Главная » Книги

Короленко Владимир Галактионович - Софрон Иванович, Страница 3

Короленко Владимир Галактионович - Софрон Иванович


1 2 3

со своим начальником и мужем.
   Я более не подходил к ним и только издали следил за этой группой у газового рожка. И мне казалось, что на нашем пловучем мире - это еще особый мирок, не имеющий ничего общего с остальным населением, но связанный таинственными узами какого-то особого родства...
   "Кто же, в самом деле, этот мой соотечественник?" - думал я, засыпая на своей колеблющейся койке под мерный плеск океанской волны...
   На десятый день над океаном в юго-восточной стороне показалась тонкая игла маяка... На пароходе все пришло в движение, и на палубе появилась даже Евгения Семеновна. За весь путь это случалось только раза три,- все остальное время она страдала у себя в каюте... И когда она бывала на палубе, Софрон Иванович, как всегда, обращал на нее мало внимания. Я старался оказывать ей мелкие услуги, которые она принимала с обычным видом печали и какого-то затаенного неудовольствия... Один раз, сидя в ясный день рядом с ее лонгшезом, я старался развлечь ее разговором и, между прочим, осторожно, в шутливом тоне, рассказал о пари, которое американец заключил относительно профессии ее мужа, и о том, что, по его мнению, Софрон Иванович должен быть знаменитостью своей страны.
   На ее истомленном лице при этом проступил признак румянца.
   - Правда? - сказала она с какой-то застенчивой радостью, и потом, с приливом удивившей меня откровенности, она сжала мою руку и сказала, разыскивая глазами высокую фигуру мужа:- О, вы его еще не знаете... конечно. Но... вот вы увидите, увидите скоро...
   И мне показалось, что на этот раз теория Софрона Ивановича еще раз восторжествовала. В глазах бедной женщины засветилась какая-то энергия, победившая ее расслабленность и утомление. Пароход попрежнему качался, и белые гребни волн мчались мимо с головокружительным однообразием, но она как будто не чувствовала качки. Зрачки ее черных глаз расширились, жадно вглядываясь в выраставшую на горизонте полоску Нового Света. И в этих глазах, несомненно, светилась вера.
   На следующий день наш пароход подтягивался к бухте Нью-Йорка. Первыми вошли к нам таможенный чиновник Соединенных Штатов, доктор и два очень юрких джентльмена с записными книжками в руках. Один из них быстро направился к семье Бусов, стоявших у борта. Адъютант Генри Бус был в форменном мундире с позументами, а прелестное лицо капитана Лилиан Бус выглядывало из безобразного капора, на лентах которого виднелась надпись: Army of Salvation {Армия Спасения (англ.).}. Такой же капор был на бонне-денщике... Очевидно, все они вступали в отправление своих обязанностей, так как на плоту у ближайшей пристани виднелась кучка людей, махавших какими-то флагами и привлекавших общее внимание шумными криками, визгом и свистом... Мистер Бус кланялся, улыбаясь и небрежно отвечая на расспросы репортера. Армия Спасения вообще не в особенно хороших отношениях с прессой и сама заботится о рекламе.
   Другой репортер остановился на палубе, окинул ее быстрым, пытливым взглядом и решительно направился туда, где над толпой пассажиров виднелась выразительная фигура Софрона Ивановича. Через некоторое время карандаш молодого американца быстро забегал по листкам записной книжки, жадно улавливая сведения, которые Софрон Иванович с великолепным видом полуюмористического снисхождения кидал ему с высоты своего монументального роста.
   Я подошел к Евгении Семеновне, которая стояла около чемоданов, взволнованная видом Нового Света... Мне хотелось попрощаться с нею и спросить, где они думают остановиться, и не пожелают ли они встретиться со мною в этой чужой стране.
   - Ах, но ведь я этого не знаю,- сказала она, сконфуженно улыбаясь.- Я спросила бы у Софрона Ивановича, но... вы видите - он теперь занят...
   В ее голосе слышалась какая-то осторожная почтительность, и, покраснев еще гуще, она прибавила:
   - Ведь это репортер, не правда ли? И почему он сразу подошел к Софрону Ивановичу?.. Я думаю, это хорошее предзнаменование?..
   Я не знал, какое предзнаменование связано с фигурой газетного репортера, и сказал только:
   - Софрон Иванович вообще имеет дар привлекать общее внимание...
   - Да? Правда? И вы это заметили... Он принципиальный враг всякой рекламы, но... о, если бы вы только знали... Боже мой... Здесь такая толпа... Прямо страшно... И все-таки - ведь вот этот господин прямо подошел к Софрону Ивановичу...
   Мне пришлось сойти вниз за своими вещами, и когда я опять поднялся на палубу,- трап был спущен, пассажиры сходили на пристань. На том месте, где еще недавно стоял Софрон Иванович, оставался только репортер, поспешно дописывавший что-то в записной книжке, и около него несколько джентльменов, завсегдатаев smoking room'a, которые с любопытством расспрашивали его о добытых от Софрона Ивановича сведениях. Газетный джентльмен ничего не ответил, поспешно сунул книжку в боковой карман и смешался с толпой.
   Впереди, в людском потоке, переливавшемся с парохода на пристань, я заметил седую голову Софрона Ивановича. Но когда, получив свой багаж, я вышел из пристанского сарая на улицу Нью-Йорка,- ни Софрона Ивановича, ни его спутницы уже не было. Передо мной катился, переливаясь, новый океан,- состоявший из тысяч чужих, незнакомых людей. Сердце сжалось у меня опять безотчетной тоской одинокого путешественника, а в памяти, среди новых впечатлений, долго еще стояло бледное лицо Евгении Семеновны и ее выразительные глаза, в которых виднелись и испуг, и надежда, и какой-то наивный вопрос...
   На следующий день, купив большую нью-йоркскую газету, я нашел в ее хронике заметку о прибытии парохода "Урания". В заметке сообщалось об общем количестве привезенного груза, о цене его по страховым полисам, о числе пассажиров, большинство которых привлечено, разумеется, великим праздником промышленности, на который Америка не в первый уже раз созывает все человечество. Среди международного состава прибывших с "Уранией" леди и джентльменов репортеры газеты могут отметить на этот раз одного английского пэра, двух депутатов парламента, сына одного итальянского политического деятеля, банкира, мистера Смита, хорошо известного Нью-Йорку... Кроме этой аристократии, родовой и денежной, обращают на себя внимание мистер Генри Бус с женой. Как известно, старый генерал Бус, автор знаменитой книги, переносит свою деятельность на материк Нового Света, где им открыто несколько факторий. Представители нью-йоркского отдела Армии встретили с шумным торжеством одного из своих видных начальников. Но, быть может, самым замечательным пассажиром "Урании" на этот раз следует считать мистера Tcherevanoff'a, русского джентльмена и гениального изобретателя, который привез в дар величайшей стране Нового Света одно из последних своих изобретений, долженствующее, по его словам, совершить переворот не только в технике, но и в области международных и даже социальных отношений. Мистер Tcherevanoff отказался сообщить нашему сотруднику основную идею изобретения, представляющую, по его словам, комбинацию разнородных факторов из самых разнообразных сфер, которую он предложит вниманию всего человечества на великой выставке в Чикаго... Наш сотрудник может лишь засвидетельствовать, что он редко испытывал впечатление, хоть отдаленно приближающееся к тому обаянию, какое производит фигура и манеры знаменитого русского изобретателя... Мистер Череванов переступил уже пределы зрелого возраста, и его голова бела, как снега его великой родины. Но лицо юношески свежо, а глаза горят молодым вдохновением.
   "Мистер Tcherevanoff прибыл в Америку в сопровождении своей дочери, молодой леди, всюду сопровождающей своего знаменитого отца..." - так кончалась заметка, которой Новый Свет приветствовал нашего соотечественника в день его прибытия...
  

X

  
   Семьдесят поездов приходило ежедневно к великому городу Чикаго. Семьдесят поездов мчалось по извилистой и запутанной, точно паутина, железной сети на берегу Онтарио к огромному вокзалу, где каждый поезд выкидывал новую массу пассажиров, проходивших через вокзал и тотчас вливавшихся в огромный человеческий океан, грохотавший на улицах выставочного города...
   Было что-то подавляющее в размерах этого необыкновенного человеческого сборища. По улицам, окаймленным десяти- и двенадцатиэтажными домами, один за другим мчались поезда электрических трамваев, которые при каждой остановке брались положительно с бою. Люди тесно сбивались в проходах, стояли на площадках, висели на боковых ступеньках. Кондуктора с трудом, но без ропота, пробивались через эту густую массу, стуча механическими счетчиками... А в стороне, на высокой насыпи, с грохотом мчались железнодорожные вагоны, также набитые битком, и каждый поезд выкидывал у выставочной ограды новые толпы людей, которые присоединялись к прежним, а за ними мчались новые и новые струи этого неисчислимого потока...
   Первые дни я чувствовал себя подавленным и как бы уничтоженным. Однажды мне пришлось бросить письмо в почтовый ящик около выставки. Подойдя к ящику, я увидел, что он совершенно переполнен. Письма грудой лежали на земле у столба, на тротуаре, под стенами домов. Я остановился в нерешительности: что значит моя записочка в этой поражающей груде, и кому дело до того, что в нее я вложил кусочек своей души... И неужели она не затеряется в этом бумажном потоке, кинутом на улицу, и кто-то подымет ее и озаботится узнать, кому она назначена и куда ее следует направить?.. И близкие мне люди все-таки прочтут набросанные мною строки и узнают, что я еще жив среди этого грохочущего людского водопада... Порой мне казалось, что это не может кончиться добром и что в городе Чикаго на берегу Онтарио должна произойти небывалая, грандиозная катастрофа: весь этот океан людей придет в чисто стихийное движение, отдельные струи потеряют свои русла, поезда с грохотом устремятся на поезда, и повторится новое вавилонское столпотворение...
   Но через некоторое время это ощущение начало проходить. На четвертый день моего пребывания в Чикаго я ехал в электрическом поезде по направлению от центра города к выставке. Была середина дня, когда собственно выставочное движение несколько стихало, но поезда шли так же часто, заполненные пассажирами. Рядом со мной на скамеечке сидела маленькая девочка, лет пяти. Она была одета в светленькое, довольно бедное платье и держала в руках букетик...
   На каждой остановке публика выходила, садились новые пассажиры, и поезд мчался далее, а девочка все сидела на своем месте, с букетиком цветов, и для меня стало очевидно, что с нею никого из взрослых не было.
   Публика тоже заинтересовалась оригинальной пассажиркой, и ее стали расспрашивать; девочка охотно отвечала. Оказалось, что она была в гостях у тетки, которая посадила ее в вагон, заплатив за проезд, и доверчиво оставила ее на волю этого людского потока...
   В одном месте, где дома стали уже значительно ниже, а улицы шире, к девочке подошел кондуктор, спросил ее о чем-то, потом взял на руки, пронес через улицу и поставил на панель. Тут он опять спросил ее о чем-то. Она кивнула головкой, указала на какой-то дом и уверенно пошла по панели через площадку.
   Кондуктор вернулся к вагону, но еще некоторое время и он, и все пассажиры следили за ситцевым платьем, точно букетик полевых цветов мелькавшим на улице. А между тем, сзади уже подходили к разъездам другие поезда, которые вынуждены были останавливаться и ждать в свою очередь. И я невольно представил себе, что из-за этого маленького создания остановилось теперь движение десятков тысяч людей от одного края огромного города до другого.
   И никто не сказал ни слова, пока всем не стало ясно, что девочка в ситцевом платье не сбилась с дороги и уверенно направляется к дому, откуда ей навстречу идет женщина. Тогда кондуктор дал сигнал, наш вагон дрогнул, и по всей линии, перерезавшей из конца в конец "всемирный город", опять задвигались вагоны с сотней тысяч торопящихся людей...
   Эта маленькая картинка произвела на меня удивительно трогательное и глубокое впечатление. Я понял, что стихия, так грандиозно волнующаяся вокруг меня,- действительно разумна и что каждый ее атом может двигаться в ней самостоятельно и свободно, не боясь ее стихийной громадности...
   И по мере того, как я вглядывался в этот кажущийся хаос,- передо мной выяснялись его главные течения и их порядок. И я убедился, что ориентироваться в нем далеко не так уж трудно и что личность теряется здесь гораздо меньше, чем в любой нашей толпе...
   Это, между прочим, дало мне надежду, что я еще встречусь и с Софроном Ивановичем. И действительно, вскоре он опять всплыл передо мною на поверхности этого смятенного людского океана...
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   После повести "Без языка", появившейся в печати в начале 1895 года, Короленко долго не возвращался к американским темам. Только в 1902 году, перерабатывая "Без языка" для отдельного издания, Короленко вновь обратился к своим записям, связанным с поездкой в Чикаго. С этого времени писатель начал работать над рассказом "Софрон Иванович". Наличие большого количества вариантов этого незаконченного рассказа (около двадцати), записи размышлений Короленко в дневнике 1893 года, совпадающие во многом со словами Софрона Ивановича, говорят о том, что тема рассказа глубоко занимала писателя.
   Внешним поводом для создания образа Софрона Ивановича, как можно предполагать по записям в памятной книжке писателя, могла быть встреча в Америке с неким Д. Н. Ч - ко - "большим чудаком", как его называет Короленко. Это был изобретатель воздухоплавательной машины, ярый пропагандист международного языка - волапюка. И машина, и волапюк должны были быть, по его мнению, средствами объединения человечества, создания "всемирного мира".
   Рассказ "Софрон Иванович" впервые был напечатан в XVIII томе посмертного собрания сочинений В. Г. Короленко, Госиздат Украины, 1923. В настоящем собрании рассказ печатается по тексту этого издания.
  
   Стр. 438. Торвальдсен Бертель (1770-1844) - знаменитый датский скульптор, создатель, в числе прочих скульптур, памятников Байрону, Гутенбергу, Копернику и др.
   Стр. 440. Было это в 1894 году - здесь ошибка автора - чикагская выставка была в 1893 году.
   Брандес Георг (1842-1927) - известный датский критик и историк литературы. Очерки Брандеса, посвященные русским писателям (Пушкину, Тургеневу, Герцену, Чернышевскому, Толстому, Достоевскому, Горькому и др.), способствовали расширению влияния русской литературы на западноевропейскую.
   Стр. 447. Валькирии - в скандинавской мифологии - воинственные девы-богини, которые помогали героям в битвах и уносили души убитых воинов в Валгаллу, где их ожидали всякие радости.
   Ванты (голланд.) - тросы, которыми укрепляются мачты на судах.
   Стр. 448. Брекватер (англ.) - волнолом, каменная плотина для защиты гавани от волн.
   Стр. 459. Компрачикосы (исп.) - люди, похищавшие детей и уродовавшие их для продажи в качестве шутов.
   Стр. 467 ...в 1894 году - ошибка: в 1893 году.
   Гладстон Вильям Эварт (1809-1898) - крупный английский политический деятель, вождь либеральной буржуазии. В связи с отклонением в 1894 году палатой лордов биля о самоуправлении Ирландии вынужден был уйти с поста премьера) и лидерства в либеральной партии.
   Веллингтон Артур (1769-1852) - английский полководец и политический деятель. В 1815 году при содействии Блюхера одержал победу над Наполеоном при Ватерлоо.
   Стр. 470. ...прославленного Диккенсом мистера Уэллера старшего - персонажа романа Чарльза Диккенса "Записки Пиквикского клуба".
   Стр. 475. Посейдон - в древнегреческой мифологии - бог морей.
   Стр. 479. Армия Спасения - религиозно-филантропическая, ханжеская реакционная организация, основанная в 1865 году в Лондоне. Члены организации делятся на "солдат", "офицеров", "генералов", подражая строю армии. "Армия Спасения" тесно связана с капиталистическими кругами Англии и Америки.
  

Другие авторы
  • Харрис Джоэль Чандлер
  • Алмазов Борис Николаевич
  • Ножин Евгений Константинович
  • Радклиф Анна
  • Алданов Марк Александрович
  • Веселовский Алексей Николаевич
  • Сервантес Мигель Де
  • Коженёвский Юзеф
  • Кюхельбекер Вильгельм Карлович
  • Муравьев Андрей Николаевич
  • Другие произведения
  • Серафимович Александр Серафимович - Великая Отечественная война
  • Достоевский Федор Михайлович - Г. Фридлендер. Ф. M. Достоевский и его наследие
  • Бичурин Иакинф - Замечания на статью под заглавием "Шесть сцен Онокского пастуха"
  • Венгерова Зинаида Афанасьевна - Лонгфелло
  • Екатерина Вторая - Исторические и автобиографические заметки Екатерины Второй
  • Вересаев Викентий Викентьевич - Пушкин в жизни
  • Толстой Алексей Константинович - Дон Жуан
  • Байрон Джордж Гордон - Венеция
  • Пушкин Александр Сергеевич - Слава русского народа
  • Толстой Лев Николаевич - Воспоминания крестьян-толстовцев. 1910-1930-е годы
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 193 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа