашей литературе даже самыми ошибками своими: он был смел, и его смелость была заслугою. Вычурные выражения, оскорбляющие эстетический вкус, мнимая оригинальность языка, внешняя красота стиха, ложность красок и самых чувств - все это теперь уже сознано в поэзии г. Языкова, и все это теперь уже не даст успеха другому поэту; но все это было необходимо и принесло великую пользу в свое время. Дотоле всякая мысль, всякое чувство, всякое выражение, словом, всякое содержание и всякая форма казались противными и эстетическому вкусу, если они не оправдывались, как копия образцом, произведением какого-нибудь писателя, признанного образцовым. Оттого писатели наши отличались удивительною робостию; всякое новое, оригинальное выражение, родившееся в собственной их голове, приводило их в ужас; литература в свою очередь отличалась скучным однообразием, особенно в произведениях второстепенных талантов. Чтоб иметь право писать не так, как все писали, надо было сперва приобрести огромный авторитет. Таким образом, первые сочинения Пушкина ужасали наших классиков своеволием мысли и выражения. И потому смелые, по их оригинальности, стихотворения г. Языкова имели на общественное мнение такое же полезное влияние, как и проза Марлинского - они дали возможность каждому писать не так, как все пишут, а как он способен писать, следственно, каждому дали возможность быть самим собой в своих сочинениях. Это было задачею всей романтической эпохи нашей литературы, задачею, которую она счастливо решила.
   Вот историческое значение поэзии г. Языкова: оно немаловажно. Но в эстетическом отношении общий характер поэзии г. Языкова чисто риторический, основание зыбко, пафос беден, краски ложны, а содержание и форма лишены истины. Главный ее недостаток составляет та холодность, которую так справедливо находил Пушкин в своем произведении "Руслан и Людмила". Муза г. Языкова не понимает простой красоты, исполненной спокойной внутренней силы: она любит во всем одну яркую и шумную, одну эффектную сторону. Это видно во всякой строке, им написанной, это он даже сам высказал:
  
   Так гений радостно трепещет,
   Свое величье познает,
   Когда пред ним гремит и блещет
   Иного гения полет.
  
   Повидимому, поэзия г. Языкова исполнена бурного, огненного вдохновения; но это не более как разноцветный огонь отразившегося на льдине солнца, это... но мы лучше объясним нашу мысль собственными стихами г. Языкова:
  
   ... Так волна
   В лучах светила золотого
   Блестит, кипит - но холодна! 345
  
   Рассказывая в удалых стихотворениях более всего о своих попойках, г. Языков нередко рассуждал в них и о том, что пора уже ему охмелиться и приняться за дело. Это благое намерение, или лучше, эта охота говорить в стихах об этом благом намерении, сделалась новым источником для его вдохновения, обратилась у него в истинную манию и от частого повторения превратилась в общее риторическое место. Обещания эти продолжаются до сих пор; все давно знают, что наш поэт давно уже охмелился; публика узнала даже (из его же стихов), что он давно уже не может ничего пить, кроме рейнвейна и малаги; но дела до сих пор от него не видно. Новые стихотворения его только повторяют недостатки его прежних стихотворений, не повторяя их достоинств, каковы бы они ни были. В прошлом, 1844 году в одном журнале было помещено предлинное стихотворение г. Языкова, в котором он, между прочим, говорит:
  
   Но вот в Москве я, слава богу!
   Уже не робко я гляжу
   И на парнасскую дорогу -
   Пора за дело мне! Вину и кутежу
   Уже не стану, как бывало,
   Петь вольнодумную хвалу;
   Потехи юности удалой
   Некстати были б мне; неюному челу
   Некстати резвый плющ и роза...
   Пора за дело! В добрый путь! 346
  
   Вот подлинно длинные сборы в путь! Где ж дело-то? Неужели эта крохотная книжечка с пятьюдесятью стихотворениями, из которых большая половина старых, имеющих свой исторический интерес, и меньшая половина новых, интересных разве только как факт совершенного упадка таланта, некогда столь превозносимого? Перечтите, например, драгоценное стихотворение, в котором неуважение к печати и грамотным людям доведено до последней степени: это - послание к М. П. Погодину:
  
   Благодарю тебя сердечно
   За подареньице твое!
   Мне с ним раздолье! С ним житье
   Поэту! Дивно-быстротечно,
   Легко пошли часы мои -
   С тех пор, как ты меня уважил!
   По-стихотворчески я зажил,
   Я в духе! Словно, как ручьи
   С высоких гор на долы злачны
   Бегут, игривы и прозрачны,
   Бегут, сверкая и звеня
   Светлостеклянными струями,
   При ясном небе, меж цветами
   Весной: так точно у меня
   Стихи мои проворно, мило
   С пера бегут теперь; - и вот
   Тебе, мой явный доброхот,
   Стакан стихов (?!...): на, пей! -
   Что было -
   Того уж нам не воротить!
   Да, брат, теперь мои созданья
   Не то, что в пору волнованья
   Надежд и мыслей (1); - так и быть!
   Они теперь - напиток трезвый: (2)
   Давным-давно уже в них нет
   Игры и силы прежних лет,
   Ни мысли пламенной и резвой,
   Ни пьяно-буйного стиха. (3)
   И не диковинное дело: (4)
   Я сам не тот уже (,) и смело
   В том признаюсь: кто без греха?
   Но ты, мой добрый и почтенный.
   Ты примешь ласковой душой
   Напиток, поднесенный мной,
   Хоть он бесхмельный и не пенный (5).347
  
   (1) Вот что правда, так правда, хотя и выраженная прозаически, нескладно и с грешком против грамматики!..
   (2) То есть: вода?
   (3) Зачем же продолжать печатать такие жалкие создания, в которых нет не только поэзии, но даже и буйно-пьяного стиха?
   (4) Даже очень понятное!
   (5) Зачем же было не послать этого пресного стакана в рукописи тому, для кого он был назначен, - дело семейное и до публики не касающееся. Что такое: не пенное вино? Должно быть: не пенник? иначе было бы сказано: не пенистое вино.
  
   Скажите ради здравого смысла: неужели это - поэзия, язык богов? Вот чем разрешился романтизм двадцатых годов! Впрочем, и то сказать: "От великого до смешного только шаг", по выражению Наполеона: стало быть, от небольшого до смешного еще ближе!..
   Это дивно-быстротечное стихотворение, звенящее светло-стеклянными струями пресной и не совсем свежей воды, поднесенной в стакане явному доброхоту стихотворцем, сделавшимся в духе от подареньица, которым уважил его явный доброхот, - это образцовое проявление заживо умершего таланта, не напечатано в числе заветных 57-ми стихотворений 348 г-на Языкова. Напрасно! от этого его книжечка много потеряла. По-нашему, уж если печатать, так все, что характеризует и определяет деятельность поэта; лучше было бы или совсем не издавать этой маленькой книжечки, в которой литература равно ничего не выиграла, или издать книжку побольше, которая была бы вторым изданием изданных в 1833 году стихотворений г. Языкова с прибавлением к ним всего написанного им после, а между прочим, и его прекрасной "Драматической сказки об Иване Царевиче, Жар-Птице и о Сером Волке", которая, по нашему мнению, лучше всего, что вышло из-под пера г. Языкова {Отрывки из нее печатались в "Современнике" Пушкина. 349}.
   Муза г. Хомякова состоит в близком родстве с музою г. Языкова, хотя и многим от нее отличается. Сперва о различии: в стихотворениях г. Языкова (прежних) нельзя отрицать признака поэтической струи, которая более или менее сквозит через их риторизм: в стихотворениях г. Хомякова есть не только струя, но полный и блестящий талант - только отнюдь не поэтический, а какой, мы скоро это скажем. Теперь о сродстве: мы показали выше, что шумливая, пенистая и кипучая, хотя в то же время и холодная струя поэзии г. Языкова была не из сердца - источника страстной натуры, а из головы, которая у людей еще чаще бывает источником прихотей праздного и фантазирующего рассудка, нежели источником разума, глубоко и верно постигающего действительность. Мы показали, что народность поэзии г. Языкова, непросыпный хмель и пьяное буйство его музы, равно как и ее стремление быть вакханкою, - все это было более или менее искусственно и поддельно. В этой искусственности и поддельности г. Хомяков далеко опередил г. Языкова. Имея способность изобретать и придумывать звучные стихи, он решился употребить ее в пользу себе, приобрести ею себе славу не только поэта, но и прорицателя, который проник в действительность настоящего и постиг тайну будущего и который гадает на своих стихах не о судьбе частных личностей (как это делают ворожеи на картах), но о судьбе царств и народов... Прочтите в "Новом живописце общества и литературы" г. Полевого сцены из трагедии "Стенька Разин", (т. II, стр. 210-223) и сравните их с любыми сценами, например, из "Ермака" г. Хомякова: вы увидите, что способность владеть таким стихом, каким владеет г. Хомяков, не имеет ничего общего с талантом поэзии, с даром творчества. Стихи "Разина" ничем не хуже стихов "Ермака"; можно даже подумать, что те и другие писаны одним и тем же лицом.350 Ниже мы сравним их. Итак, г. Языков, владея стихом, для которого все-таки нужно было кой-что побольше простой способности располагать слова по правилам версификации, с какою-то добродушною беспечностью, обличающею более или менее поэтическую натуру, ограничился из множества предметов, представлявшихся его уму, тем, что выбрал какое-то удалое и пьяное буйство, какую-то будто бы вакханальную, но в сущности прескромную и преневинную любовь. Г. Хомяков, как более свободный от всякого внутреннего, непосредственного стремления версификатор, выбрал для своих стихотворческих занятий предметы гораздо повыше. Пушкин, например, не выбирал, потому что поэт по призванию, поэт великий лишен не только права, даже возможности выбирать предметы для своих песнопений и давать своим творениям произвольное направление: источник его вдохновения есть его собственная натура, а его натура есть целый, в самом себе замкнутый мир, который рвется наружу; задача поэта - вывести наружу, объектировать в поэтических образах свой собственный внутренний мир, сущность своего собственного духа. Г. Хомякову нельзя было не выбирать: он не был поэтом, и ему было все равно, что бы ни петь. Он не долго думал - и решился посвятить свои посильные труды на гимны старой, допетровской Руси. Намерение похвальное, хотя и лишенное всякого художественного такта, потому что живое современное всегда ближе к сердцу поэта. Чтоб довершить ошибку направления, г. Хомяков решился в современной России видеть старую Русь. Не дивитесь, читатели: для г. Хомякова это было гораздо легче, нежели для нас с вами: люди простые, мы все вещи или видим так, как они суть, или, если не можем увидеть их в настоящем свете, не считаем нужным представлять их в ложном. Кто одарен способностью глубокого, страстного убеждения, кто алчет и жаждет истины, тот может заблуждаться; но ему, когда он сознает свою ошибку, есть оправдание в ней: это страдание всего его существа, потому что он убеждается всем своим существом - и умом, и сердцем, и кровью, и плотью. Кто же, напротив, одарен счастливою способностью свободного выбора во всем, тому легко убеждаться в чем ему угодно и на столько времени, на сколько ему заблагорассудится, - на год, на два или на целую жизнь, потому что ведь это прихоть или расчет ума, а не убеждение, - спокойное действие головы, а не страстное сотрясение всей органической системы, не то чувство, которое заставило лермонтовского мцыри сказать:
  
   Я знал одной лишь думы власть,
   Одну - но пламенную страсть:

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
Просмотров: 263 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа