Главная » Книги

Гиппиус Зинаида Николаевна - Мой лунный друг

Гиппиус Зинаида Николаевна - Мой лунный друг


1 2 3


Зинаида Гиппиус

Мой лунный друг

О Блоке

  
   Воспоминания о серебряном веке.
   Сост., авт. предисл. и коммент. Вадим Крейд.
   М.: Республика, 1993. - 559 с.
   OCR Ловецкая Т. Ю.
  

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И пусть над нашим смертным ложем

Взовьется с криком воронье...

Те, кто достойней, Боже, Боже.

Да внидут в царствие Твое!

  
   Это не статья о поэзии Блока. Немало их у меня в свое время было. Это не статья и о Блоке самом. И уж во всяком случае, это не суд над Блоком. И не оценка его. Я хочу рассказать о самом Блоке, дать легкие тени наших встреч с ним,- только. Их очень было много за двадцать почти лет. Очень много. Наши отношения можно бы назвать дружбой... лунной дружбой. Кто-то сказал, впрочем (какой-то француз), что дружба - всегда лунная, и только любовь солнечная.
  

1

  
   Осень на даче под Петербургом. Опушка леса, полянка над оврагом. Воздух яблочно-терпкий, небо ярко-лиловое около ярко-желтых, сверкающих кудрей тоненьких березок.
   Я сижу над оврагом и читаю только что полученное московское письмо от Ольги Соловьевой.
   Об этой замечательной женщине скажу вкратце два слова. Она была женой брата Владимира Соловьева - Михаила. Менее известный, нежели Владимир, Михаил был, кажется, глубже, сосредоточеннее и, главное, как-то тише знаменитого брата. Ольга - порывистая, умная, цельная и необыкновенно талантливая. Ее картины никому не известны; да она их, кажется, мало кому и показывала; но каждый рисунок ее - было в нем что-то такое своей новое, что он потом не забывался. Она написала только один рассказ (задолго до нашего знакомства). Напечатанный в "Сев. вестнике", он опять был такой новый и особенный, что его долго все помнили.
   Не знаю, как случилось, что между нами завязалась переписка, И длилась годы, а мы еще никогда друг друга не видали. Познакомились мы сравнительно незадолго до ее смерти, в Москве. Тогда же, когда в первый раз увидались с Борей Бугаевым (впоследствии Андреем Белым). Семьи Бугаевых и Соловьевых жили тогда на Арбате, в одном и том же доме, в разных этажах.
   Кажется, весной 1903 года Михаил Соловьев, очень слабый, заболел инфлюэнцей. Она осложнилась. Ольга не отходила от него до последней минуты. Закрыв ему глаза, она вышла в другую комнату и застрелилась.
   Вместе их отпевали и хоронили. Ольга была очень религиозный человек и - язычница. Любовь ее была ее религией.
   Остался сын Сергей, шестнадцатилетний. Впоследствии - недурной поэт, издавший несколько книг (немножко классик). Перед войной он сделался священником.
  

2

  
   В тот яркий осенний день, с которого начинается мой рассказ, из письма Ольги Соловьевой выпало несколько отдельных листков. Стихи. Но прочтем сначала письмо.
   В нем, post scriptum: "...a вы ничего не знаете о новоявленном, вашем же, петербургском, поэте? Это юный студент; нигде, конечно, не печатался. Но, может быть, вы с ним случайно знакомы? Его фамилия Блок. От его стихов Боря (Бугаев) в таком восторге, что буквально катается по полу. Я... право не знаю, что сказать. Переписываю Вам несколько. Напишите, что Вы думаете".
   Вошли ли эти первые робкие песни в какой-нибудь том Блока? Вероятно, нет. Они были так смутны, хотя уже и самое косноязычие их - было блоковское, которое не оставляло его и после и давало ему своеобразную прелесть.
   И тема, помню, была блоковская: первые видения Прекрасной Дамы.
  

3

  
   Переезд в город, зима, дела, кажется, религиозно-философские собрания... Блок мне не встречался, хотя кто-то опять принес мне его стихи, другие, опять меня заинтересовавшие.
   Ранней весной,- еще холодновато было, камин топился, значит, в начале или середине марта,- кто-то позвонил к нам. Иду в переднюю, отворяю дверь.
   День светлый, но в передней темновато. Вижу только, что студент, незнакомый; пятно светло-серой тужурки.
   - Я пришел... нельзя ли мне записаться на билет... в пятницу в Соляном Городке Мережковский читает лекцию...
   - А как ваша фамилия?
   - Блок...
   - Вы - Блок? Так идите же ко мне, познакомимся. С билетом потом, это пустяки...
   И вот Блок сидит в моей комнате, по другую сторону камина, прямо против высоких окон. За окнами - они выходят на соборную площадь Спаса Преображения - стоит зеленый, стеклянный свет предвесенний, уже немеркнущее небо.
   Блок не кажется мне красивым. Над узким высоким лбом (все в лице и в нем самом - узкое и высокое, хотя он среднего роста) - густая шапка коричневых волос. Лицо прямое, неподвижное, такое спокойное, точно оно из дерева или из камня. Очень интересное лицо.
   Движений мало, и голос под стать: он мне кажется тоже "узким", но он при этом низкий и такой глухой, как будто идет из глубокого-глубокого колодца. Каждое слово Блок произносит медленно и с усилием, точно отрываясь от какого-то раздумья.
   Но странно. В этих медленных отрывочных словах, с усилием выжимаемых, в глухом голосе, в деревянности прямого лица, в спокойствии серых невнимательных глаз - во всем облике этого студента - есть что-то милое. Да, милое, детское,- "не страшное". Ведь "по какому-то" (как сказал бы юный Боря Бугаев) всякий новый взрослый человек - страшный; в Блоке именно этой "страшности" не было ни на капельку; потому, должно быть, что, несмотря на неподвижность, серьезность, деревянность даже, не было в нем "взрослости", той безнадежной ее стороны, которая и дает "страшность".
   Ничего этого, конечно, тогда не думалось, а просто чувствовалось.
   Не помню, о чем мы в первое это свидание говорили. Но говорили так, что уж ясно было: еще увидимся, непременно.
   Кажется, к концу визита Блока пришел Мережковский.
  

4

  
   В эти годы Блока я помню почти постоянно. На религ.-философских собраниях он как будто не бывал или случайно, может быть (там все бывали). Но он был с самого зарождения журнала "Новый путь". В этом журнале была впервые напечатана целая серия его стихов о Прекрасной Даме. Очень помогал он мне и в критической части журнала. Чуть не в каждую книжку давал какую-нибудь рецензию или статейку: о Вячеславе Иванове, о новом издании Вл. Соловьева... Стоило бы просмотреть старые журналы.
   Но и до начала "Нового пути" мы уже были так дружны, что летом 1902 года, когда он уезжал в свое Шахматово (подмосковное именьице, где он потом жил подолгу и любовно устраивал дом, сам работая), мы все время переписывались. Поздней же осенью он приехал к нам на несколько дней в Лугу.
   Дача у нас была пустынная, дни стояли, после дождливого лета, ярко-хрустальные, очень холодные.
   Мы бродим по перелеску, кругом желтое золото, алость сентябрьская, ручей журчит во мхах, и такой - даже на вид холодный, хоть и солнце в нем отражается. О чем-то говорим - может быть, о журнале, может быть, о чем-то совсем другом... вряд ли о стихах.
   Никакие мои разговоры с Блоком невозможно передать. Надо знать Блока, чтобы это стало понятно. Он, во-первых, всегда, будучи с вами, еще был где-то - я думаю, что лишь очень невнимательные люди могли этого не замечать. А во-вторых, каждое из его медленных, скупых слов казалось таким тяжелым, так оно было чем-то перегружено, что слово легкое или даже много легких слов не годились в ответ.
   Можно было, конечно, говорить "мимо" друг друга, в двух разных линиях; многие, при мне, так и говорили с Блоком,- даже о "возвышенных" вещах; но у меня, при самом простом разговоре, невольно являлся особый язык: _м_е_ж_д_у_ словами и _о_к_о_л_о_ них лежало гораздо больше, чем в самом слове и его прямом значении. Главное, важное никогда не говорилось. Считалось, что оно - "несказанно".
   Сознаюсь, иногда это "несказанное" (любимое слово Блока) меня раздражало. Являлось почти грубое желание все перевернуть, прорвать туманные покровы, привести к прямым и ясным линиям, впасть чуть не в геометрию. Притянуть "несказанное" за уши и поставить его на землю. В таком восстании была своя правда, но... не для Блока. Не для того раннего Блока, о котором говорю сейчас.
   Невозможно сказать, чтобы он не имел отношения к реальности; еще менее, что он "не умен". А между тем все называемое нами философией, логикой, метафизикой, даже религией - отскакивало от него, не прилагалось к нему. Ученик и поклонник Владимира Соловьева, Блок весь был обращен к туманно-зыбкому провидению своего учителя: к его стихам, где появляется "Она", "Дева радужных ворот". Христианство Вл. Соловьева не коснулось Блока. В то время как Вл. Соловьев, для которого христианство и служило истоком его "провидений", мог безбоязненно перепрыгивать из одного порядка в другой, мог в "Трех Встречах" - самой "несказанной" из поэм - вдруг написать, захохотав, строчку: "Володенька, да как же ты глюпа!" - Блок не умел этого. "Она" или сияла ему ровным невечерним светом, или проваливалась, вместе с ним, в бездну, где уж не до невинных улыбок над собой.
  

5

  
   Чем дальше, тем все яснее проступала для меня одна черта в Блоке,- двойная: его _т_р_а_г_и_ч_н_о_с_т_ь, во-первых, и, во-вторых, его какая-то _н_е_з_а_щ_и_щ_е_н_н_о_с_т_ь... от чего? Да от всего: от самого себя, от других людей, от жизни и от смерти.
   Но как раз в этой трагичности и незащищенности лежала и главная притягательность Блока. Немногие, конечно, понимали это, но все равно привлекались и не понимая.
   Мои внутренние восстания на блоковскую "несказанность", тяжелым облаком его обнявшую и связавшую, были инстинктивным желанием, чтобы нашел он себе какую-нибудь защиту, схватился за какое-нибудь человеческое оружие. Но для этого надо было в свое время повзрослеть. Взрослость же - не безнадежная, всеубивающая, о которой говорилось выше, но необходимая взрослость каждого человека - не приходила к Блоку. Он оставался - при редкостной глубине - за чертой "ответственности".
   Знал ли он сам об этом? Знал ли о трагичности своей и незащищенности? Вероятно, знал. Во всяком случае, чувствовал он их - и предчувствовал, что они готовят ему,- в полную силу.
  

6

  
   Блок, я думаю, и сам хотел "воплотиться". Он подходил, приникал к жизни, но когда думал, что входит в нее, соединяется с нею,- она отвечала ему гримасами.
   Я, впрочем, не знаю, как он подходил, с какими усилиями. Я пишу только о Блоке, которого видели мои собственные глаза.
   А мы с ним даже и не говорили почти никогда друг о друге - о нашей человеческой жизни. Особенно в первые годы нашей дружбы. Во всяком случае, не говорили о фактах прямо, а лишь "около" них.
   Мне была известна, конечно, общая биография Блока, то, что его родители в разводе, что он живет с матерью и отчимом, что отец его - в прибалтийском крае, а сестру, оставшуюся с отцом, Блок почти не знает. Но я не помню, когда и как мне это стало известно. Отражения фактов в блоковской душе мне были известнее самих фактов.
   Мы засиделись однажды - над корректурой или над другой какой-то работой по журналу - очень поздно. Так поздно, что белая майская ночь давно промелькнула. Солнце взошло и стояло, маленькое и бледное, уже довольно высоко. Но улицы, им облитые, были совершенно пусты: город спал, ведь была глубокая ночь.
   Я люблю эти солнечные часы ночного затишья, светлую жуть мертвого Петербурга (какое страшное в ней было предсказание!).
   Я говорю Блоку:
   - Знаете? Пойдемте гулять.
   И вот мы уже внизу, на серых, скрипящих весенней пылью плитах тротуара. Улицы прямы, прямы, тишина, где-то за забором поет петух... Мы точно одни в целом городе, в нашем, нам милом. Он кажется мертвым, но мы знаем - он только спит...
   Опять не помню, о чем мы говорили. Помню только, что нам было весело и разговор был легкий, как редко с Блоком.
   Уже возвращаясь, почти у моей двери, куда он меня проводил, я почему-то спрашиваю его:
   - А вы как думаете, вы женитесь, Александр Александрович?
   Он неожиданно быстро ответил:
   - Да. Думаю, что женюсь.
   И прибавил еще:
   - Очень думаю.
   Это все, но для меня это было так ясно, как если бы другой весь вечер говорил мне о своей вот-вот предстоящей свадьбе. На мой вопрос кому-то:
   - Вы знаете, что Блок женится?
   Ответ был очень спокойный:
   - Да, на Любочке Менделеевой. Как же, я знал ее еще девочкой, толстушка такая.
  

7

  
   В это лето мы с Блоком не переписывались. Осенью кто-то рассказал мне, что Блок, женившись, уехал в Шахматово1, что жена его какая-то удивительная прелесть, что у них в Шахматове долго гостили Боря Бугаев и Сережа Соловьев (сын Михаила и Ольги Соловьевых).
   Всю последующую зиму обстоятельства так сложились, что Блок почти не появлялся на нашем горизонте. Журнал продолжался (р.-ф. собрания были запрещены свыше), но личное горе, постигшее меня в начале зимы, приостановило мою работу2 в нем на некоторое время. У нас не бывал никто - изредка молодежь, ближайшие сотрудники журнала,- все, впрочем, друзья Блока.
   Помнится как-то, что был и он. Да, был - в первый раз после своей женитьбы. Он мне показался абсолютно таким же, ни на йоту не переменившимся. Немного мягче, но, может быть, просто мы обрадовались друг другу. Он мне принес стихи, и стихи были те же, блоковские, полные той же прелестью, говорящие о той же Прекрасной Даме.
   И разговор наш был такой же; только один у меня вырвался прямой вопрос, совсем ненужный, в сущности:
   - Не правда ли, ведь, говоря о Ней, вы никогда не думаете, не можете думать ни о какой реальной женщине?
   Он даже глаза опустил, точно стыдясь, что я могу предлагать такие вопросы:
   - Ну конечно нет, никогда.
   И мне стало стыдно. Такой опасности для Блока, и женившегося, не могло существовать. В чем я его подозреваю! Надо же было видеть, что женитьба изменила его... пожалуй, даже слишком мало.
   При прощании:
   - Вы не хотите меня познакомить с вашей женой?
   - Нет. Не хочу. Совсем не надо.
   Мне не хотелось бы касаться никого из друзей Блока: только одного его друга (и бывшего моего) - Бориса Бугаева - "Андрея Белого" - обойти молчанием невозможно.
   Он не умер. Для меня, для многих русских людей он как бы давно умер. Но это все равно. О живых или о мертвых говоришь - важно говорить правду. И о живых и о мертвых, одинаково, нельзя сказать всей _ф_а_к_т_и_ч_е_с_к_о_й_ правды. О чем-то нужно умолчать, и о худом, и о хорошем.
   Об Андрее Белом, специально, мне даже и охоты нет писать. Я возьму прежнего Борю Бугаева, каким он был в те времена, и лишь постольку, поскольку того требует история моих встреч с Блоком.
   Трудно представить себе два существа более противоположные, нежели Боря Бугаев и Блок. Их различие было до грубости ярко, кидалось в глаза; тайное сходство, нить, связывающая их, не так легко угадывалась и не очень поддавалась определению.
   С Борей Бугаевым познакомились мы приблизительно тогда же, когда и с Блоком (когда, вероятно, и Блок с ним познакомился3). И хотя Б. Бугаев жил в Москве, куда мы попадали не часто, а Блок в Петербурге, отношения наши с первым были внешне ближе, не то дружественнее, не то фамильярнее.
   Я беру Б. Бугаева в сфере Блока, а потому и не останавливаюсь на наших отношениях. Указываю лишь на разность этих двух людей. Если Борю иначе как Борей трудно было называть - Блока и в голову бы не пришло звать "Сашей".
   Серьезный, особенно-неподвижный Блок - и весь извивающийся, всегда танцующий Боря. Скупые, тяжелые, глухие слова Блока - и бесконечно льющиеся, водопадные речи Бори, с жестами, с лицом вечно меняющимся - почти до гримас: он то улыбается, то презабавно и премило хмурит брови и скашивает, глаза. Блок долго молчит, если его спросишь; потом скажет "да". Или "нет". Боря на все ответит непременно: "Да-да-да"... и тотчас унесется в пространство на крыльях тысячи слов. Блок весь твердый, точно деревянный или каменный, - Боря весь мягкий, сладкий, ласковый. У Блока и волосы темные, пышные, лежат, однако, тяжело. У Бори - они легче пуха, и желтенькие, точно у едва вылупившегося цыпленка.
   Это внешность. А вот чуть-чуть поглубже. Блок,- в нем чувствовали это и друзья и недруги,- был необыкновенно, исключительно правдив. Может быть, фактически он и лгал кому-нибудь когда-нибудь, не знаю: знаю только, что вся его материя была правдивая, от него, так сказать, несло правдой. (Кажется, мы даже раз говорили с ним об этом.) Может быть, и косноязычие его, тяжелословие, происходило отчасти благодаря этой природной правдивости. Ведь Блока, я думаю, никогда не покидало сознание, или ощущение, очень прозрачное для собеседника, - что он _н_и_ч_е_г_о_ _н_е_ _п_о_н_и_м_а_е_т. Смотрит, видит, и во всем для него, и в нем для всего - недосказанность, неконченность, темность. Очень трудно передать это мучительное чувство. Смотрит и не видит, потому что вот того не понимает, чего, кажется, не понимать и значит _н_и_ч_е_г_о_ _н_е_ _п_о_н_и_м_а_т_ь.
   Когда это постоянное состояние Блока выступало особенно резко, мне думалось: а вдруг и все "ничего не понимают" и редкостность Блока лишь в том, что он с непрерывностью чувствует, что ничего "не понимает", а все другие - не чувствуют?
   Во всяком случае, с Борей такие мысли в голову не приходили. Он говорил слишком много, слишком остро, оригинально, глубоко, затейно, подчас прямо блестяще. О, не только понимает - он даже переперепонял... все. Говорю это без малейшей улыбки. Я не отказываюсь от одной своей заметки в "Речи" - она называлась, кажется, "Белая Стрела". Б. Бугаев не гений, гением быть и не мог, а какие-то искры гениальности в нем зажигались, стрелы гениальности, неизвестно откуда летящие, куда уходящие, в него попадали. Но он всегда оставался их пассивным объектом.
   Это не мешало ему самому быть, в противоположность правдивому Блоку, исключительно неправдивым. И что всего удивительнее - он оставался при том искренним. Но опять чувствовалась иная материя, разная природа. Блок по существу был _в_е_р_е_н. "Ты, Петр, камень"... А уж если не верен - так срывается с грохотом в такие тартарары, что и костей не соберешь. Срываться, однако, должен - ведь "ничего не понимает"...
   Боря Бугаев, - весь легкий, легкий, как пух собственных волос в юности, - он, танцуя, перелетит, кажется, всякие "тарары". Ему точно предназначено их перелетать, над ними танцевать - туда, сюда... направо, налево... вверх, вниз...
   Боря Бугаев - воплощенная неверность. Такова его природа.
  

9

  
   Что же связывало эти два, столь различные, существа? Какая была между ними схожесть?
   Она была. Опять не коснусь "искусства", того, что оба они - поэты, писатели. Я говорю не о литературе, только о людях и о их душах, еще вернее - о их образах.
   Прежде всего, они, Блок и Бугаев, люди одного и того же поколения (может быть, "полупоколения"), оба неисцелимо "невзрослые". В человеке зрелом, если он человек не безнадежно плоский, остается, конечно, что-то от ребенка. Но Блок и Бугаев - это совсем не то. Они оба не имели зрелости, и, чем больше времени проходило, тем яснее было, что они ее и не достигнут. Не разрушали впечатления невзрослости ни серьезность Блока, ни громадная эрудиция Бугаева. Это все было вместо зрелости, но отнюдь не она сама.
   Стороны _ч_и_с_т_о_ детские у них были у обоих, но разные: из Блока смотрел ребенок задумчивый, упрямый, испуганный, очутившийся один в незнакомом месте; в Боре сидел баловень, фантаст, капризник, беззаконник, то наивный, то наивничающий.
   Блок мало знал свою детскость; Боря знал отлично и подчеркивал ее, играл ею.
   Оба они, хотя несколько по-разному, были безвольны. Над обоими властвовал рок. Но если в Блоке чувствовался трагизм - Боря был драматичен и, в худшем случае, мелодраматичен.
   На взгляд грубый, сторонний, и Блок, и Бугаев казались, скажем прямо, людьми "ненормальными". И с той же грубостью толпа извиняла им "ненормальность" за их "талант", за то, что они "поэты". Тут все, конечно, с начала до конца - оскорбительно. И признание "ненормальности", и прощение за "поэзию". Что требовать с внешних? Беда в том, что этот взгляд незаметно воспринимался самими поэтами и писателями данного поколения, многими и многими (я не говорю тут собственно о Блоке и Бугаеве). Понемногу сами "служители искусства" привыкли оправдывать и безволие, и невзрослость свою - именно причастностью к "искусству". Не видели, что отходят от жизни, становятся просто забавниками, развлекателями толпы, все им за это снисходительно позволяющей...
   Впрочем, я отвлекаюсь. Вернемся к рассказу.
   Весной 1904 года мы ездили за границу. Останавливались в Москве (мы тогда были в Ясной Поляне), конечно, видели Бугаева, хотя особенно точно я этого свидания не помню. Знаю лишь, что с Блоком в то время Бугаев уже был очень близок (а равно и молодой С. Соловьев).
   Началом их близости было, помимо прочего, конечно, и то, что Бугаев считал себя не меньшим последователем Влад. Соловьева, чем Блок. Чуждый всякой философии и метафизики, Блок был чужд, как упомянуто выше, и подосновы В. Соловьева - христианства. Он принимал его в "несказанном". Напротив, Бугаев только и говорил что о христианстве, с христианами преимущественно. К метафизике и философии он имел большое пристрастие, хотя я не думаю, чтобы с Блоком он развивал свои философские теории. Надо сказать правду: Бугаев умел находить с каждым его язык и его тему.
   Мы были с ним уже так хороши, что условились: Боря в Петербурге, куда он вознамерился приезжать часто, останавливается у нас.
   Общие события лета и осени 1904 года памятны всем; убийство Плеве, "весна" Святополка-Мирского4 - банкеты... У нас были свои частные события: привлечение в журнал "Новый путь" так называемых "идеалистов" (Булгакова, Бердяева и др.).
   Я не пишу воспоминаний этого времени, а потому скажу вскользь: "Новый путь", по многим причинам разнообразного характера, мы решили 1904 годом закончить, и, конечно, желательнее было его кому-нибудь передать. Одна из причин была та, что мы хотели уехать года на три за границу. Срока отъезда мы, впрочем, не назначали, и, если б удалось, привлечением новых людей к журналу, перестроить его так, как того требовало время (не изменяя, однако, его основ), мы рады были бы его продолжать. Короче и яснее - "Новый путь", журнал религиозный, был слишком индивидуалистичен: ему недоставало струи общественной. "Идеализм" группы Булгакова - Бердяева был тем мостом, по которому эта группа вчерашних чистых общественников (эс-деков) переходила к религии - может быть, сама еще того не зная... (Будущее показало, что мы угадали верно,- в общем. Всем известно, как далеко, в последующие годы, ушли в сторону религии Булгаков и Бердяев и как скоро мосты за ними были сожжены.)
   Надежды наши оправдались не вполне. Идеалисты вошли в "Новый путь", но при самом соединении было ясно, что для совместной работы еще не настал момент: они - еще слишком "эс-деки", мы - еще слишком индивидуалисты.
   И, фактически, уже к концу года журнал был передан им, с тем чтобы далее он, переименовавшись в "Вопросы жизни", продолжался без нашего участия. Естественно, изменялся и состав сотрудников. Это было решено полюбовно, хотя не могу не сказать, что у нас было больше доброй воли к соединению и уступкам. Но привычное недоверие чистых общественников к людям искусства, да еще с уклоном к христианству (не привычно ли "религия-реакция"?), не удивило нас и в "идеалистах".
   Секретарь журнала, Чулков оставался секретарем и в "Вопросах жизни". Он уже и при конце "Нов. пути" перешел всецело на сторону новой группы. С ним и с Булгаковым у меня было - в декабре, кажется,- единственное журнальное столкновение, очень характерное для наших взаимоотношений и показательное для тогдашнего положения Блока. Ибо оно вышло как раз из-за моей статьи о Блоке, первой, кажется. Она была, конечно, о его стихах. И вот Чулков и Булгаков дали мне понять, что тема недостаточно общественна, а Блок недостаточно замечателен, и статейка моя, при новом облике журнала, не может пойти. Признаюсь, эта нелепость меня тогда раздосадовала, и правдами и неправдами заметку удалось напечатать. Все-таки это был еще "Новый путь"! В "Вопросы жизни" мы больше ни с чем не ходили, конечно, хотя до конца оставались со всеми его участниками в самых дружеских отношениях, с Бердяевым в особенности.
   Но не показательно ли это приключение с первой моей статьей о Блоке, чуть ли не одной из первых о нем вообще? Он писал четыре года. А в журналистике был так неизвестен, что и говорить о нем не считалось нужным!
   Со всеми памятными датами тех времен у меня больше связывается образ Бугаева, чем Блока. Связывается внешне, ибо по странной случайности Боря, который стал часто ездить в Петербург и останавливался у нас, являлся непременно в какой-нибудь знаменательный день. Было ли это 9 января или 17 октября, или еще что-нибудь вроде (в самый последний раз, увы, тоже случилось 1-2-3 марта 1917 г.) - помню обязательно тут же гибкую фигуру Бори, изумленно-косящие голубые глаза, слышу его своеобразные речи, меткие и детские словечки... Боря все видел, везде был, все понял - по-своему, конечно, и в его восторженность вплетается ирония.
   Наезжая в Петербург, Боря постоянно бывал у Блока. Рассказывал ли мне он о Блоке? Вероятно. Однако я не помню, чтоб он говорил мне о том, как отражаются на Блоке события. Раз он мне прочел (или показал) новое стихотворение Блока, где рифмовалось "ниц" и "царицу". Стихотворение было хорошее, но рифма меня не очаровала.
   - Вам нравится, Боря, это "цариц-у"?
   Он неистово захохотал, подпрыгнул, чуть ли в ладоши не захлопал:
   - Да, да, это именно у-у-у! Как тут нравиться, когда цариц-У-у-у!
   Вот в таких пустяках являлся тогда Блок между нами.
  

11

  
   Зима 1905-1906 года - последняя зима перед нашим отъездом за границу надолго - памятна мне, в конце, частыми свиданиями уже не с Блоком только, но с ним и с его женой. Как случилось наше знакомство - не знаю, но помню часто их всех троих у нас (Боря опять приехал в Москву), даже ярче всего помню эту красивую, статную, крупную женщину, прелестную тем играющим светом, которым она тогда светилась.
   В феврале мы уехали, расставшись со всеми очень дружески, даже нежно.
   Но по каким-то причинам, неуловимым - и понятным, ни с кем из них, даже с Борей, у меня переписки не было. Так, точно оборвалось.
  

12

  
   Со сведениями о России много, конечно, приходило к нам и вестей о Блоке. С одной стороны - о его общественных выступлениях, участии в газете А. Тырковой 5, очень недолгом, правда, и окончившемся как-то неожиданно. С другой - известия о внезапной его чуть не славе в буйно завившейся после революции литературной среде - театр Комиссаржевской, Балаганчик...
   Но все это смутно, из вторых, третьих рук.
   И только однажды, на несколько месяцев, Блок выступил из тумана. По крайней мере, имя его стало у нас постоянно повторяться.
   Кто-то позвонил к нам, днем.
   "Monsieur"... не понимаю имени. Выхожу в переднюю. Там стоит, прислонившись к стене, в немецкой черной пелерине,- и в самом несчастном виде,- Боря Бугаев.
   Явление весьма неожиданное в нашей парижской квартире.
   Оказалось, что Боря уже давно странствует за границей. Не понять было сразу, как, что, зачем, почему. Шатался - именно шатался - по Германии. Вывез оттуда гетры, пелерину и трубку. Теперь приехал в Париж. Вид имел не улыбающийся, растерянный. Сказал, однако, что намерен остаться в Париже на неопределенное время.
   И остался. Жить в нашей, парижской квартире было негде, и он поселился недалеко, в маленьком пансиончике,- мы видались, конечно, всякий день.
   Скажу в скобках, что в этом пансиончике он ежедневно завтракал... с Жоресом! И в конце концов они познакомились, даже вели постоянные долгие разговоры. Боже мой, о чем? Но воистину не было человека, с которым не умел бы вести долгих разговоров Боря Бугаев!
  

13

  
   Об этих месяцах с Борей в Париже, о наших прогулках по городу и беседах не стоило бы здесь говорить, если бы темой этих бесед не был, почти постоянно, Блок.
   Мой интерес к Блоку, в сущности, не ослабевал никогда. Мне было приятно как бы вызывать его присутствие (человек, о котором думаешь или говоришь, всегда немного присутствует). То, что Боря, вчерашний страстный друг Блока, был сегодня его таким же страстным врагом, не имело никакого значения.
   Да, никакого, хотя я, может быть, не сумею объяснить почему. Надо знать Борю Бугаева, чтобы видеть, до какой степени легки повороты его души. Сама вертится; и это его душа вертится, туда-сюда, совсем неожиданно,- а ведь Блок тут ни при чем. Блок остается, как был, неизменяемым.
   Надо знать Борю Бугаева, понимать его, чтобы не обращать никакого внимания на его отношение к человеку в данную минуту. Вот он говорит, что любит кого-нибудь; с блеском и проникновением рисует он образ этого человека; а я уже знаю, что завтра он его же будет ненавидеть до кровомщения, до желания убить... или написать на него пасквиль; с блеском нарисует его образ темными красками... Какое же это имеет значение, если, конечно, думать не о Бугаеве, а о том, на кого направлены стрелы его любви или ненависти?
   Как бы то ни было, эти месяцы мы прожили, благодаря Бугаеву, в атмосфере Блока. И хотя отношение мое к Бугаеву самое было доброе, на мне нет участия греха в мгновенной перемене его к Блоку. Боря ведь и мой был "друг"... такой же всегда потенциально-предательский. Он - Боря Бугаев.
   А Блок, сделавшись более понятным со всех сторон, сделался мне ближе. Опять думалось: какие разные люди эти два "друга", два русских поэта, оба одного и того же поколения и, может быть, связанные одной и той же - неизвестной - судьбой...
  

14

  
   Снова Петербург. Та же комната, та же лампа на столике, отделяющем мою кушетку от кресла, где сидит тот же Блок.
   Как будто и не было этих годов... Нет, нет, как будто прошло не три года, а три десятилетия.
   Лишь понемногу я нахожу в Блоке старое, неизменное, неизменяемое. По внешности он изменился мало. Но при первых встречах чувствовалось, что мы еще идем друг к другу издалека, еще не совсем узнаем друг друга. Кое-что забылось. Многое не знается. Мы жили - разным.
   Скоро вспомнилась инстинктивная необходимость говорить с Блоком особым языком - _о_к_о_л_о_ слов. Тут неизменность. Стал ли Блок "взрослым"? У него есть как будто новые выражения и суждения - "общие"... Нет, и это лишь внешность. Так же мучительно-задумчивы и медленны его речи. А каменное лицо этого ныне такого известного и любимого поэта еще каменнее; на нем печать удивленного, недоброго утомления. И одиночества, не смиренного, но и не буйного,- только трагичного.
   Впрочем, порою что-то в нем новое настойчиво горело и волновалось, хотело вырваться в слова - и не могло, и тогда глаза его делались недоуменно, по-детски, огорченными.
   Блок читает мне свою драму, самую - до сих пор! - неизвестную вещь из своих произведений. (Не помню ее ни в печати, ни на сцене.) По тогдашнему моему впечатлению - она очень хороша, несмотря на неровность, условность, порою дикость. Его позднейшая пьеса, "Роза и Крест",- какая сравнительно слабая и узкая!
   Эта - в прозе. Заглавия не помню,- мы, говоря о ней, называли ее "Фаиной", по имени героини. Блок читает, как говорит: глухо, однотонно. И это дает своеобразную силу его чтению.
   Очень "блоковская вещь". Чем дальше слушаю, тем ярче вспоминаю прежнего, юного, вечного Блока. Фаина? Вовсе не Фаина, а все та же Прекрасная Дама, Она, Дева радужных ворот, никогда - земная женщина.
  
   Ты в поля отошла без возврата,
   Да святится Имя твое...
  
   Нет, не без возврата...
  
   ...года проходят мимо.
   Предчувствую: изменишь облик Ты.
  
   Я говорю невольно:
   - Александр Александрович. Но ведь это же не Фаина. Ведь это опять Она.
   - Да.
   Еще несколько страниц, конец, и я опять говорю, изумленно и уверенно:
   - И ведь Она, Прекрасная Дама, ведь Она - Россия!
   И опять он отвечает так же просто:
   - Да. Россия... Может быть, Россия. Да.
   Вот это и было в нем, в Блоке, новое, по-своему глубоко и мучительно оформившееся, или полуоформившееся. Налетная послереволюционная "общественность" на нем не держалась. В разговорах за столом, при других, он произносил какие-то слова, "как все", и, однако, не был "как все", и с нашими тогдашними настроениями, довольно крайними, совсем не гармонировал.
   Наедине с ним становилось понятней: он свое, для себя вырастил в душе. Свою Россию,- и ее полюбил, и любовь свою полюбил - "несказанную".
  

15

  
   Блок был нездоров. Мы поехали к нему как-то вечером в маленькую его квартирку на Галерной.
   Сжато, уютно, просто; много книг. Сам Блок дома сжатый и простой. Л. Д., жена его, очень изменилась. Такая же красивая, крупная,- слишком крупная для маленьких комнат, маленького чайного стола,- все-таки была не та. В ней погас играющий свет, а от него шла ее главная прелесть.
   Мы знали, что за эти годы она увлеклась театром, много работала, ездила по России с частной труппой. Но, повторяю, не это ее изменяло, да и каботинка в ней, такой спокойной, не чувствовалась. В ней и свет был, но другой, не тот, не прежний, и очень вся она была иная.
   Помнилась и она, однако, такой, как была перед отъездом нашим, и хотелось с ними обоими найти хоть какую-нибудь жизненную или общественную связь. Надо сказать, что за время нашего отсутствия в Петербурге создалось (из остатков прежних религ.-философских собраний) целое Р.-ф. общество, официально разрешенное. Мы в нем принимали, конечно, участие, это был как раз "сезон о Боге", когда начались наши столкновения с эсдеками (эсдеки и выдумали нелепое разделение на "богостроителей" и "богоискателей"). Но Общество, многолюдное и чисто интеллигентское, не удовлетворяло нас. И мы вздумали создать секцию, нечто более интимное, но в то же время и более широкое по задачам. Чтобы обойти цензуру, назвали секцию секцией "по изучению истории религий". Непременно хотелось привлечь в эту секцию обоих Блоков. Блок несколько раз приходил к нам, когда создавалась секция, был чуть ли не одним из ее "учредителей".
   Однако, после нескольких заседаний, и он, и жена его - исчезли. Да так, что и к нам Блок перестал ходить.
   Встречаю где-то Л. Д-ну.
   - Отчего вас не видно на Гагаринской? (Там собиралась секция.) Надоело? Заняты?
   Ответ получаю наивно-прямой, который сам Блок не дал бы, конечно: на Гагаринской говорят о том, что... должно быть "н_е_с_к_а_з_а_н_н_о".
   В наивном ответе была тень безнадежной правды; и мы поняли, что ни в каких "секциях", даже самых совершенных, Блок бывать не будет и бывать не может.
  

16

  
   В эти годы, такие внешне шумные, порою суетливые, такие внутренне трудные, тяжелые и сосредоточенные, я помню Блока все время около нас, но не с нами; не в нашей жизни - а близ нее. У меня была потребность видеть его; очевидно, была она и у него,- он приходил часто. Но всегда один и тогда, когда мы бывали одни. Приходил надолго; мы засиживались с ним - иногда и наедине - до поздней ночи. Читал мне свое или просто говорили... о чем? Не о стихах, не о людях, не о нем,- а то, пожалуй, и о стихах, и о людях, и о нем, в особом аспекте, как Эber die letzten Dinge - как "о самых важных, последних вещах" - около них, разумеется.
   Нам, конечно, известно было то, что говорили о Блоке: говорили, что он "кутит"... нет, что он пьет, уходя один, пропадая по целым ночам... Удивлялись: один! Точно это было удивительно. Неудивительно; а если важно - то не само по себе, а вот то, что тут опять и блоковское одиночество, трагичность - и "незащищенность"... от рока, от трагедии?
   Между нами разговора об этом не было. Да и зачем? Были его стихи.
   Еще менее, чем о нем, говорили мы обо мне. Никогда, кажется, слова не сказали. Раз он пришел - на столе лежала рукопись второй книжки моих стихов, приготовленная к печати. Блок стал смотреть ее очень внимательно (хотя все стихи он уже знал давно).
   Я говорю:
   - Хотите, А. А.? Выберите, какие вам больше нравятся, я вам их посвящу.
   - Можно? Очень хочу.
   Долго сидел за столом. Выбрал несколько одно за другим. Выбрал хорошие или плохие - не знаю, во всяком случае, те, которые мне были дороже других.
  

17

   А вот полоса, когда я помню Блока простого, человечного; с небывало светлым лицом. Вообще - не помню его улыбки; если и была - то скользящая, незаметная. А в этот период помню именно улыбку, озабоченную и нежную. И голос точно другой, теплее.
   Это было, когда он ждал своего ребенка, а больше всего - в первые дни после его рождения.
   Случилось, и довольно неожиданно (ведь мы реальной жизнью мало были связаны), что в эти серьезные для Блока дни мы его постоянно видели, он все время приходил. Не знаю, кто о жене его заботился и были ли там чьи-нибудь понимающие заботы (говорил кто-то после, что не было). Мы едва мельком слышали, что она ожидает ребенка. Раз Блок пришел и рассказал, что ей вдруг стало дурно и он отвез ее в лечебницу. "И что же?" - спрашиваем. "Ничего, ей теперь лучше".
   День за день; наступили необыкновенно трудные роды. Почему-то я помню ночные телефоны Блока из лечебницы. Наконец однажды, поздно, известие: родился мальчик.
   Почти все последующие дни Блок сидел у нас вот с этим светлым лицом, с улыбкой. Ребенок был слаб, отравлен, но Блок не верил, что он умрет: "он такой большой". Выбрал имя ему - Дмитрий, в честь Менделеева.
   У нас в столовой, за чаем, Блок молчит, смотрит не по-своему, светло - и рассеянно.
   - О чем вы думаете?
   - Да вот... Как его теперь... Митьку... воспитывать?..
   Митька этот бедный умер на восьмой или на десятый день.
   Блок подробно, прилежно рассказывал, объяснял, почему он не мог жить, должен был умереть. Просто очень рассказывал, но лицо у него было растерянное, не верящее, потемневшее сразу, испуганно-изумленное.
   Еще пришел несколько раз, потом пропал.
   Уже спустя долгое время, когда Л. Д. совсем поправилась, они приехали к нам оба, прощаться: уезжают за границу. "Решили немножко отдохнуть, другие места повидать..."
   У обоих лица были угасшие, и визит был ненужный, серый. Все казалось ненужным. Погасла какая-то надежда. Захлопнулась едва приоткрывшаяся дверь.
  

18

  
   Может быть, кто-нибудь удивится, не поймет меня: какая надежда

Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
Просмотров: 298 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа