Главная » Книги

Лавров Петр Лаврович - Статьи, Страница 2

Лавров Петр Лаврович - Статьи


1 2 3 4

атации, чтобы завоевать трудящемуся пролетариату человеческое существование на реальной почве экономического обеспечения, с полной возможностью умственного и нравственного развития всех личностей.
   Во-вторых, "историческими предшественниками" мы называем не всякие исторические явления, предшествовавшие настоящему положению дел и оказавшие значительное влияние на течение событий. Переселение варваров, крестовые походы и черная смерть103 имели весьма значительное влияние на изменение политических и экономических отношений в Европе, но едва ли кто решится их назвать "историческими предшественниками" революционного периода, начавшегося в последнюю треть XVIII века, или рабочего социализма нашего времени. "Историческим предшественником" данной исторической эпохи можно назвать такое событие прежнего времени, которое заключало в себе более или менее значительную долю элементов рассматриваемой позднейшей эпохи, не заключало элементов, ей прямо противуречащих, и обусловливалось историческими влияниями своей современности, несогласными с требованиями позднейшего времени лишь в такой мере, что сходные элементы обеих эпох оставались существенными и неприкосновенными. Так "Республика" Платона104 была историческим предшественником "Утопии" Мора и "Икарии" Кабэ, потому что, при весьма значительном различии этих трех планов общественного переустройства, все они одинаково стремились удовлетворить всем экономическим, политическим и аффективным потребностям личностей, как одной задаче, охватывающей все стороны общежития во имя одного требования - солидарности. Так политические революции подготовляли социальную, вырабатывая в массах решимость завоевать себе собственными усилиями условия лучшего общественного строя. Так табориты были историческими предшественниками современных социальных революционеров, потому что под религиозными формами, нераздельными от влияний своего времени, табориты весьма определительно ставили социально-революционные задачи с весьма достаточною полнотою. Так, наконец, в теоретической сфере, борцы за свободу мысли и за человеческое достоинство в XVIII веке были предшественниками теоретиков социализма, потому что боролись за уяснение истинного понимания мира и общества, что неизбежно должно было привести к социализму. Все эти предшественники современных социалистических задач во многих случаях высказывали окончательные требования, резко противуположные теперешним, но в своих исходных пунктах, в основаниях своего учения или в главных его элементах они ставили именно такие задачи, которые, при рациональном и последовательном развитии, не только не противуречили нынешним задачам, но должны были привести к ним. Такого рода явления могут действительно считаться "историческими предшественниками" последующих событий, иногда с ними мало сходных по внешности; но явления, заключающие в себе радикальное отрицание самых основ последующих требований, ни в каком случае назвать такими "историческими предшественниками" нельзя, хотя бы даже их внешность имела некоторое сходство с внешними сторонами последующих событий: например, убийство Цезаря в сенате можно считать "историческим предшественником" убийства Павла Петровича и Густава III, но не казни Карла I и Людовика XVI; автор "Общественного договора" ("Contrat social") в XVIII веке был предшественником автора "С того берега" в большей степени, чем автор "Века Людовика XIV"105.
   Наконец, говоря о христианстве, приходится условиться, о каком именно христианстве идет речь. Весьма многие европейские критики - как апологеты, так и противники: Шатобриан в "Духе христианства"106, как Фейербах в "Сущности христианства" - рассматривали его, для своих целей, как нечто однородное, преимущественно в форме выработанного римского католицизма. Но христианство было историческое явление, которое изменялось в весьма значительной степени в разные периоды своего существования, в разных отраслях своих схизм, расколов и ересей. Его общественное значение в разные эпохи и в разных местностях было весьма различно. Социалисты, определяя свое отношение к христианству, должны определить свое отношение к его различным историческим формам.
   Каковы же были эти исторические формы хотя в первый, наиболее чистый период развития христианства?
   Христианство является нам прежде всего как учение группы евреев, которая ожидала немедленного конца мира и наступления царства мессии и, во имя этого скорого прекращения всех общественных задач, требовала от верующих отречения от мира и собственности, от личных привязанностей, от борьбы за национальное существование, которую вели в это время зелоты107 против могущественной империи Рима. В этом христианстве боролись две секты. Одна, руководимая апостолами-столпами (Иоанном, Петром, Яковом), оставалась верна еврейской исключительности, утверждала, что ожидаемый мессия придет только для евреев, которые одни войдут в Новый Иерусалим, остальные же народы будут низвергнуты в геенну. Другая, под руководством Павла, призывала все народы признать мессию, который должен немедленно прийти, призывала все племена к тому же отречению от всего мирского и обещала верующим всякого происхождения участие в царстве мессии. Эти две секты спорили при жизни апостолов, спорили после их смерти. Против Павла и его приверженцев иудео-христиане направляли целую литературу: они писали "Апокалипсис", обвиняли эллинно-христиан в разврате и коммунизме под именем николаитов108, рисовали, по всей вероятности, Павла под именем Симона мага. Павел отвечал в своих посланиях. Его ученики сочинили небывалое соглашение между ним и Петром. Спор шел о том, о чем всегда идут споры между сектами: кто истинный апостол? те ли, которые видели и слышали мессию - Иисуса - на Земле, между которыми был его брат, или тот, которому являлся этот мессия в видении? Следует ли совершать обрезание или нет? Формы инстинктивного коммунизма имели место здесь, как во множестве религиозных и нерелигиозных общин; существовало отречение от семьи, отречение от национальности; но во имя чего? Во имя неизбежного, каждую минуту ожидаемого конца мира. Земные интересы не имели смысла для тех, которые должны были завтра вступить в царство мессии.
   Что же? Имеет ли современный социализм что-либо общего с этими вопросами? Для борцов за реальное экономическое обеспечение, за земные условия человеческого развития, есть ли какой-нибудь интерес в заботах несчастных психопатов, которые осьмнадцать веков тому [назад] ожидали мессию, долженствующего принести людям блаженство, недоступное им в империи цезарей, и спорили о том, кому можно будет вступить в это фантастическое царство, одним обрезанным или тоже и необрезанным? Их презрение к миру во имя неслыханного благополучия, ожидающего их в Новом Иерусалиме, имеет ли что-либо общее с нашею решимостью завоевать трудящимся те земные блага, которые у них отняты?
   Но поколения умирали, а мессия не являлся. Для людей, не знавших его, написаны были многочисленные евангелия, которые выработали его легенду в ряде несогласных между собою рассказов. Восточная фантазия и греческая философия, еврейская нетерпимость и римская легальность приносили каждая свой элемент в массу накопляющейся христианской литературы. Гностики создавали фантастические ряды эонов, посредствующих существ между богом и миром, давая видную роль в этом ряду эону - Христу109. Наиболее простые из этих философско-поэтических созданий формулировали его значение в этом фантастическом мире как воплощенное Слово божие. Позднейшее из евангелий, как бы иронически приписанное тому самому лицу, которому был приписан и более древний Апокалипсис110, установило для него титул Сына божия. Диалектику греческих философских школ стали прилагать к вопросу о том, каким образом человек-Иисус мог быть в то же время сыном божиим, словом божиим, богом. Секты умножились до бесконечности. Большинство все ждало пришествия мессии-Христа. Они описывали в самых пестрых формах долженствующее наступить царство Христово. Другие видели уже в облаках Новый Иерусалим. Одни доходили до скопчества, другие до полного разгула чувственности. Одни сохраняли частное имущество, другие проповедывали полный коммунизм. О борьбе же против цезарей, о борьбе против рабства, о борьбе противу всеобщего грабежа мира вольноотпущенными императоров не было и речи, потому что мир должен был пройти не сегодня, так завтра, и лишь тот имел больше шансов сесть одесную Христа111, кто вернее определил его место, как фантастического зона в ряду эонов, кто полнее отрекся от всего мирского.
   Не в этом ли периоде христианство имеет что-нибудь общее с задачами современности? Критика давно уже доказала, что литература евангелий не дала нам ни одного факта, ни одного слова, которое можно было бы с какою-нибудь достоверностью отнести к действительной жизни Иисуса. Пред нами хаос противоречивых рассказов, легенд, верований, фантастических построений; хаос обрывков самых разнообразных приемов мышления; хаос практических учений, истекающих из самых различных источников и требующих самых различных действий. Пред нами не одно христианство, а сотни христианств, из которых каждое защищает свое право на божественную истину, каждое называет себя правоверием, а других ересями. В этот период нет причины признать гностиков-василидиан112 менее христианами, чем последователей Иринея, признать Христа - Слово божие по евангелию Иоанна - более существенным представлением для христианства, чем Христа в ряду 28 эонов с Огдоасом, Софиею, Демиургом113 и т. д. Но все отрасли христианства в этот период поглощены именно вопросами о выработке теоретических представлений. Все же те вопросы, которые для нас составляют самое важное в это время, вопросы о любви к ближнему, вопросы о рабстве, вопросы о собственности, всего менее интересуют большинство христианских учителей этого времени. Чувствуя полное бессилие завоевать себе земное блаженство и не желая вовсе завоевывать его, они поглощены интересами не от мира сего. И к чему? они все верят, что мир сейчас кончится.
   Но вот им открыт этот мир с его временными благами, и в то же время ожидание страшного суда ослабело вследствие долгого откладывания. Организовались церкви с выработавшимся разделением между духовным и светским людом, с пресвитерами и епископами, которых влияние растет. Приходится приспособляться к земному существованию, и "гонения" прекращаются. Организация федерации церквей под руководством епископов оказалась настолько сильною в разлагающемся строе империи, что один из претендентов на трон цезарей нашел для себя выгодным на нее опереться. Христианство признано господствующею религиею. На соборах, под председательством некрещеного язычника императора114, мессия-Иисус признан единосущным с богом. Ортодоксия раздавила ереси. Из многочисленных евангелий, апокалипсисов, посланий, деяний выбраны были немногие, вошедшие в канон Нового Завета. Отцы церкви IV века, в ряде замечательных трудов, совершили невероятное: из хаоса преданий, из отрывков еврейской, греческой и римской мысли они построили одну цельную богословскую систему, имевшую видимую стройность115. Явилось действительно одно христианство, объявившее всех иноверцев еретиками и призвавшее против них силу государства. Явилось одно христианство, как теоретическое и практическое миросозерцание. В этом миросозерцании есть все: и любовь к ближнему, и проклятие еретику; и вечное милосердие божие, и вечные мучения; и отречение от мира, выработывающее идеал аскета Фиваиды116, и богатая церковь, которая поглощает мирские имущества; и равенство, братство всех верующих, и рабство, которое церковь удержит на востоке и на западе до последней возможности; и забота лишь о будущей жизни, и ползание епископов пред императорами, услужливость их пред варварскими королями. В этой величественной мешанине можно найти сколько угодно цитат против собственности, разврата богатых, но можно так же легко найти сколько угодно цитат в защиту собственности, в защиту цезарей, в защиту насилия над мыслию и над действиями человека. Поэтому цитаты за и против неубедительны. Важны исторические факты. Что же они дают? Как только христианство вступило в мир, оно стало поддерживать государство римское и варварское, как оно его нашло, - с жестокими началами собственности, с рабством, с неограниченным цезарем, с варварскою резнёю народов, с подавлением трудящегося населения; и церковь в ее высших и лучших представителях воспользовалась совершенно спокойно всеми формами государственной и экономической монополии. Нигде она не выступила с требованиями братства и равенства. Нигде она не внесла в кодексы, писанные под ее влиянием, начал социализма, даже в самых элементарных его формах. Нигде она не потребовала даже уничтожения рабства. Христианский коммунизм этого времени имеет лишь одну форму, форму отречения от мира, форму общины аскетов.
   Неужели в этой церкви с ее хаотическим миросозерцанием, сплоченным крайне искусственно в одно целое, в этой церкви с ее рабами и с ее раболепием пред цезарями и Хильдериками социалисты нашего времени станут искать себе предшественников? Или монастыри, где человек отказывается от всякого личного достоинства, должны сделаться образцами для социалистической общины будущего?
   Идти ли дальше в истории... но это едва ли нужно.
   Когда мечтают о том, чтобы опереть социалистическое учение на христианское предание, думают большею частью о первобытном христианстве. И вот оно в трех первоначальных фазисах: как зарождающееся обособленное верование в близкий конец мира; как секты, борющиеся за фантастические вопросы для завоевания нездешнего блаженства; как учение церкви, совершенно удобно приспособляющейся к самому возмутительному общественному строю, или как коммунистические общины людей, отрекшихся от всего человеческого.
   Это ли наши предшественники в истории? Это ли возможная поддержка миросозерцанию и практическим требованиям рабочего социализма? Но это - формы, это - внешность, скажут нам, может быть. Под этими историческими формами христианства, не имеющими ничего общего с социализмом, выработался идеал Христа, идущего на добровольное страдание за братьев, идеал братства и любви, идеал царства, созданного пролетариями, - царства, где пролетарий Лазарь стоит выше богача. Разве этот христианский идеал не может быть признан предшественником идеала социалистического? Мы другой раз вернемся к этому вопросу. Теперь нам достаточно того, что между историческим христианством в его самых чистых, первобытных формах и нашим социализмом нет и не может быть ничего общего.
  
  

ХРИСТИАНСКИЙ ИДЕАЛ ПЕРЕД СУДОМ СОЦИАЛИЗМА117

  

Лондон, 27 (15) октября

   Тому десять месяцев (No 23) я писал об отношении рабочего социализма к историческому христианству и пытался доказать, что "между историческим христианством в его самых чистых, первобытных формах и нашим социализмом нет и не может быть ничего общего"118. Но я тогда же указал, что этот вопрос есть лишь один из многих вопросов, представляющихся при разборе отношений социализма к христианству и к религии вообще. Отбросив мнение об отожествлении, или даже о сближении, социально-революционных стремлений с которым-нибудь из действительных фазисов исторического развития христианства, мы становимся перед вторым, более существенным вопросом: насколько тип Христа, как личный идеал, выработанный поколениями из разных легенд, мифов и из личных желаний людей, может сделаться идеальным типом для социалиста нашего времени? насколько христианство, как общественный идеал, представляющийся массам, совершенно независимо от того, чем было действительно христианство в тот или другой период своего развития, может быть соглашено с общественными идеалами рабочего социализма? насколько, следовательно, проповедь рабочего социализма может опираться, при своем действии на массы, на этот идеальный тип Христа и на общественный идеал христианства, как его могут представлять себе религиозные энтузиасты? Если бы на эти вопросы можно было получить ответ, склоняющийся в пользу сближения социализма с христианством, то проповедь социальной революции в народе могла бы быть ведена - и об этом уже начинают думать - под видом нового "духовного христианства", которое могло бы в таком случае - по мнению сторонников этой мысли - с большим успехом действовать на массы, уже организованные расколом, особенно в более новых сектах молокан и духоборцев или еще в новейших: бегунов, штундистов, молчальников, не-наших119 и т. дал.
   В продолжение десяти месяцев я не имел возможности вернуться к начатому разбору этих вопросов, потому что другие вопросы, более реальные и более насущные, стояли на первом месте; к тому же мне казалось, что в рядах наших социалистов-агитаторов есть мало наклонности ко внесению религиозного элемента в социалистическую пропаганду, а разбирать в газете теоретический вопрос, не имеющий немедленного применения, мне казалось неуместным.
   Но в самое последнее время некоторые признаки показывают, что это сближение социализма с христианством, игравшее немалую роль в тридцатых годах за границею, как будто получает большее значение в глазах некоторых личностей и групп в рядах русского социализма.
   В одной статье, обширность которой едва ли дозволит нам скоро напечатать ее целиком, но отрывками из которой мы имеем в виду скоро воспользоваться, прямо защищается мысль о социально-революционной пропаганде на почве нововерческого раскола, и автор, указывая на некоторые данные, считаемые им историческими фактами и относящиеся к эпохе крымской кампании, и на сведения, собранные им из личного наблюдения сект, говорит:
   "Тем успешнее был бы союз русско-польско-раскольнический, скажу более - союз международный, в котором наши лучшие секты играли бы роль секций".
   И с другой стороны, в рядах наших социалистов - сторонников воспитательного значения местных бунтов, даже между самыми заметными их представителями, мне случалось не раз слышать речи, высказывающие склонность вести пропаганду на почве раскольнических верований, с полным убеждением, что эта пропаганда может быть и успешна в смысле действия на массы, и искрення со стороны проповедников-социалистов из среды нашей интеллигенции120. При этом даже в мистической проповеди богочеловеков, о которой мне пришлось упомянуть недавно, порицалось не возвращение к религиозному мотиву, а только отрицание революционного начала, тогда как это начало будто бы может быть весьма удобно соединено с проповедью, исходящею из евангельских текстов и из поставления, не в виде личного идеала, типа евангельского Христа, а в виде общественного идеала - той христианской общины, которая опять-таки выработана воображением ряда читателей из текстов Нового Завета.
   Все это заставляет меня вернуться к предмету, оставленному мною в стороне столь долгое время. Но и этот раз мне придется ограничить его рассмотрение лишь одной его долею. Я остановлюсь лишь на втором вопросе из поставленных в предыдущей статье (No 23, с. 706-707), именно:
   "Как относится идеал социально-революционной партии настоящего времени к тому, что выработалось в сознании человечества из всей истории христианства как христианский идеал?"
   Так как немногие читатели этой статьи могут иметь пред собою предыдущую, то я позволю себе напомнить остальным несколько строк, там помещенных и ограничивающих понятие о социализме, отношение которого к христианству здесь подвергнуто разбору (с. 708):
   "Прежде всего мы говорим не о социализме вообще, но о единственном социализме, программу которого считаем своею, о рабочем социализме, подготовляющем победу социальной революции. О социализме, который провозглашает солидарность всех трудящихся, объявляет войну всем общественным паразитам и стремится энергическим усилием разрушить современное царство конкуренции и эксплуатации, чтобы завоевать трудящемуся пролетариату человечное существование на реальной почве экономического обеспечения, с полной возможностью умственного и нравственного развития всех личностей".
   Связь христианского идеала с новым социалистическим была, как сказано выше, весьма распространенною мыслию среди социалистов 30-х и 40-х годов. Ее можно проследить и в позднейшей литературе до самого нового времени. Но при этом не трудно заметить, что в разные периоды пытались отыскать совершенно различные элементы в христианском идеале, да и пользовались им для применения к социализму до крайности различно. Чтобы не обременить читателя массою цитат, я остановлюсь лишь на некоторых, наиболее характеристичных произведениях и мнениях социалистов последних пятидесяти лет по этому предмету.
   За месяц до своей смерти (19 мая 1825 г.) 65-летний Сен-Симон издал "Новое Христианство", которое начинается следующим разговором между "консерватором" и "новатором":
   "Конс[ерватор]. Верите ли вы в бога? - Нов[атор]: Да, я верю в бога.- Конс: Верите ли вы, что христианская религия имеет божественное происхождение? - Нов.: Да, я верю в это".
   Далее "новатор" говорит:
   "Бог сказал: люди должны относиться друг к другу как братья; этот возвышенный принцип заключает все, что есть божественного в христианской религии".
   И ограничив, таким образом, новое христианство этим одним принципом, Сен-Симон выводит:
   "Христианство сделается всемирною и единственною религиею. Азиаты и африканцы обратятся; члены европейского духовенства станут хорошими христианами и оставят различные ереси, ими нынче исповедуемые. Будет выработано истинное христианское учение, то есть наиболее общее учение, которое может быть выведено из основного принципа божественной нравственности, и с тем вместе прекратятся все различия, существующие между религиозными мнениями".
   Далее, развивая свою мысль, автор приходит к своей знаменитой постановке общественной цели:
   "В новом христианстве вся нравственность будет выведена прямо из этого принципа: люди должны в своем поведении относиться друг к другу как братья, и этот принцип, принадлежащий первобытному христианству, будет преображен, причем в этом преображенном виде он представится как долженствующий сделаться целью всех религиозных трудов. - Он представится в следующем виде: Религия должна направлять общество к великой цели самого быстрого возможного улучшения судьбы самого бедного класса".
   Об этом сен-симонистском "новом христианстве" можно сказать, что оно обратило христианский идеал, как он рисовался пред умами людей начала XIX века, в отвлеченную, следовательно,-- безжизненную, формулу, над которой сен-симонизм намерен был совершать разные операции для вывода своих социалистических догматов. Выбранный элемент был выбран искусно, но, согласно цели сен-симонизма и фурьеризма двадцатых годов, имел в виду лишь мирную проповедь и был направлен против революционных попыток.
   Уже гораздо решительнее принимает христианский идеал в его целости за точку исхода своего построения Кабэ. Он говорит (Le vrai christianisme suivant Jesus Christ {Истинное христианство согласно Иисусу Христу (фр.).} 1846, предисловие): "Если бы христианство было истолковано и приложено в духе Иис. Христа; если бы оно было известно многочисленной доле христиан, одушевленных истинным благочестием и которым нужно лишь хорошо знать истину, чтобы следовать ей; если бы оно было верно проведено в жизнь этою долею христиан, - то это христианство, его нравственность, его философия, его правила были бы достаточны в прошедшем и в настоящем для того, чтобы установить совершенную общественную и политическую организацию, чтобы избавить человечество от подавляющего его зла и чтобы обеспечить человеческому роду блаженство на земле: никто не мог бы отказаться назвать себя христианином".
   Далее, в самом тексте, он объясняет значение евангельского "царства божия" следующим образом:
   "Это - новый общественный строй... новое общество... основанное на воле божией, на братстве, на равенстве, на народовластии, на радикальной и чистой демократии, на уничтожении всех привилегий и всякого господства... Иисус знает хорошо, что римляне, еврейские цари, священники и богачи будут его противниками и врагами и постараются его убить; он знает, что священники обвинят его, будто он - революционер, мятежник, вызывает народ к бунту, хочет быть царем евреев и таким образом восстает против цезаря. Поэтому он обязан... скрывать свою мысль под покровом аллегорий и парабол и никогда не выскажет ясно, что он понимает под царством небесным или божиим".
   И представитель фурьеризма в 1848 г. Виктор Консидеран писал в это время (Le socialisme devant le vieux monde [...] {Социализм перед лицом старого мира [...] (фр.).}, 1848, с. 212):
   "Надо, чтобы наконец засиял настоящий смысл христианства. Надо, чтобы знали, где истинные христиане и где еретики, изменники евангелию.- Социализм возвышается из среды народов; это - движение, имеющее совершенно иную силу, иную глубину, чем философия XIX века. Социализм заявляет свои права на евангелие и на чистые традиции религии слабых и притесненных. Он выставляет свои документы и свои доказательства...
   Книжники, фарисеи, князья священников, ваш час близок! - Почему? - Потому что настал час демократии, то есть евангелия в мире и в церкви. Возрождение церкви и обновление мира!"
   Около того же времени Вильгардель прямо ставил (Histoire des idèes sociales {История социальных идей [перед революцией] (фр.).}, 1846, с. 12) Иисуса Христа в число философов и социалистов, которые защищали дело слабых и притесненных, рядом с Буддою, Кампанеллою, Мабли и другими. Он посвятил целые главы своего труда (с. 50 и след.) текстам Евангелия, которые можно истолковать в социалистическом смысле, и цитатам из отцов церкви, свидетельствующим в том же направлении.
   Таким образом, у Кабэ, у Консидерана, у Вильгарделя мы находим попытку уже не создать "новое христианство" с помощью одной христианской формулы, как это пробовал сделать Сен-Симон, но попытку доказать тожество основных учений социализма сороковых годов с текстами христианских священных книг и руководящих христианских вероучений, взятых в целости. Однако и тут, по крайней мере, дело идет еще о социализме, имевшем в виду действовать только пропагандою. Но и на этом дело не остановилось. В Евангелии стали искать и тексты в пользу революционного социализма.
   В те же годы Вейтлинг в Швейцарии издавал свое "Евангелие бедного грешника" (Das Evangelium eines armen Sünders, 1845), имевшее целью "закалить мужество" тех, которые "хотят свободы и справедливости для всех людей" (Пред[исловие], [с.] III). Автор принимает, что веру в бога, как в "совокупность понятий о высшем совершенстве... не дозволит у себя отнять человечество, подавленное тысячами страданий и слабостей" (10). По его мнению, "богочеловек с его учением и с его действиями... стоит всё великим и возвышенным в истории" (16). Вейтлинг соглашается с Ламеннэ, что "все демократические идеи имеют своим источником христианство": "Христос - пророк свободы; его учение - учение свободы и любви, и он, поэтому, символ бога и любви" (17). Более определительно говорит Вейтлинг, что "наука, которой учил Христос, была коммунизм" (26), и, подобно Кабэ, объясняет (68 и след.) евангельское "царство божие" как установление коммунизма на земле: "не будем глядеть вверх, в голубое небо, когда дело идет о царстве божием; и здесь на земле есть царство божие, которое надо завоевать". Далее (72) он говорит:
   "Тот, кто видит, что в нынешнем обществе существует дурной порядок; тот, кто видит, что для всех было бы лучше, если бы каждый, при своем труде и при своем наслаждении, оставался в равновесии с другими; тот, кто не желает для себя ни лучшего, ни худшего положения, как для других людей; тот, кто хочет добыть одинаково для всех людей то, что он хочет добыть, - тот христианин, тот коммунист".
   Наконец, в ряде коротеньких глав, подбирая цитаты преимущественно из слов Иисуса, находящихся в Евангелии, и толкуя эти цитаты, Вейтлинг доказывает, что из Евангелия можно почерпнуть не только учение коммунизма вообще, но коммунизма революционного. Он говорит (125):
   "В этих местах ясно высказывается теоретик-революционер. Он не был настолько глуп и ограничен, чтобы проповедывать и без того нищему народу смирение, ограничение желаний и отречение... он не был лицемер, лгавший нищим о призрачном неземном блаженстве, чтобы отнять у них блаженство земное. Он видел, что война, бунт, грабеж и раздор последуют за его учением, и заранее указывал на это. Лишь до тех пор он проповедывал мир, пока ему не мешали проповедывать; но едва он должен был терпеть преследование от тех, кто обладал привилегиями, он не остановился пред указанием на самые решительные меры".
   Не мудрено было после этого отыскать и в самой евангельской легенде указания на то, будто Иисус был революционер, хотя нам достаточно известно вполне мирное отношение первых христианских общин, ожидавших ежедневно конца мира, ко всему, что около них совершалось в возмущающейся Палестине и в империи, где легионы назначали цезарей. - В самые последние годы Гюйо и Лакруа в отделе их "Истории пролетариата", посвященном христианству и изданном особо (Yves Gayot et Sig. Lacroix: "Etudes sur les doctrines sociales du christianisme" {Ив Гюйо и С. Лакруа. "Этюд о социальной доктрине христианства" (фр.).}, изд. 1873), отыскали в проповеди Иисуса революционный период. По их изложению, он сначала проповедывал смирение, но, видя неуспех зтой проповеди, изменил ее характер (8-9):
   "Иисус тогда захотел изменить своих слушателей; он понял, что надо вернуться к преданиям Иоанна (Предтечи); сделаться эхом, выразителем, истолкователем страстей, раздражений, надежд этой толпы несчастных: он становится радикальнее Иоанна; он проповедует восстание и междуусобную войну...
   Этой голодной толпе, имеющей всю бешеную жадность нищеты, он указывает определенную цель: немедленное удовлетворение ее желаний как результат социальной борьбы".
   Авторы видят неудачу социально-революционной попытки Иисуса в том, что он потерял понимание реальности и объявил себя "сыном божиим", вследствие чего его приверженцы рассеялись.
   Я ограничусь этими выписками.
   Из них совершенно ясно видно, что при ловком подборе цитат из тех книг, которые приняты разными сектами христиан за священный авторитет, и при ловких комментариях на эти тексты, можно из них вывести не только учение любви к людям вообще, не только учение презрения к мирским богатствам и ко всем мирским делам вообще (что вошло давно в обиход исторических уяснений христианства), но даже учение о стремлении к земному блаженству, учение о насильственной революции и тому подобное. Это, конечно, не может нисколько мешать другим истолкователям, имеющим другие практические цели, употребить те же самые книги для извлечения из них цитат совершенно иного характера, цитат, столь же точно приведенных и столь же ловко истолкованных.
   Тут нет ничего странного. Канонические евангелия (оставляя уже в стороне еще более многочисленные апокрифические) составлялись, перерабатывались и получали свою окончательную редакцию в эпоху, заботы которой были весьма отличны от забот, возникавших последовательно в ряде веков, в продолжение которых люди искали в этих книгах ответ на совершенно новые вопросы. Окончательные редакторы этих книг не имели, с одной стороны, ни возможности, ни охоты подвергать исторической критике ряд легенд, дошедших до них о их Христе, а с другой стороны, они вовсе не обладали логическою выработкою, которая не позволяет поместить рядом прямопротивуречивые данные. Отсюда получилось, во-первых, последствие, что священные книги христиан не заключают ни одного факта, ни одного изречения, которое можно было бы считать вполне достоверным преданием о Христе; во-вторых, то, что сборник новозаветных книг заключает в себе ряд противуречий фактических, логических и психологических, которые приводили в отчаяние всех богословов, пытавшихся в продолжение полутора тысячи лет внести гармонию в этот хаос. Как только мы таким образом посмотрим на основной материал текстов, то должны будем, конечно, с одной стороны, отказаться от всякой попытки восстановить из них действительное, исторически-верное или даже исторически-вероятное учение галилейского проповедника121; с другой стороны, за отсутствием подобного учения, нам уже невозможно будет и думать о том, чтобы искать в этом учении, все следы которого потеряны, авторитетные тексты для мирного социализма, вроде учения сен-симонистов, или для революционного коммунизма, вроде учения Вейтлинга.
   Если же мы хотим опереться на идеал Христа, так, как он был понимаем большинством верующих в первый самый горячий период христианства и как он выработался впоследствии в обширной литературе руководящих отцов церкви, средневековых и протестантских богословов, то нам уже нельзя брать тексты на выбор по произволу, подчеркивать одну фразу и выкидывать другую, по нашим соображениям. Мы наперед знаем, что в хаосе легендарных фактов и изречений можно найти тексты для какого угодно направления; наперед знаем, что все эти факты и изречения невозможно без самой грубой натяжки слить в один идеал. А потому мы должны спросить себя: которые из этих текстов действительно стали руководящими текстами и которые из них, хотя стояли наряду с другими, остались на втором плане, были полузабыты при выработке идеала Христа, как он стал на поклонение верующим в первых влиятельных христианских общинах, затем в сочинениях Василия Великого и Августина, в проповеди Бенедикта, Бернарда Клервойского и Дамиани, в "Подражании Христу", у мистиков и пиетистов, наконец, в "Часах благоговения" - едва ли не последней руководящей книге из громадной литературы христианства, где, как во всякой литературе, число действительно руководящих произведений едва ли достигнет ста томов122? При подобной постановке вопроса мы должны будем сознаться, что именно те тексты, которые составляют основу аргументации Кабэ, Вейтлинга и некоторых из их новейших преемников, никогда не имели влияния на развитие первых влиятельных христианских общин и затем совершенно отступили на задний план в руководящей христианской литературе разных времен, совершенно не вошли в тип того Христа, который был выработан преданием. Что показывает присутствие этих текстов в древнейших христианских источниках? Оно показывает только, что во время брожения, которое вырабатывало христианство, существовали и стремления к завоеванию земного блаженства массами, и стремления к насильственному низвержению тех политических и экономических сил, которые давили на массы вообще и на еврейские массы в особенности. Но существование подобных стремлений в эту эпоху - слишком азбучная истина: всем известна национальная борьба евреев против римского господства и античной цивилизации, приведшая к разрушению Иерусалима в то самое время, когда писался Апокалипсис; столь же известно вовсе не аскетическое и в значительной мере коммунистическое учение некоторых гностиков (напр., Карпократиан и др.) или довольно рационалистическая полемика пелагиан123 по вопросу о собственности и государственном устройстве. Так как эти стремления бесспорно существовали в эпоху выработки христианского идеала, а канонические книги Нового Завета, вследствие полного отсутствия сколько-нибудь научной критики у компиляторов канона, заключают в себе отражение едва ли не всевозможных течений мысли в Палестине и в азиатских общинах христиан в конце первого и во втором веке после нашей эры, то присутствие в Новом Завете текстов с характером рационалистическим, реально-коммунистическим и даже революционным не должно бы никого удивлять. Социализм есть совершенно естественное для человека миросозерцание, и потому оно должно было проглядывать в самые разнообразные эпохи сквозь ткань иных учений. Стремление к земному блаженству еще более естественно для человека вообще. Наконец, всюду были люди настолько энергические, чтобы оружием противиться своим притеснителям и встречать насилие насилием. Следовательно, присутствие этих элементов в какую бы то ни было эпоху не может быть для нее характеристично. Для оценки христианского идеала с социалистической точки зрения важны элементы, в нем преобладавшие. Лишь эти элементы могут определить, насколько социалистам дозволительно вести свою пропаганду как развитие традиционного христианского идеала и насколько им обязательно отрекаться от этого идеала и выставлять свой идеал, как отличный от прежнего. Но социалисты настоящего периода, и не вдаваясь в подробный разбор старинных идеалов, заранее могут ожидать, что их идеал должен быть очень непохож на какой-либо идеал минувшего времени. Социализм выработал себе научные основания, стал социализмом рабочим и революционным весьма недавно. В прежние же эпохи он является более инстинктивным и аффективным влечением, которое было способно примириться временно с самыми противуречивыми ему началами, вследствие чего результаты социалистических влечений оставались в зародышной форме, а господствовали по влиянию другие элементы, с ним соединившиеся. В настоящее время социализм, приобретя себе реальную почву в практической жизни, выступает как господствующее миросозерцание, которое допускает примеси прежних теорий лишь в той мере, в какой эти теории не мешают его задачам, и с этой лишь точки зрения приходится приверженцам рабочего социализма оценивать тот христианский идеал, который выработала история и который новые мыслители изменить уже не могут.
  
   Христианский идеал представляется в истории в двух формах, весьма различных по своему общественному значению, хотя было немало богословов, в уме которых они уживались рядом со множеством других противуречий.
   Первая форма и самая древняя это - идеал христианского аскета, отрицающего все мирское в виду внемировых задач, в виду загробного блаженства. Это - идеал, коренящийся в старинном азиатском аскетизме и самомучении факиров и оскопленных жрецов переднеазиатской богини, идеал, имевший лишь слабое проявление в мире классических народов, среди киников124. Он с особенною силою утвердился в первый период христианства на почве ежедневного, ежеминутного ожидания конца мира, которое составляло самую характеристическую черту в миросозерцании христиан этого времени. Он обратился потом в ежедневное, ежеминутное ожидание смерти и приготовление к ней. Этот идеал опирался на слова Христа, отрицающего семью, отрицающего все земные блага и связи, проповедующего царство не от мира сего. Этот идеал создал длинную литературу аскетизма, начиная с фантастических биографий Павла и Антония, проходя через не менее фантастическую "Историю монахов" Руфина, через длинный ряд аскетических житий, всяких "Золотых легенд" и "Патериков"125, до последнего замечательного произведения этого рода, знаменитого "Подражания Христу", об авторе которого вопрос не решен до сих пор и в котором старый аскетический идеал сильно уже смешан с другим, о котором я скажу ниже.
   Этот аскетический идеал христианства отрицает действительно и собственность, и государство, и личные привязанности, и всякое эгоистическое влечение в обыкновенном смысле слова. Но он не заменяет всего разрушенного никаким новым человечным влечением. Он, напротив, есть идеал эгоистический в самом полном, хотя не совсем обыкновенном, значении термина. Для спасения собственной, единичной души, для доставления ей вечного блаженства аскет Фиваиды, или киево-печерский отшельник, или средневековый монах "ангельского чина" отрекается от всех жизненных удобств, от земного богатства, от общественных обязанностей, от общественной деятельности126. Из-за своего эгоистического спасения он оставляет мать умирать у порога, не позволяя ей взглянуть на любимого сына. В этом смысле он объясняет слова Христа о раздаче имущества, о презрении к богатствам. Идеальный христианский аскет этого рода есть прямая противуположность социалисту, потому что для него не существует общества и общественных связей. Он всегда один пред лицом своего бога, грозящего ему в будущем адом или приманивающего его раем. Он чужд всем задачам социализма. Он не любит никого, кроме своего бога и себя в фантастической форме своей бессмертной души. Братство, равенство, свобода, справедливость, развитие - слова, не имеющие для него никакого смысла. Его общественный идеал - если дозволительно приложить этот термин к форме жизни вполне эгоистических единиц - это ряд существ, доведших себя до полуидиотического состояния, добровольно грязных, добровольно голодных, добровольно умерщвляющих в себе мысль, добровольно чуждых всякого человеческого интереса, добровольно уединенных в мире своих галлюцинаций и ожидающих смерти для вступления в царство небесное, где они останутся такими же полуумными, такими же эгоистами, погруженными в свое блаженство созерцания божественного величия.
   Конечно, в этом христианском идеале нет ничего, способного возродиться в социалистических группах, нет ничего привлекательного ни для настоящего, ни для будущего. Между тем это - идеал, весьма распространенный между массами верующих; идеал, поставленный на официальное поклонение в двух главных господствующих церквах христианства, в православной и католической; идеал, повлиявший сильно на некоторые отрасли кальвинизма, имеющий немало приверженцев между самыми ревностными сектаторами разных стран. Дело не в том, осуществляется ли он в действительности: само собою разумеется, что он не возможен для осуществления в сколько-нибудь обширной группе людей; да все идеалы потому именно и идеалы, что они становятся пред личностью или группою в форме, которая допускает лишь постепенное приближение, но всегда стоит впереди и выше действительности. Они указывают лишь направление, в котором человек ищет свое истинное достоинство, обвиняя свое бессилие, когда он не может вполне осуществить идеал этого достоинства. Так было и с аскетическим идеалом христианства. Близко подошли к нему лишь несколько идиотических фанатиков. Но стремились к нему тысячи, обвиняя себя в "греховности" и в бессилии отречься от "ветхого Адама". Поставлен он был на поклонение миллионам. И насколько этот аскетический идеал теперь еще стоит идолом пред господствующими церквами и пред сектантами, настолько он вносит в них грубо-эгоистическое стремление пожертвовать всем и всеми для спасения своей личной души, вносит отрицание всяких реальных целей, всякой общественной связи, потому что все цели, все связи - ничто перед будущей жизнью.
   Само собою разумеется, что союз социалистов с признанными или гонимыми группами сектантов, когда в этих последних группах выше всего стоит это "спасение души", есть самая грубая нелепость, так как это стремление спасти свою личную душу ценою отречения от всех благ земных есть прямое отрицание всякого социалистического идеала, не говорю уже - идеала рабочего социализма.
   Между тем если какие-нибудь тексты Евангелия, имевшие историческое значение, если какие-нибудь литературные произведения христианства, получившие влияние, заключали выражения, способные быть истолкованными в смысле социализма, то именно эти тексты и произведения входили в развитие эгоистического идеала христианского аскетизма, были истолкованы всегда в его смысле и с этим характером вкоренились в истории. Когда говорили, что нужно бросить богатства, чтобы идти за Христом, когда утверждали, что богач не попадет в царство небесное, когда семья, собственность, государство встречали отрицание, то, по исторической многовековой ассоциации представлений и понятий, за всеми этими грозными словами Христа или отцов церкви восставало для верующего представление: иначе нельзя тебе спастись, нельзя тебе попасть в царствие небесное. Дать этим текстам иное толкование можно лишь разрушив всю их историческую традицию, т. е. разрушив христианский аскетический идеал, как он выработался веками. Но это все равно что создавать новую религию из остатков старой, и совершить подобную революцию в мыслях массы едва ли легче, чем провести в эти массы вполне рационалистические мнения.
   Другая форма христианского идеала занимала сначала второстепенное место и лишь постепенно приобрела господство, когда, во-первых, ожидание близкого конца мира перестало составлять основное настроение верующего христианина, как это было в первые века; когда, во-вторых, духовенство, и в особенности монашество, перестало играть руководящую роль в средневековом обществе; когда, наконец, светские интересы были признаны явно преобладающими в христианском общежитии и христианству пришлось примириться с "миром" во всех его формах. Эта форма христианского идеала была идеалом христианской любви и христианского смирения.
   Источник этого идеала коренился в языческой мудрости, которая впервые у греческих мыслителей разорвала для мудреца границы узкого отечества и поставила этого мудреца гражданином мира, требуя от него презрения к личным радостям и горестям, презрения к самой смерти во имя убеждения, требуя служения этому убеждению и, следовательно, перенося на весь мир то самоотвержение в отношении родины, которое входило в идеал древней культуры. Но языческая философия выставила, во имя этого понятия, требование братства мудрых, причем мудрость заключалась не в одном понимании, но и в жизни. Христианство заменило это братством верующих и лишь в последние века, когда верования перестали играть видную роль в обществе, с Вольтером и Лессингом, распространило свое понятие о братстве более или менее на всех людей, причем большинство верующих все-таки смотрело на нехристиан как на братьев лишь в том отношении, что они могут сделаться верующими христианами. Но этот пункт о братской любви к неверующим был большею частью оставлен в тумане христианскими богословами, проповедовавшими любовь к ближнему как основной принцип христианства.
   При выработке этой второй формы христианского идеала ставили на первое место тексты о "любви к ближнему", о "любви к врагам", о "положении души за брата", о "блаженстве миротворцев", о "прощении грешников". Ориген, признанный еретиком за то, что проповедывал всеобщее спасение, даже дьявола, был одним из древнейших представителей этого

Другие авторы
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович
  • Коцебу Август
  • Левинский Исаак Маркович
  • Потанин Григорий Николаевич
  • Михайлов Михаил Ларионович
  • Аргамаков Александр Васильевич
  • Мицкевич Адам
  • Иванов Вячеслав Иванович
  • Саблин Николай Алексеевич
  • Надсон Семен Яковлевич
  • Другие произведения
  • Дорошевич Влас Михайлович - Ночь
  • Пушкин Василий Львович - Отрывок из Оссиана
  • Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - История одной школы
  • Кедрин Дмитрий Борисович - Рембрандт
  • Чулков Георгий Иванович - Подсолнухи
  • Полевой Ксенофонт Алексеевич - Ермак, трагедия в пяти действиях, в стихах, сочинение Алексея Хомякова
  • Ричардсон Сэмюэл - Достопамятная жизнь девицы Клариссы Гарлов (Часть вторая)
  • Воскресенский Григорий Александрович - Последние новости в кирилло-мефодиевской литературе
  • Готфрид Страсбургский - Тристан и Изольда
  • Кирпичников Александр Иванович - Геллерт, Христиан
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 363 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа