Главная » Книги

Короленко Владимир Галактионович - Воспоминания о Чернышевском, Страница 2

Короленко Владимир Галактионович - Воспоминания о Чернышевском


1 2

Толстой, великий романист! Не может быть, чтоб была глупость. Это только необычно и гениально! По-графски сморкается!..
  

V

   Вообще к движению, обозначенному Толстым, но имевшему и другие родственные разветвления, он относился очень насмешливо и рассказывал некоторые, сюда относящиеся, эпизоды с большим юмором. Я приведу один из подобных эпизодов, но, чтобы он мог сказать все, что с ним связано относительно характеристики Чернышевского, я должен прибавить еще несколько слов.
   В квартире Чернышевского, во второе мое свидание с ним, я встретил, кроме его жены и секретаря, еще молодую девушку, племянницу Чернышевского, знакомую моему брату. Она очень сердилась на последнего за то, что он не ответил на ее письмо, и часто возвращалась к этому вопросу.
   - Ах, милая вы моя, - полушутя, полусерьезно сказал ей Чернышевский.- Разве кто-нибудь из серьезных людей отвечает на письма. Никогда! Да и не нужно. Положительно не нужно! Вот я вам случай расскажу из своей практики: как-то раз Ольги Сократовны не было дома, хожу себе по комнатам, вдруг звонок. Отворяю дверь, - какой-то незнакомый господин. - Что угодно?
   - Николая Гавриловича Чернышевского угодно.
   - А это я самый.
   - Вы - Николай Гаврилович?
   - Да, я Николай Гаврилович.
   Он стоит, смотрит на меня, и я на него смотрю. Потом вижу, что ведь так нельзя, позвал в гостиную. Сел, облокотился на стол, опять смотрит в лицо.
   - Так вот это вы - Николай Гаврилович Чернышевский.
   - Да, говорю, я Николай Гаврилович Чернышевский.
   - А я, говорит, приехал на пароходе, а поезд уходит через пять часов. Я и думаю: надо зайти к Николаю Гавриловичу Чернышевскому.
   - А-а, это, конечно, уважительная причина. Однако вот и моя жена пришла. Позвольте вас представить, как вас зовут?
   - А это, говорит, вовсе и не нужно.
   "Вот оно что,- подумал я: - какой-нибудь важный конспиратор".- Увел его к себе в кабинет, посадил и говорю: - Если при других вам нельзя высказаться, то, может, мне одному скажете?
   - Ах, нет, говорит, это не то вовсе. Моя фамилия такая-то, доктор X. Еду теперь в Петербург по своим делам.
   И опять сидит, смотрит.
   - Так вот... Вы - Николай Гаврилович Чернышевский!
   - Я Николай Гаврилович Чернышевский. Однако, знаете, до поезда все-таки еще долго. Давайте о чем-нибудь говорить.
   - Ну, хорошо, давайте.
   - О чем же?
   - О чем хотите, Николай Гаврилович Чернышевский, о том и говорите.
   Посмотрел я на него и думаю: давай попробую с ним о Толстом заговорить. Взял да и обругал Толстого. Смотрю, - ничего, никакого впечатления.
   - Послушайте, говорю, - а может быть, вам это неприятно, что я тут о таком великом человеке так отзываюсь.
   - Нет, говорит, ничего. Продолжайте. Несколько месяцев назад, может быть, я и очень бы огорчился. А теперь ничего, теперь я уже свою веру выдумал, собственную.
   - А, вот это интересно. Расскажите, какую вы это выдумали веру. Может, и хорошая вера.
   - Конечно, хорошая.- Начал рассказывать что-то, я слушаю. Должно быть, уж очень что-то умное,- ничего нельзя понять.
   - Постойте, говорит. Я вам письмо с дороги пришлю. Адрес тоже пришлю, и вы мне непременно ответьте. А теперь пойдем лучше пройдемся по городу, да и на пароход.
   Мне тоже показалось, что это самое лучшее. Вера у него какая-то очень скучная, да и не граф он ни в каком смысле... Не интересно. Проводил я его на пароход, пароход отчаливает, а он все кричит: - Напишу, отвечайте непременно, что думаете.
   Отлично. Он уехал, а я забыл. Только через некоторое время опять я один, опять звонок. Отворяю. Опять незнакомец, на этот раз молодой.
   - Вы - Николай Гаврилович Чернышевский?
   - Я Николай Гаврилович Чернышевский.
   - Я от доктора X.- А-а, думаю себе, пророк Андрей Первозванный. Прислан меня в новую веру обращать.
   - Милости просим, говорю.
   - Письмо к вам, длинное. Просит ответа. Я с ним увижусь!
   - А вы кто?
   Оказался ветеринар и человек отличный. Проездом... Устраивал свои дела, а теперь едет в университет. Планы все простые, хорошие, как у всякого порядочного молодого человека. Учиться собирается, ну и прочее... Все хорошо.
   Думаю: нет, должно быть, не этой веры. И действительно,- с доктором он встретился совсем случайно.
   - Ну, отлично, говорю. Вы хотите ответа?
   - Просил X. непременно привезти. Уж вы, пожалуйста, Николай Гаврилович.
   - Ах ты господи! А содержание письма вам известно?
   - Нет, не знаю.
   Ну, думаю, так, может, еще освободит.- Давайте-ка, прочтем вместе.- Усадил его в кабинете, вскрыл письмо, читаю. Прочитал несколько, - все так же, как в изустной речи: или уже слишком умно, или просто глупо, ничего не понимаю. Посмотрел на молодого человека. У него глаза удивленные...
   - Ну, что, говорю, читать далее, или о чем другом поговорим?
   - О другом, говорит, лучше.
   - А отвечать надо?
   - Помилуйте, говорит, что тут отвечать. Невозможно и ответить ничего толком.
   - Так вот, видите,- улыбаясь, закончил он рассказ, обращаясь к племяннице.- О важных делах, о новой вере и то не отвечают, а вы тут о своих пустяках пишете и требуете ответа... Предрассудок!..
   Девушка, смеясь, вышла из комнаты... Тогда, оглянувшись конспиративно на дверь, Чернышевский наклонился ко мне и сказал:
   - Если передадите брату ее слова, скажите, пусть не сердится. Видите, она девушка хорошая, честная, сирота. Жизнь вся прошла серо, сестер и братьев выводила в люди, сама не видела ничего, никакой радости. Ну, а в тот год, когда встретилась с вашим братом,- свалила с себя главное-то бремя, стала жить на свой счет, по Волге вот поехала... Все это - понимаете, и радостно ей, и кажется значительно очень. Свобода, встреча с хорошими интеллигентными людьми после глухого угла. Вот она и не может себе представить, что эта случайная встреча важна и значительна только для нее одной, а не для других, и вот почему ее так волнует неполучение ответа от случайно встреченного тогда человека.
   Эта внимательность к окружающим, это тонкое понимание чужого настроения добавляет, по-моему, очень важную черту к нравственному облику самого Чернышевского.
   Поздним вечером Чернышевский проводил меня до ворот, мы обнялись на прощание, и я не подозревал, что обнимаю его последний раз...
  

VI

   Теперь еще несколько слов об его отношении к своему прошлому.
   Мой брат передавал мне одну импровизацию Чернышевского. Эту легенду-аллегорию он слышал, к сожалению, из вторых уже рук: ему рассказывала племянница Чернышевского, под свежим впечатлением очень яркого, живого юмористического рассказа самого Николая Гавриловича. Брат передавал ее мне тогда же, но теперь мы оба восстановили в памяти лишь некоторые черты, один остов этой аллегории. Я привожу ее все-таки, так как в ней есть характерные черты и проглядывают отчасти взгляды Чернышевского в последнее время на свою прошлую деятельность.
   Когда-то, во время кавказской войны, Шамиль спросил одного прорицателя об исходе своего предприятия. Прорицатель дал ответ очень неблагоприятный. Шамиль рассердился и велел посадить пророка в темницу, а затем приговорил его к казни, ввиду того, что его предсказание вносило уныние в среду мюридов. Перед казнью пророк попросил выслушать его в последний раз и сказал: "В эту ночь я видел вещий сон: есть где-то на свете дом, в этом доме ученый человек сидит много лет над рукописями и книгами. Он придумает вскоре такую машину, от которой перевернется не только Кавказ и Константинополь, но и вся Европа. А будет это тогда, когда бараны станут кричать козлами".
   Шамиль задумался и хотел помиловать пророка, но мюриды возмутились еще больше: не ясно ли, что пророк сеет, в рядах правоверных напрасное уныние, - где же видано, чтобы бараны кричали козлами?
   И пророка казнили. Но когда стали готовиться, чтобы отпраздновать тризну по казненному, то один из баранов, назначенный к закланию, вырвался из рук черкеса и, вскочив на крышу шамилевой сакли, закричал три раза козлом.
   Тогда Шамиль ужаснулся и, призвав самого верного из своих адъютантов, дал ему денег и велел ехать по свету, во что бы то ни стало разыскать неизвестного ученого и убить его прежде, чем он успеет окончить свою работу.
   К сожалению, я совсем не знаю подробностей путешествия адъютанта по разным странам. Слышавшие этот рассказ говорили, что описание этих поисков представляло настоящую юмористическую поэму. Теперь приходится ограничиться тем, что адъютант действительно разыскал ученого и, кажется, именно в Петербурге. Он застал его, окруженного книгами, в кабинете, в котором топился камин. Ученый сидел против огня и размышлял. Когда адъютант Шамиля объявил ему, что он долго его разыскивал, чтобы убить, ученый ответил, что он готов умереть, но просил дать немного времени, чтобы покончить свои дела и планы.
   - Ты хочешь привести в исполнение то, что у тебя здесь написано и начерчено? - спросил его мюрид.
   - Нет, я хочу все это сжечь в камине, чтобы никто не вздумал выполнить то, над чем я так долго трудился, считая, что работаю для блага людей. Теперь я пришел к заключению, что я ошибался!..
   - Вы были этот ученый? - спросила Чернышевского одна из слушательниц.
   - Нет, я - тот баран, который хотел кричать козлом, - ответил он с добродушной иронией, с которой часто говорил о себе. В дальнейшие комментарии он не пускался, предоставляя, по своему обыкновению, слушателям делать самим те или другие заключения.
   Конечно, очень трудно по приведенным мною обломкам судить о целом этой аллегории. Однако на основании того, что я слышал впоследствии отчасти от других, отчасти же лично от Чернышевского, я позволю себе сделать некоторые комментарии. Мне кажется, что Чернышевский имел здесь в виду себя (а может быть, также и других) как теоретика и мыслителя, который вообразил себя практическим деятелем. Вероятно, на это именно указывает сравнение себя самого с кротким по природе бараном, которому вздумалось кричать по-козлиному. Мне доводилось слышать эту же мысль, выраженную ясно и без всяких аллегории.
   - Ах, Владимир Галактионович, - говорил мне покойный при личном свидании, когда мы стали перебирать прошлое и заговорили о Сибири.- Знаете ли: попал я в Акатуе в среду сосланных за революционные дела... Кого только там не было: поляки, мечтавшие о восстановлении своей Речи Посполитой, итальянцы-гарибальдийцы, приехавшие помогать полякам, наши каракозовцы!.. И все - народ хороший, но все - зеленая молодежь. Одному мне под пятьдесят. Оглянулся я на себя и говорю: ах, старый дурак, куда тебя занесло. Ну, и стыдно стало...
   Правда, все эти нападки на прошлое, иногда высказываемые в очень резкой форме самообличения, не отзывались ни унылым разочарованием, ни слабодушным покаянием в прошлых "грехах". Наоборот, после таких выходок Чернышевский встряхивал своими густыми волосами, глядел исподлобья улыбающимся взглядом и прибавлял:
   - А ведь все-таки, сказать правду: не все же только худое было... Было кое-что и хорошее. Пожалуй, не мало было хорошего, да, не мало.
   Указанием на это обстоятельство я отклоняю вместе с тем упрек в кажущемся противоречии, которое можно бы, пожалуй, усмотреть в том, что я говорил выше о Чернышевском, оставшемся прежним Чернышевским шестидесятых годов, с его насмешками над своим прошлым. Нет, он не смеялся над прошлым и остался в основных своих взглядах тем же революционером в области мысли, со всеми прежними приемами умственной борьбы. Он смеялся только над своими попытками практической деятельности и, пожалуй, не верил в близость и плодотворность общественного катаклизма.
   Это факт, и, как таковой, я привожу его для характеристики этого крупного человека в последний период его жизни.
  

VII

   В заключение приведу здесь легенду, которая сложилась о Чернышевском еще при его жизни в далекой Сибири, на Лене.
   Чернышевского привезли в Россию летом, а я ехал тем же путем осенью того же года.
   Трудно представить себе что-либо более угрюмое, печальное и неприветное, чем приленская природа. Голые скалы, иногда каменная стена на десятки верст, и наверху, над вашей головой, только лиственничный лес да порой кресты якутских могил. И так почти на три тысячи верст. Русское население Лены - это ямщики, поселенные здесь с давних времен правительством и живущие у государства на жалованье. Это своего рода сколок старинных "ямов", почтовая служба для государственных целей, среди дикой природы и полудикого местного населения, среди тяжкой нужды. "Мы пеструю столбу караулим, - говорил мне с горькой жалобой один из ямщиков своим испорченным полурусским жаргоном: - пеструю столбу, да серый камень, да темную лесу". В этой фразе излилась вся горькая жизнь русского мужика, потерявшего совершенно смысл существования. "Столбы для дому бей в камень, паши камень и камень кушай... и слеза наша на камень этот падет", - говорил другой.
   Эти люди, которые, как все люди, все ждут чего-то и на что-то надеются, везли Чернышевского, когда его отправляли на Вилюй. Они заметили, что этого арестанта провожают с особенным вниманием, и долго в юртах этих мужиков, забывающих родной язык, но хранящих воспоминание о далекой родине, толковали о "важном генерале", попавшем в опалу. Затем его провезли обратно и опять с необычными предосторожностями.
   В сентябре 1884 года, через несколько месяцев после проезда Чернышевского по Лене в Россию, мне пришлось провести несколько часов на пустынном острове Лены в ожидании, пока пронесется снеговая туча. Мы с ямщиками развели огонь, и они рассказывали о своем житьишке.
   - Вот разве от Чернышевского не будет ли нам чего? - сказал один из них, задумчиво поправляя костер.
   - Что такое? от какого Чернышевского? - удивился я.
   - Ты разве не знаешь Чернышевского, Николай Гавриловича?
   И он рассказал мне следующее:
   "Чернышевский был у покойного царя (Александра II) важный генерал и самый первейший сенатор. Вот однажды созвал государь всех сенаторов и говорит: - "Слышу я - плохо у меня в моем государстве: людишки больно жалуются. Что скажете, как сделать лучше? Ну, сенаторы... один одно, другой другое... Известно уж, как всегда заведено. А Чернышевский молчит. Вот, когда все сказали свое, царь говорит: - "Что же ты молчишь, мой сенатор Чернышевский? Говори и ты". - Все хорошо, твои сенаторы говорят, - отвечает Чернышевский, - и хитро, да все, вишь, ее то. А дело-то, батюшка-государь, просто... Посмотри на нас: сколько на нас золота да серебра навешано, а много ли мы работаем? Да, пожалуй, что меньше всех! А которые у тебя в государстве больше всех работают - те вовсе, почитай, без рубах. И все так идет навыворот. А надо вот как: нам бы поменьше маленько богатства, а работы бы прибавить, а прочему народу убавить тягостей.
   Вот услышали это сенаторы и осердились. Самый из них старший и говорит: - "Это, знать, последние времена настают, что волк волка съесть хочет". - Да один за одним и ушли.
   И сидят за столом - царь да Чернышевский - одни.
   Вот царь и говорит: - "Ну, брат Чернышевский, люблю я тебя, а делать нечего, надо тебя в дальние места сослать, потому с тобой с одним мне делами не управиться".
   Заплакал, да и отправил Чернышевского в самое гиблое место, на Вилюй. А в Петербурге осталось у Чернышевского семь сынов, и все выросли, обучились, и все стали генералы. И вот, пришли они к новому царю и говорят: - "Вели, государь, вернуть нашего родителя, потому его и отец твой любил. Да теперь уж и не один он будет, - мы все с ним, семь генералов".
   Царь и вернул его в Россию, теперь, чай, будет спрашивать, как в Сибири, в отдаленных местах народ живет... Он и расскажет...
   Привез я его в лодке на станок, да как жандармы-то сошли на берег, - я поклонился в пояс и говорю:
   - Николай Гаврилович! Видел наше житьишко?
   - Видел, - говорит.
   - Ну, видел, так и слава-те господи".
   Так закончил рассказчик, в полной уверенности, что в ответе Чернышевского заключался залог лучшего будущего и для них, приставленных караулить "пеструю столбу да серый камень".
   Я рассказал эту легенду Чернышевскому. Он с добродушной иронией покачал головой и сказал:
   - А-а. Похоже на правду, именно похоже! Умные парни эти ямщики.
  
   1904

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   В настоящий том включены избранные литературно-критические статьи, воспоминания и публицистические произведения В. Г. Короленко.
   Как критик и историк, литературы В. Г. Короленко начал выступать в середине 90-х годов прошлого века, однако вопросы эстетики, истории литературы и критики привлекали внимание писателя с начала его творческой деятельности. Об этом говорят его многочисленные письма к писателям и начинающим литераторам, а также дневниковые записи. Большое общественное и историко-литературное значение представляют высказывания Короленко о творчестве молодого Горького, Серафимовича и целого ряда писателей из народа (С. Подъячев, С. Дрожжин и др.).
   В основе литературно-критических взглядов Короленко лежат традиции русской революционно-демократической критики прошлого века. В своих статьях и рецензиях Короленко выступал непримиримым врагом литературной реакции. Литературно-критические статьи Короленко были направлены против декадентских и упадочнических литературных теорий. Он воссоздавал в своих статьях образы Гоголя, Белинского, Чернышевского, Салтыкова-Щедрина, выступал поборником принципов критического реализма. По своим эстетическим воззрениям Короленко принадлежал к тому демократическому лагерю в литературе, который с начала нынешнего века возглавлялся А. М. Горьким. При всем том литературно-критическая деятельность Короленко не свободна от известного субъективизма, недооценки философской самостоятельности гигантов революционно-демократической мысли, не лишена отдельных исторических и литературных неточностей.
   Мемуарные статьи Короленко дополняют его критические выступления. Короленко был лично знаком с крупнейшими писателями его времени - Н. Г. Чернышевским, Л. Н. Толстым, А. П. Чеховым, А. М. Горьким, Г. И. Успенским и др. Отличный мастер мемуарного жанра, Короленко оставил яркие портреты своих современников-писателей, имеющие не только историко-литературное, но и художественное значение.
   Из громадного публицистического наследия писателя в настоящий том входит лишь небольшая часть его очерков. Исполненные страстного протеста против политического произвола, очерки являлись действенной формой борьбы с самодержавием и реакцией. "Правда" писала в 1913 году: "Короленко не может пройти мимо целого ряда гнетущих явлений русской жизни, порожденных господством реакции, он тоже "не может молчать" и возвышает свой протестующий голос" ("Дооктябрьская "Правда" об искусстве и литературе", 1937).
   Рисуя ужасы беззаконий царской полиции, разоблачая темные силы реакции, Короленко твердо верил в торжество правды, в силы народа. "Короленко счастливо сочетал в себе, - писала "Правда" в той же статье "Писатель-гражданин",- дар недюжинного художника с талантом и темпераментом публициста и общественного деятеля. Свое бодрое настроение, свою большую веру в лучшее будущее Короленко от юношеских лет пронес через мрачную эпоху 80-х [годов], эпоху всеобщего уныния и безверия, и через мертвую полосу реакции, и в свои 60 лет является все тем же неутомимым протестантом..."
  

ВОСПОМИНАНИЯ О ЧЕРНЫШЕВСКОМ

   Написаны в 1889-1890 годах. По цензурным условиям публикация воспоминаний была невозможна, однако они широко распространились в рукописных списках. В 1894 году без ведома автора воспоминания были напечатаны в Лондоне. В России они были опубликованы лишь в 1904 году в одиннадцатой книге журнала "Русское богатство" за 1904 год.
   Для свидания с Н. Г. Чернышевским Короленко в августе 1889 года специально приезжал в Саратов. Как пишет Короленко, Чернышевский принял его "очень радушно, даже сердечно", и они "долго беседовали, перебирая старину" (из письма к П. С. Ивановской от 5 апреля 1890 г.). Чернышевский высоко ценил Короленко за смелый публичный протест против самодержавного строя, за яркий художественный талант публициста и писателя. "Это большой талант, это тургеневский талант", - говорил о нем Чернышевский. Внимание великого революционного демократа было еще в 1885 году привлечено рассказом Короленко "Сон Макара". "Н. Г. высказал удивление той верности, с которой так мастерски нарисован... якут, что написать так мог только талантливый человек, хорошо изучивший быт и душу якутов", - писал один из астраханских знакомых Чернышевского (К. Ерымовский. Чернышевский в Астрахани. 1952 г.).
   Бесспорно влияние Чернышевского на развитие мировоззрения и литературно-эстетических взглядов Короленко. Однако в воспоминаниях Короленко о Чернышевском отразилась известная недооценка колоссального значения личности Чернышевского и самостоятельности его философских взглядов "Чернышевский, - писал В. И. Ленин, - единственный действительно великий русский писатель, который сумел с 50-х годов вплоть до 88-го года остаться на уровне цельного философского материализма и отбросить жалкий вздор неокантианцев, позитивистов, махистов и прочих путаников" (Ленин. Соч., т. 14, стр. 346).
  
   Опьяненный захватывающим, одуряющим потоком событий... только что начавшейся реформы - здесь Короленко ошибочно освещает отношение Н. Г. Чернышевского к реформе 1861 года. Чернышевский, как указывал В. И. Ленин, прекрасно понимал "всю узость, все убожество пресловутой "крестьянской реформы", весь ее крепостнический характер" (Ленин. Соч., т. 17, стр. 96).
  
   "Большой процесс" - "процесс 193-х" по делу о "революционной пропаганде в империи". В течение трех лет, пока велось следствие, число обвиняемых, арестованных по этому делу, доходило до 2 тысяч человек. Дело разбиралось в Сенате с 18 октября 1877 по 23 января 1878 года.
  
   "Каракозовцы" - осужденные по делу Каракозова (1840-1866), покушавшегося на жизнь Александра II в апреле 1866 года.
  
   Дело о воскресных школах - в 1862 году воскресные школы были закрыты властями и создано судебное дело о распространении революционных идей среди учеников воскресных школ. Участники этого движения были приговорены к каторге, замененной ссылкой.
  
   Стихи Некрасова Муравьеву - Короленко повторяет распространенное в ту пору ошибочное мнение о принадлежности поэту ходившей в списках "Оды Муравьеву".
  
   С Николаем Гавриловичем... я давно уже был знаком через брата. - В 1887 году Чернышевский познакомился с младшим братом Короленко, Илларионом Галактионовичем. Во время служебных посещений Астрахани И. Г. Короленко сблизился с Чернышевским, по поручению последнего составлял указатель ко "Всеобщей истории" Вебера. От Иллариона Галактионовича Чернышевский узнал о десятилетней ссылке В. Г. Короленко.
  
   Вернадский Владимир Иванович (1863-1945) - выдающийся естествоиспытатель, основатель геохимии и биогеохимии; будучи в области естественно-научных исследований стихийным материалистом, высказывал иногда идеалистические взгляды.

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
Просмотров: 225 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа