Главная » Книги

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Жанна д'Арк, Страница 4

Мережковский Дмитрий Сергеевич - Жанна д'Арк


1 2 3 4 5

  

Деву обезоруживают и отводят в Марнийский лагерь. Только что распространилась весть, что "ведьма" взята в плен, весь лагерь наполнился победными криками.

  

Герцог Бургундский пожелал видеть Жанну, и когда она подошла к нему, кое-кто из рыцарей и духовных лиц похвалил его за благочестие и храбрость, удивляясь, что "могущественный герцог не испугался этого исчадия адова".

  

XLV

  

Что такое Компьень - поражение или победа Жанны? Дверь в Париж, сердце Франции - Компьень: это знает Жанна и ложится на пороге двери, чтобы телом своим преградить путь врагу в это сердце. Победоносное сопротивление осажденного Компьеня сломит волю герцога Бургундского и Бедфорда, уничтожит главный замысел их - идти в Реймс; английский король Генрих VI не будет венчан в короли Франции и если бы даже был, то это второе венчание могло быть в глазах всех народов только пустым и смешным обрядом, жалкою тенью первого; сколько бы ни венчали Годоны своего короля, единственным законным королем Франции останется Карл VII.

  

"Мира мы не добудем иначе, как на конце копья", - это предсказание Жанны исполнилось. Снова здесь, в Компьене, как там, в Орлеане, поднят павший дух Франции, и этим спасается все. Темная, тайная победа, Компьень, может быть, больше явной, лучезарной - Орлеана.

  

Дева знает - помнит, что будет взята в плен. Голоса теперь уже молчат о победах; говорят только о страданиях: "Так должно быть... будь всему покорна и радостна". "О дне же и часе плена мне Голоса не говорили ничего, - вспомнит Жанна на суде. - Часто я об этом спрашивала их, но они не отвечали... Если бы, впрочем, я знала день и час... я все-таки пошла бы в Компьень, что бы со мною ни случилось...".

  

Дочери Божьей "должно пострадать" так же, как Сыну Божию: это знает - помнит она и вольно идет на страдание.

  

Здесь, в Компьене, уже загорается костер св. Девы Жанны - Огненный Крест.

  

XLVI

  

Жанну, пленницу свою, Пикардский стрелок Лионель уступил за небольшую плату своему начальнику Батарду Вандомскому, а тот, уже за плату большую - сюзерену своему Жаку Люксембургскому, под чьею стражею и осталась она в Марнийском лагере. Но так как местечко Марни находилось в приходе епископа Бовезского, Пьера Кошона, то, явившись в лагерь, потребовал он выдачи пленницы. Жанна была ему и личным врагом, потому что вся паства его, только что явилась Дева, предалась королю Франции, лишив епископа митры и всех церковных доходов.

  

В выкуп за Жанну обещает он не свои, а чужие английские деньги и торгуется бесстыдно, как цыган на ярмарке; сначала предлагает 6.000 ливров золотом, а потом - 10.000: "цену такую дают по французскому обычаю только за королей".

  

В то же время Парижский университет, эта великая Школа, "мать всех наук", "солнце христианского мира", посылает герцогу Бургундскому требование выдать Жанну, "еретицу" и "ведьму", главному Инквизитору Франции. Но герцог, предпочитая остаться верным английскому королю, не соглашается выдать пленницу французам и отправляет ее из Марнийского лагеря вглубь страны, в замок Болье. Здесь обращаются с нею все еще "рыцарски-вежливо", и оруженосец ее, мессир Жак д'Олон, взятый вместе с нею в плен, продолжает ей служить.

  

Только простой народ во Франции будет верен ей до конца, и это чувство народа - малых людей в миру - выразит только один великий человек в Церкви - архиепископ Эмбренский Жак Желю: "Я советую вам ничего не жалеть для выкупа Девы, чтобы не заслужить упрека в неблагодарности", - скажет он королю Франции. Карл будет пытаться выкупить Жанну, но вяло, робко и так же, как делает все - точно во сне. Все остальные советники его рады будут освободиться от Жанны. "Бог попустил, чтобы Дева взята была в плен за то, что она возгордилась... и не исполняла воли Божьей, но делала все по-своему", - скажет королю архиепископ Реймский Реньо де Шартр и уверит его, что вместо Жанны-пастушки послан ему Богом пастушок из Жеводана, говорящий и делающий все то же, что Жанна, но еще гораздо лучше.

  

XLVII

  

В первые дни августа герцог Люксембургский отправляет Деву из недостаточно надежного Больеского замка еще дальше вглубь страны, в замок Боревуар, близ города Камбрэ, где заключение становится строже и "рыцарская вежливость" уже кончается.

  

"Я просидела около четырех месяцев в Боревуарской темнице, когда дошел до меня слух, что осажденные в Компьене будет истреблены огнем и мечом, все до семилетнего возраста, и мне захотелось лучше умереть, чем жить после такой гибели добрых людей", - вспомнит Жанна на суде.

  

Чтобы идти на помощь Компьеню, решает она бежать из тюрьмы.

  

- Этого не делай, - остерегают ее Голоса. - Бог поможет тебе и людям в Компьене.

  

- Если им поможет Бог, я хочу быть с ними! - отвечает Жанна.

  

- Нет, должно тебе все принять и всему покориться. Ты не будешь освобождена, пока не увидишь короля Англии.

  

- Я не хочу его видеть! Лучше было бы мне умереть, чем попасться в плен к англичанам...

  

Так в первый раз возмутилась Жанна против Голосов.

  

Дело идет для нее о спасении не только Компьеня и даже не только Франции, но и всего христианского мира. По тому, как простые люди к ней идут, верят ей и надеются на нее, чувствует она, что может сделать с ними все, что хочет. Спасши Францию - а ее уже почти спасли - начала бы главное дело свое - Крестовый поход всех христианских народов в Святую Землю - "царство Божие на земле, как на небе"; начала бы то, что Иоахим называл "великим переворотом в Третьем Царстве Духа", а мы называем "всемирной социальной революцией". И вот это ею начатое дело погублено. Кем? - этого ум ее спросить не смеет, спрашивает сердце, но Голоса молчат.

  

Всю свою жизнь, только что начала помнить себя, - что-то делала. И вот вдруг все дела кончились. Но так же невозможно было ей ждать конца, ничего не делая, как заживо погребенному не стучаться в крышку гроба.

  

Вот почему возмутилась она против Голосов. "Этого не делай", - говорили Они; но она все-таки сделала.

  

XLVIII

  

Однажды, узнав, что приехал епископ Бовезский Пьер Кошон и предлагает за нее "цену крови", Жанна прикрепила несколько связанных и скрученных жгутом старых одежд или простынь к железному крюку оконной ставни (не было, должно быть, решетки в окне, потому что оно казалось слишком высоким, чтобы узница могла из него выпрыгнуть) и, держась за это подобие веревки, начала спускаться на тюремный двор. Но, может быть, больше, чем на веревку, надеялась на Ангелов, "Братьев своих небесных":

  

  "Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнешься о камень ногою Твоею".

  

Кем и Кому это сказано, и Кто кому ответил на это:

  

"Господа Бога твоего не искушай" (Лк. 4, 12), -

  

забыла или слишком поздно вспомнила, когда уже то, на чем висела, оборвалось, и она упала с высоты шестидесяти футов на мостовую двора.

  

Страшно разбитая, полуживая, но все еще надеясь бежать, доползла до тюремных ворот, где увидели ее сторожа.

  

"До смерти убилась, до смерти!" - закричали они, подбегая к ней.

  

Жанна казалась бездыханной, но была жива.

  

"Будешь жива, не бойся; только исповедуйся, причастись и попроси у Бога прощения!" - сказали ей Голоса.

  

Так она и сделала. Три дня была больна, не пила, не ела, а потом поправилась.

  

Против Голосов уже не возмущалась; лучше поняла, что значит: "должно тебе пострадать". Но, может быть, на дне души оставался вопрос без ответа, как на дне чаши - капля яда: кем и для чего не она, а дело ее - Божие дело - погублено?

  

XLIX

  

Герцог Филипп Бургундский по просьбе сира Люксембургского, который, боясь внезапного нападения французов, не был спокоен за пленницу, велел в конце сентября отвезти Жанну еще глубже в страну, в город Аррас.

  

Новый торг начался о выдаче Девы. Тщетно герцогиня Люксембургская, кинувшись перед мужем на колени, умоляла его не бесчестить себя предательством. После долгой торговли согласился он на предложенную "цену крови" - 10.000 ливров золотом и в середине ноября выдал Жанну англичанам, а те отвезли ее в Руан, где заключили в старый замок короля Филиппа Августа на склоне Буврейльского холма. В том же замке жил в те дни и английский король Генрих VI, больной девятилетний мальчик, тоже невинная жертва.

  

Очень умно решили англичане судить Жанну не военным и не гражданским, а церковным судом за "ересь" и "колдовство". "Если, - думали они, - Церковь признает, что вела войска и венчала в Реймсе Карла Валуа в короли Франции одержимая бесами ведьма - какой будет для него и для всей Франции позор!"

  

L

  

"In nomine Domine. Amen. - Incipit processus in causa fidei contra quondam quamdam mulierem, Johannam, vulgariter dictam la Pucelle".

  

"Во имя Господне. Аминь. - Суд начинается по делу веры над неким - некоей, в народе именуемой Девою". "Некий - некая" значит: "неизвестного пола существо под видом женщины".

  

Этот приказ был подписан 3 января 1431 года королем Англии, больным девятилетним мальчиком: жертва судит жертву, невинный - невинную.

  

Два главных судьи - епископ Бовезский Пьер Кошон, которому обещают англичане архиепископскую митру в Руане, и доминиканский приор, брат Жан Лемэтр, наместник великого Инквизитора Франции.

  

"Мы хотим, чтобы суд наш был образцовым", - говорит епископ Бовезский, предвкушая то, что будет.

  

"Это не наших рук дело, а Божьих: Бог покарал французов за грехи", - говорил английский король Генрих V после страшной Азинкурской бойни, глядя на груды голых окровавленных тел. "Я вел святую войну с благословения Церкви", - скажет он и на смертном ложе.

  

Надо было англичанам осудить и казнить Жанну "во имя Господне", чтобы доказать, что с ними Бог, а не с французами. Если король Франции с Жанной - от дьявола, то король Англии - от Бога, и наоборот.

  

Франции душа бессмертная - Дева Жанна - в цепях у англичан; но ошибка их в том, что эту бессмертную душу могут они умертвить.

  

"Если меня англичане убьют, - говорила Жанна, - то я после смерти буду вредить им больше, чем при жизни, и сколько бы меня ни убивали, все, для чего я пришла - исполнится!"

  

LI

  

Очень боялись англичане, чтобы французы не освободили Жанну внезапным нападением или хитростью, но, может быть, еще больше боялись, что "ведьма" знает освобождающее от цепей волшебное "слово", "заговор". Жанна в цепях была им так же страшна или даже страшнее, чем на полях сражений. Вот почему посадили ее, как хищного зверя, в железную клетку, такую низкую, что в ней нельзя было стоять, и еще приковали к ней цепями за шею, за руки и за ноги. И потом, когда уже выпустили из клетки - днем надевали ей на пояс, а ночью на ноги двойную, прикрепленную к стене тюрьмы железную цепь. И глаз не спускали с нее пять тюремщиков из тех английских ратных людей, настоящих разбойников, которых французы называли "кошелерезами", спавших в той же тюремной келье, где Жанна.

  

Английские вельможи и рыцари обращались с нею не лучше, а может быть, и хуже этих разбойников.

  

Когда герцогиня Бедфордская вместе с другими "опытными" женщинами исследовали девство Жанны (по той же причине, как некогда Пуатьерские судьи: потому что дьяволом растленное девство - несомненный признак "ведьмы"), то герцог Бедфордский, регент Англии (конечно, не без ведома супруги, потому что оба были слишком добродетельны, чтобы могло быть иначе) подсматривал в щелку. А когда Жанна, не на суде, а в тюрьме, забывши, должно быть, с кем имеет дело, однажды воскликнула: "Будь во сто раз больше Годонов, они не получат Франции!" - то один из английских "благородных людей", "джентльменов", сэр Гемфри, констебль Англии, выхватив из ножен шпагу, ударил бы скованную девушку, если бы другой "джентльмен", граф Варвик, военный градоначальник Руана, главный тюремщик Жанны, не удержал его за руку, потому что за нее было "слишком дорого заплачено", не английской кровью, а золотом.

  

LII

  

21 февраля 1431 года в восемь часов утра в часовню Руанского замка в присутствии монсиньора епископа Бовезского Пьера Кошона, брата Лемэтра, наместника главного инквизитора Франции Генриха, герцога Бедфордского, архиепископа Винчестерского и кардинала Англии, а также множества французских и английских епископов, аббатов, священников, архидиаконов, каноников, монахов бенедиктинского, доминиканского, францисканского и других орденов, докторов и бакалавров богословия и законоведения - введена была для первого допроса Жанна, с цепями на ногах, в мужском платье, казавшимся судьям ее невиданным "бесстыдством и мерзостью".

  

- Жанна, думаете ли вы, что посланы Богом? - спрашивает ее епископ Бовезский.

  

- Лучше бы я хотела быть четвертованной, чем прийти к людям, не будучи посланной Богом, - отвечает Жанна так, как будто не судима, а судит. - Вы говорите, что вы - мои судьи. Но берегитесь... ибо я воистину послана Богом... Я знаю, что англичане будут изгнаны из Франции... я это знаю так же несомненно, как то, что вижу вас перед собой... Если бы этого Господь не говорил мне каждый день - я умерла бы давно!

  

LIII

  

Дольше, упорнее и хитрее всего, со множеством судейских и богословских ловушек, допрашивали ее о посланном королю "знаке" и об открытой ему Жанной "тайне" в их первом Шинонском свидании. Сразу поняла Жанна, что судьям нужно об этом допытаться для того, чтобы обвинить не только ее, но и короля в крайнем отступлении от Церкви и в ереси злейшей - колдовстве. Тонко и твердо отличая "тайну" от "знака", говорила она только о нем, чтоб оправдать короля, а о тайне молчала, слова не проронила до конца.

  

- Не был ли тот знак венцом золотым, серебряным или из драгоценных камней? - спрашивали судьи, пытаясь подойти через "знак" и к "тайне".

  

- Этого я вам не скажу, - отвечала Жанна и, как будто смеясь над ними, дразня их, прибавила:

  

- Знак вам нужен один - чтоб освободил меня Господь из ваших рук: это и будет для вас вернейшим знаком!

  

- Не было ли Ангела над головой короля, когда ваши Голоса указали вам на него? - подходят судьи с другой стороны.

  

- Будет об этом! - отвечает Жанна так спокойно и властно, как будто не судьи, а она сама ведет допрос.

  

- Вы должны говорить все, что знаете, - настаивают судьи.

  

- Нет, всего я вам не скажу, лучше отрубите мне голову! - говорит она так, что все чувствуют: как говорит, так и будет; умрет, а всего не скажет.

  

LIV

  

Множество законоведов и богословов ученейших - всего Парижского университета и всей Римско-католической церкви цвет - собралось на эту безграмотную сельскую девочку, почти ребенка, и ничего не могут с нею сделать. Ловят ее, в каждом вопросе ставят ей западню; но она неуловима для них, как птица для гончих.

  

- Говорит ли св. Маргарита по-английски?

  

- Как могла бы она говорить по-английски, не будучи на стороне англичан?

  

- Значит, святые англичан ненавидят?

  

- Любят они тех, кого любит Бог, и ненавидят, кого Бог ненавидит.

  

- Значит, Бог англичан ненавидит?

  

- Этого я не знаю; знаю только, что англичане изгнаны будут из Франции!

  

- Не являлись ли вам св. Катерина и св. Маргарита у Фейного дерева?

  

В этом вопросе, как будто невинном - тоже западня: мнимые святые - может быть, действительные феи, духи нечистые.

  

- Как от них пахло, хорошо или дурно?

  

Это значит: "не пахло ли адскою серой?"

  

- Очень хорошо пахло, очень хорошо! - отвечает Жанна детски-просто и доверчиво. - Я их обнимала и целовала...

  

И вдруг опять как будто смеется над судьями, дразнит их:

  

- А больше я вам ничего не скажу!

  

- Был ли Архангел Михаил одет или гол?

  

- Думаете ли вы, что Богу нечем его одеть?

  

- Как же вы узнавали, кто вам является, мужчина или женщина?

  

На этот вопрос, гнусный и глупый - жалкий лай гончих на улетающую птицу - Жанна могла бы совсем не ответить, но отвечает опять детски-просто и невинно:

  

- Я узнавала это по голосам, лицам и одеждам.

  

- Длинные ли у них волосы или короткие?... Нет ли чего-нибудь между волосами и венцами?

  

Это значит: "нет ли у них бесовских рогов?" Искренне, может быть, думают святые отцы-инквизиторы, что это могло быть; не знают, наверное, было или не было; ставя ей западню, сами в нее попадаются, а она только смеется над ними.

  

LV

  

Вот когда эти мудрые старцы могли бы понять, что значит: "из уст младенцев устроил хвалу"; "утаил сие от мудрых и открыл младенцам".

  

Этот почти непрерывный шестимесячный допрос, поединок Юной, Безумной, Святой с грешными, умными, старыми - как бы непрерывное, воочию перед нами совершающееся чудо Божие.

  

Так же неуязвима и радостна Жанна под огнем перекрестных вопросов, как под огнем пушек на поле сражения, и радость эта искрится в ее ответах, как светлое вино родных шампанских и лорренских лоз.

  

Эта "простенькая", "глупенькая" девочка приводит этих всегда молчаливых, спокойных и сдержанных людей в такую ярость, что вдруг вскакивают они и говорят все вместе, перебивая друг друга, не слыша и не понимая сами, что говорят.

  

- Тише, отцы мои любезные, тише! Не говорите же все вместе, - останавливает их Жанна с такой веселой улыбкой, что все они, вдруг опомнившись и застыдившись, умолкают.

  

- Слыша Голоса, видите ли вы свет? - спрашивает кто-то.

  

- Свет исходит не только от вас, мой прекрасный сеньор! - говорит она одному из письмоводителей. Тот ищет и находит.

  

- Ну вот видите. Будьте же впредь внимательней, а не то я вам уши надеру, - шутит она так весело, как будто это не суд, а игра.

  

- Жанна, хорошо ли, что вы дрались под Парижем в день Рождества Богородицы?

  

- Будет об этом! - отвечает она, потому что знает, что они все равно не поймут, что это было хорошо.

  

- Видели вы, Жанна, как льется английская кровь?

  

- Видела ли? Как вы осторожно говорите! Да, конечно, видела. Но зачем же англичане не уходили из Франции?

  

- Вот так девка, жаль, что не наша! - восхитился кто-то из английских рыцарей.

  

- Молчите! - кричит на него епископ Бовезский и продолжает, обращаясь к Жанне.

  

- Вы и сами убивали?

  

- Нет, никогда! Я носила только знамя.

  

- Почему в Реймсе на королевском венчании не было ни одного знамени, кроме вашего?

  

- Кому труд, тому и честь, - отвечает она, и все на минуту умолкают, точно ослепленные молнией: так прекрасен ответ.

  

LVI

  

Многие ответы ее на самые темные и сложные вопросы богословской схоластики - чудо детской простоты. Кажется иногда, что не сама она говорит, а Кто-то через нее:

  

Будет вам дано, что сказать, ибо не вы будете говорить, но Дух (Mm. 10, 19-20).

  

- Будете ли вы, Жанна, в раю или в аду? Что вам говорят об этом Голоса?

  

- Буду, говорят, спасена, и я этому верю так, как будто я уже сейчас в раю!

  

- Эти ваши слова большого веса, Жанна.

  

- Да, это для меня великое сокровище!

  

- Думаете ли вы, что находитесь в состоянии благодати? - спрашивает ученейший доктор Парижского университета, мэтр Жан Бопэр.

  

Ропот возмущения проносится между судьями. Кто-то из них замечает, что подсудимая может не отвечать на такие вопросы.

  

- Молчите, черт вас побери! - кричит епископ Бовезский. Но Жанна отвечает так, что все удивляются:

  

- Если я еще не в состоянии благодати - да приведет меня к нему Господь, а если я уже в нем, - да сохранит. Я была бы несчастнейшим в мире существом, если бы не надеялась на благодать Божию.

  

"Сам дьявол внушает этой бесстыжей девке такие ответы", - полагают судьи. Дьявол или Бог - в этом, конечно, весь вопрос.

  

- Я полагаю, - говорит один из судей, - что Жанна в таком трудном деле против стольких ученых законоведов и великих богословов не могла бы защищаться одна, если бы не была вдохновляема свыше.

  

"Жанна слишком хорошо отвечает" - думает все с большей тревогой мессир Пьер Кошон. В самом деле, юность, слабость ее и беззащитность внушают к ней судьям такое участие, что во время допросов они потихоньку делают ей знаки, как отвечать.

  

- Зачем ты помогаешь ей знаками? - кричит граф Варвик в бешенстве на доминиканского монаха, брата Изамбера. - Если не перестанешь, негодяй, я велю тебя бросить в Сену!

  

- Этот суд не действителен... я не хочу больше на нем присутствовать, - говорит мэтр Жан Логиэ, именитый клерк Нормандский, покидая Руан. И многие другие признавались впоследствии: "Мы, хотя и были на суде, но все время думали только о том, как бы убежать".

  

- Что ты думаешь, сожгут ее? - спрашивает один из певчих замковой часовни тюремного пристава, священника Жана Массие.

  

- Я ничего не видел от нее, кроме доброго и честного, но каков будет конец, не знаю, - отвечает тот.

  

Варвик, узнав об этом ответе, остерегает Массие:

  

- Берегитесь, чтоб не дали вам напиться воды в Сене!

  

LVII

  

"Верные и ловкие люди должны выманивать у еретика признания, обещая ему избавление от костра", - советует папа Иннокентий III судьям Святейшей Инквизиции. Этому совету следуют и судьи Жанны.

  

Мэтр Никола Луазолер, руанский каноник, особенно хитер и ловок в выманивании у Жанны признаний. Переодевшись мирянином, входит он к ней в тюрьму, выдает себя за ее земляка из Лоррены, башмачника, верного друга французов, взятого в плен Годонами, сообщает ей мнимые вести от короля и ловко расспрашивает ее о Голосах; или исповедует под видом священника, и спрятанный тут же писец записывает исповедь. В городе уверяют, будто бы мэтр Луазолер является Жанне и ряженым то св. Катериной, то св. Маргаритой с тою целью, чтобы выманить нужные для суда признания.

  

Дня через четыре после первого допроса Жанна, поевши присланной монсиньором Кошоном рыбы, так внезапно и тяжело заболела, что думала - отравлена.

  

- Подлая девка, продажная, должно быть, какой-нибудь дряни наелась! - кричит на нее, догадываясь об ее подозрении, главный судебный обвинитель, промотор, мэтр Жан д'Эстевэ.

  

- Сделайте все, чтобы вылечить ее, - говорит граф Варвик врачам. - Слишком дорого купил ее король, чтобы дать ей умереть естественной смертью!

  

Выздороветь едва успела, как возобновились допросы, но не с большим успехом, чем прежде. Сжечь "еретичку нераскаянную" было очень легко, но не почетно, а довести ее до раскаяния казалось невозможным. Судьи пришли бы в отчаяние, если бы епископу Бовезскому не дано было "свыше", как он думал, найти уязвимое место в Жанне - "непослушание Церкви".

  

- Есть Церковь Торжествующая, в которой пребывают Бог, Святые и Ангелы, и души праведных, есть и Церковь Воинствующая, в которой находятся Святейший Отец наш, папа, и прелаты, и клир, и все добрые христиане-католики. Церковь эта непогрешима, потому что Духом Святым водима. Согласны ли вы, Жанна, быть послушной Церкви Воинствующей? - спрашивают судьи.

  

- Я пришла к королю Франции от Бога, от Пресвятой Девы Марии и от всех Святых на небе - от Церкви Торжествующей... Только ей одной я хочу быть послушна во всем, что делаю, - отвечает Жанна.

  

- Но если бы Церковь Воинствующая сказала вам, что ваши Голоса - от дьявола, покорились ли бы вы ей?

  

- Я покорюсь только Богу... Лучше мне умереть, чем отречься от того, что велел мне сделать Бог...

  

- Значит, вы Церкви Земной непокорны?

  

- Нет, покорна, но Богу послуживши Первому!

  

Твердо стояла на этом Жанна; но что-то, может быть, промелькнуло в глазах ее, от чего у монсиньора Кошона сердце вдруг радостно екнуло, как у птицелова, когда на тихое кликанье дудочки отвечает перепел. В первый раз за все время суда почувствовал он Жанну во власти своей, как пойманную в крепко зажатой горсти трепещущую птицу.

  

"Будет наша вся, до последней косточки!" - подумал он радостно.

  

LVIII

  

В двадцать пять дней - пятнадцать допросов на суде, длившихся иногда по три, по четыре часа, и множество - в тюрьме. Как ни велико было мужество Жанны, телесные силы ее истощались и, наконец, она заболела снова и на этот раз так тяжело, что казалась при смерти.

  

18 апреля епископ Бовезский и наместник Инквизитора Франции Жан Лемэтр в сопровождении нескольких докторов богословия входят к ней в тюремную келью.

  

- Церковь никогда не закрывает лона своего для тех, кто в нее возвращается, - говорит ей епископ.

  

- Я так больна, что могу умереть... Дайте же мне исповедаться и причаститься, - просит Жанна.

  

- Будьте покорны Церкви во всем, и вас причастят. Жанна молчит и по тому, как молчит, видно, что отказывается от причастия.

  

- Я прошу вас об одном, - говорит после молчанья, - если я умру в тюрьме, похороните меня в освященной земле. Но если вы и этого не сделаете, я все-таки надеюсь на Господа...

  

- Жанна, скажите нам причину, хоть одну причину того, что вы не хотите быть послушны Церкви, - говорит Пьер Кошон.

  

Жанна молчит, но епископ чувствует снова, что пойманная птица трепещет у него в горсти.

  

LIX

  

3 мая, в день Воздвижения Креста Господня, явился Жанне Архангел Гавриил, может быть, в том виде, в каком изображен был на знамени Девы с белыми лилиями Франции, и, может быть, сказал ей так же, как Деве Марии:

  

  "Радуйся, Благодатная!"

  

И так же "смутилась" она, "убоялась" от слов его; и так же услышала: "Не бойся, Жанна, ибо ты обрела благодать у Бога"; и так же ответила:

  

  "Се, раба Господня!"

  

С этого дня ей сделалось легче и начала она выздоравливать с такой чудесной быстротой, что все удивлялись: точно мертвая вставала из гроба.

  

Утром 9 мая привели ее в главную башню тюремного замка, где находилась пыточная палата с дыбами, раскаленными жаровнями, железными клещами, ручными и ножными тисками, ногтяными иглами и другими орудиями пытки. Тут же стояли наготове два палача.

  

Монсиньор Бовезский в присутствии наместника главного Инквизитора Франции Жана Лемэтра и девяти докторов богословия, трижды прочтя подсудимой вопросы, на которые уже много раз отказывалась она отвечать, угрожал ей пыткой, если она и теперь не ответит.

  

- Члены мои все растерзайте и душу из тела выньте, - я вам больше ничего не скажу, а если бы даже и сказала, то отреклась бы потом от слов моих и объявила бы, что они у меня вынуждены пыткой! - ответила Жанна так бесстрашно, что судьи, отойдя в сторону, долго совещались, прибегать ли к пытке и, наконец, решили не прибегать, во-первых, потому что дьявол мог сделать с нею то же, что с другими колдунами и ведьмами во время жесточайших пыток - послать ей "дар немоты"; а во-вторых, потому что "суд был такой образцовый, что пыткой испортить его было бы жаль". Кроме этих двух явных причин, была и третья, тайная: поняли судьи, что пытка духовная больше телесной, потому что муки тела кончаются смертью, а мука души бесконечна.

  

Снова подойдя к Жанне, начали они увещевать ее "с милосердием", доказывая многими богословскими доводами, что Голоса - от дьявола: "св. Катерина - бес Велиар, св. Маргарита - бес Бегемот, а Михаил Архангел - сам Сатана". Но так "ожесточилось" сердце ее, что все эти доводы были для нее, как об стену горох.

  

- Нет, - повторяла она, - Бог был во всем, что я делала: дьявол не имел надо мной никакой власти... Мне Голоса говорят, что я буду освобождена великой победой... И еще говорят: "Все принимай с радостью, пострадать не бойся, - будешь в раю!". И твердо верю я, что Господь не покинет меня и скоро поможет мне чудом!

  

- Жанна, дочерь наша возлюбленная, - воскликнул монсиньор Бовезский чуть не со слезами на глазах - если вы не покоритесь святой нашей Матери Церкви, вас сожгут на костре!

  

- Пусть сожгут! Я больше ничего не скажу и в огне костра! - ответила Жанна и, помолчав, прибавила:

  

- Спрашивала я Голоса мои, должно ли мне покориться людям Церкви, и они ответили мне: "Если хочешь, чтоб Господь тебе помог. Ему одному покорись!"

  

Но лучше бы этого не прибавляла; только что сказала: "Церковь", - как что-то опять промелькнуло в лице ее, от чего епископ понял, что не ошибся, предпочтя телесной пытке духовную: так же ясно, как видит палач, что стальные, раскаленные докрасна иглы входят под ногти пытаемой жертвы, увидел он, что в сердце Жанны входит мука о Церкви, большая, чем сердце человеческое может вынести.

  

Пьер Кошон, может быть, не был злым человеком и Жанну втайне жалел, но был уверен, что делает Богу угодное дело, и совесть у него была так же спокойна, как у всех тогдашних судей-инквизиторов, "потому что, - говорили они, - сам Бог, осудивший Адама и Еву в раю, был первым Судьей-Инквизитором".

  

LX

  

Три кардинала, четырнадцать епископов, десять аббатов, множество священников и весь Парижский университет утвердили приговор суда над Жанной. "Пастырский подвиг ваш удостоится венца нетленного"158, - писали доктора Парижского богословского факультета монсиньору епископу Бовезскому.

  

24 мая рано поутру вошел в тюремную келью Жанны мэтр Жан Бопэр, знаменитый доктор богословия, бывший ректор Парижского университета вместе с мэтром Никола Луазолером, тем самым, который так чудесно рядился то лорренским башмачником, то св. Катериной, и объявил Жанне, что ее поведут сейчас на эшафот для выслушивания приговора.

  

- Жанна, если вы - добрая христианка, - сказал мэтр Бопэр в заключение, - то будьте послушны во всех ваших делах и словах святой нашей Матери Церкви в лице ваших судей.

  

- Так я и сделаю! - ответила будто бы Жанна. Если бы она действительно ответила так, то монсиньор Бовезский мог лишний раз убедиться, что не ошибся: мука о Церкви была для нее большею, чем сердце человеческое может вынести. Сердце "дочери Божьей" сказало Отцу так же, как сердце Сына Божия: "Авва Отче... пронеси чашу сию мимо меня.

  

- Верьте, Жанна, вы еще можете спастись, - прибавил мэтр Луазолер, - только сделайте все, что вам скажут, и вас отдадут в руки Церкви, и все будет хорошо...

  

Но что с нею сделает Церковь, об этом он умолчал. Жанну повезли в телеге под конной и пешей английской стражей в предместье Бур-л'Аббэ на Сент-Уэнское кладбище, где ожидала ее огромная толпа англичан и французов, взвели на один из двух эшафотов, а на другой взошел епископ Бовезский и мэтр Гильом Эрар, "муж именитый, священной теологии доктор", кардинал Винчестерский, граф Варвик и другие английские сановники.

  

- Не было никогда еще во Франции такого чудовища, как Жанна, ведьма, еретица и раскольница, - начал мэтр Гильом "увещание милосердное". - А какова она, таков и кощунственно ею венчанный король... О, как ты жестоко обманут, благородный некогда и христианнейший дом Франции! Карл, именующий себя королем, участвуя в словах и делах еретицы сей, сделался и сам подобным ей еретиком... Слышите, Жанна, я вам говорю: ваш король - еретик...

  

- Нет, мессир, - воскликнула Жанна, - не в обиду будь сказано вашей милости, мой король - не то, что вы говорите, а христианин из всех христиан благороднейший и больше всех любящий святую веру нашу и Церковь... Если же я в чем виновата, то не он за то отвечает, а я...

  

Мэтр Гильом, приказав ей молчать, продолжал увещание.

  

- Жанна, согласны ли вы отречься от ваших дел и слов? - спросил он ее в заключение.

  

- Я дам ответ во всем Богу и Святейшему Отцу нашему, папе.

  

- Этого мало. Папа слишком далеко. Всякий епископ имеет право судить в своем приходе. Вы должны подчиниться суду святой нашей Матери Церкви, считая за истину все, что постановили ваши духовные пастыри... Отрекаетесь ли вы, Жанна, от всех ваших дел и слов? - трижды спрашивает он, и трижды она отвечает:

  

- Нет, все мои дела и слова от Бога!

  

LXI

  

"Именем Господним, мы все, пастыри Церкви, имея усердное о пастве нашей попечение...", - начинает читать приговор епископ Бовезский.

  

"Жанна! - вдруг заговорили Голоса. - Мы тебя жалеем. Сделай же, сделай, Жанна, то, что тебе говорят: не убивай себя, отрекись!"

  

Что это за голоса, - те же ли, что слышала она всегда, или другие? От Бога или от дьявола?

  

"Мы, судьи, - продолжает читать епископ, - имея пред очами нашими самого Христа, дабы суд наш исходил от лица самого Господа, говорим тебе и объявляем, Жанна, что ты - лгунья, мнимых откровений и видений Божественных изобретательница, обманщица народа, во множестве заблуждений погрязшая, пагубная, гордая, дерзкая лжепророчица, против Бога и Святых Его кощунница, Таинств Святейших презрительница, закона Божия преступница, против Церкви мятежница...".

  

Время идет. Большая часть длиннейшего приговора уже прочитана. Палач ждет, готовясь отвезти Жанну обратно в тюрьму.

  

- С Церковью, с Церковью, я хочу быть с Церковью! - вдруг воскликнула она, складывая руки с мольбой.

  

Чтение приговора прервано. Слышится ропот в толпе английских ратных людей и придворных, незнакомых с обычаями Святейшей Инквизиции. Несколько камней брошено в судей. Среди сидящих на помосте английских сановников слышатся жалобы и брань за то, что судьи допускают Жанну к отречению и покаянию.

  

Мэтр Гильом читает ей заранее изготовленную грамотку с пятью-шестью строками отречения, где говорится, что подчиняясь приговору суда и всем постановлениям Церкви, Жанна признает себя виновной во лжи и соблазне народа.

  

- Что вы такое читаете? Я ничего не понимаю, - говорит Жанна, - дайте подумать... Я должна спросить Голоса...

  

- Жанна, поймите же, если вы этого сейчас не подпишите, вас сожгут, - шепчет ей на одно ухо главный тюремный пристав Массие. - Мой совет: послушайтесь Церкви Вселенской, подпишите, и дело с концом!

  

- Ох, как вам хочется меня соблазнить! - шепчет Жанна.

  

- Да, Церковь, Церковь Вселенская пусть решит, что мне делать! - произносит она громким голосом. - Как Церковь решит, так я и сделаю...

  

- Нет, Жанна, вы сами должны решить и подписать отречение тотчас же, если не хотите быть сожженной! - шепчет ей на другое ухо мэтр Гильом.

  

- Жанна, Жанночка милая! - кричат ей из толпы добрые люди, не только французы, но и англичане. - Мы тебя любим! Сделай, что тебе говорят, не убивай себя!

  

- Ну хорошо, давайте я подпишу...

  

- Я сначала прочту еще раз, а вы за мной повторяйте, - говорит Массие и читает, а Жанна повторяет за ним слова Отречения.

  

Вдруг лицо ее искажается тихим, странным, как будто безумным смехом. Те, кто это видит, не могут понять, над кем она смеется - над собой или над судьями.

  

- Что ж это за отречение! Наглая девка только смеется над нами! - негодуют англичане.

  

Брань становится все громче; камни все чаще летят, и мечи обнажаются. Судьи бледнеют.

  

- Вы не должны принимать такого отречения; это издевательство! - кричит епископу Бовезскому капеллан кардинала Винчестера.

  

- Лжете вы! - возражает епископ. - Я - судия духовный и должен думать больше о спасении души ее, чем о смерти...

  

- Воры, изменники! Плохо служите вы королю: девка сожжена не будет! - кричит граф Варвик.

  

- Будьте покойны, мессир, мы ее поймали, - говорит епископ. - Будет наша вся, до последней косточки!

  

Быстрым и ловким движением мэтр Массие подсовывает Жанне вынутую из рукава грамотку, вкладывает ей в пальцы перо, и, не умея писать, ставит она вместо подписи крестик.

  

- Жанна, вы хорошо сделали: вы спасли душу свою! - шепчет ей мэтр Никола Луазолер.

  

Монсиньор Бовезский под яростную брань Годонов читает второй, более "милостивый" из двух заранее изготовленных приговоров:

  

"Так как с помощью Божьей отрекшись от всех своих заблуждений и покаявшись, возвратилась она в лоно святой нашей Матери Церкви, то, дабы исходил наш суд от лица Господня, мы властью церковною разрешаем ее от уз отлучения, коими была она связана, и осуждаем на вечную тюрьму с хлебом печали и водой покаяния...".

  

- Ну, теперь я в ваших руках, отцы святые, - говорит . Жанна, обращаясь к судьям. - Ведите же меня в вашу тюрьму, чтоб мне больше не быть в руках англичан!

  

Это было ей обещано, но сами обещавшие знали, что это невозможно, потому что англичане, каков бы ни был приговор суда, потребуют выдачи Жанны.

  

- Ведите ее туда, откуда привели! - отдает приказ епископ Бовезский и Жанну отводят обратно в ту же тюрьму.

  

LXII

  

Главным внешним знаком Отречения Жанны, Renunciatio, было переодевание ее из "чудовищного, противоестественного и богопротивного" мужского платья в женское. Нет никакого сомнения, что в тех, не дошедших до нас подлинных, прочитанных ей мэтром Массие на Сент-Уэнском кладбище и кое-как подписанных ею пяти-шести строках Отречения, она согласилась на это и тотчас по возвращению в тюрьму переоделась. Но, вероятно, под любопытными и насмешливыми взглядами тюремщиков не разделась донага, а только накинула поверх мужского платья женское. Что же произошло затем, трудно понять по слишком противоречивым, а может быть, и подложным показаниям свидетелей. Ночью будто бы тюремщики, унесши потихоньку женское платье Жанны, положили вместо него мешок с мужским, а утром, когда, вставая, она потребовала женского, то не дали его, так что после долгого спора она вынуждена была надеть мужское. Так по одному свидетельству, а по другому - когда ее спросили: "Зачем вы снова надели мужское платье? кто вас принудил к тому?" - Жанна будто бы ответила:

  

- Никто. Сама надела. Я люблю мужское платье больше, чем женское...

  

- Но ведь вы обещали и поклялись его не надевать?

  

- Нет, никогда не клялась... Мне среди мужчин пристойнее быть в мужском платье...

  

И, помолчав, прибавила:

  

- Я еще и потому надела его, что вы не сделали того, что обещали: не причастили и не освободили меня из рук англичан...

  

Судя по этому второму показанию, Жанна согласилась надеть женское платье, потому что не сразу поняла, что сделала или что с нею сделали на Сент-Уэнском кладбище; отреклась бесполезно; душу погубила и жизни не спасла. А когда поняла, то снова надела мужское платье. Если главным внешним знаком Отречения было переодевание из мужчины в женщину, то переодевание обратное, из женщины в мужчину, было знаком того, что она отреклась от своего Отречения.

  

Мнимое "увещание милосердное" на эшафоте - действительная и жесточайшая пытка - не тела, а души. И Жанна делает то самое, о чем предупреждала судей-палачей своих в застенке: "Если б я сказала что-нибудь под пыткой, то отреклась бы потом от слов моих и объявила бы, что они у меня вынуждены пыткой".

  

- Что же говорят вам Голоса? - спрашивают ее судьи утром 27 мая после допроса о перемене платья.

  

- Очень дурно, говорят, я сделала, согласившись на отречение, чтобы спасти мою жизнь, - отвечает Жанна, "вся в слезах и с искаженным лицом". - Я отреклась, потому что боялась огня...

  

- Но когда вы отреклись на эшафоте перед судьями и всем народом, то признались, что ложно хвастали, будто бы ваши Голоса от Бога, - обличает ее епископ Бовезский.

  

- Нет, в этом я не признавалась и не признаюсь никогда... Сказанного в грамоте той об Отречении я не поняла... и не думала вовсе отрекаться от того, о чем вы сейчас говорите... Против Бога и веры я никогда ничего не делала... и душу погубила бы, если бы сказала, что не Богом послана... Мне Голоса говорят о великой низости моего отречения... Лучше бы мне умереть, чем мучиться так!

  

"Вот ответ убийственный, responsio mortifera", - отмечает на полях слова ее записывающий клерк.

  

Монсиньор Бовезский, выходя из тюрьмы и встрет


Другие авторы
  • Боборыкин Петр Дмитриевич
  • Соловьев-Андреевич Евгений Андреевич
  • Креницын Александр Николаевич
  • Курочкин Василий Степанович
  • Олин Валериан Николаевич
  • Мин Дмитрий Егорович
  • Ильин Сергей Андреевич
  • Келлерман Бернгард
  • Волков Алексей Гаврилович
  • Сниткин Алексей Павлович
  • Другие произведения
  • Гаршин Евгений Михайлович - Гуревич Яков Григорьевич
  • Шулятиков Владимир Михайлович - Памяти Писемского
  • Арватов Борис Игнатьевич - Утопия или наука?
  • Анненков Павел Васильевич - И. Н. Конобеевская. Парижская трилогия и ее автор
  • Некрасов Николай Алексеевич - Другие редакции и варианты (Стихотворения 1838-1855 гг.)
  • Модзалевский Борис Львович - Пушкин и Ефим Петрович Люценко
  • Брешко-Брешковский Николай Николаевич - Книга, человек и анекдот (С. В. Жуковский)
  • Петрашевский Михаил Васильевич - Ник. Смирнов-Сокольский. "Я покажу им иронию"
  • Островский Александр Николаевич - Лакшин В. Я. Александр Николаевич Островский
  • Самарин Юрий Федорович - Ю. Ф. Самарин: биобиблиографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 247 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа