Главная » Книги

Михайлов Михаил Ларионович - Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе, Страница 3

Михайлов Михаил Ларионович - Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе


1 2 3 4

о рождения. Если родился мальчик, мать считалась нечистою семь дней, если девочка - четырнадцать дней. После рождения сына для очищения матери полагалось тридцать три дня, а после рождения дочери - ровно вдвое, шестьдесят шесть дней.
   Не позволяя женщине владеть каким-либо имуществом, закон предоставлял мужчине право распоряжаться и нравственным её достоянием. Так например, женщина могла произнести обет, но в то же время воля отца или мужа могла немедленно уничтожить его, тогда как с мужчины подобного обета ничто не снимало.
   Положение вдовы было тоже очень печально. Если она была бездетна, закон волей-неволей обрекал её на союз с братом покойного мужа, для продолжения племени его.
   Но если вещью считалась женщина "свободная", то каково должно быть унижение рабыни? И точно, мы видим, что госпожа, будучи неплодною, могла отнять и присвоить дитя рабыни, прижитое с мужем госпожи. Нечего и говорить, что изгнать из дому рабыню было ещё легче, чем жену; а мы видели, что последнее не представляло ни малейшего затруднения.
   Мало того, что цена девственности и право продажи дочери принадлежало отцу, даже пени за нанесённые ей оскорбления или раны вознаграждали не её, а отца или мужа.
   Достаточно этого беглого обозрения, чтобы видеть, что за женщиною не признавалось никакой нравственной силы. Но это непризнание было лишь наружное, как при всяком господстве грубой физической силы. Как только дело доходило до нарушения этих жестоких законов, опутывавших волю женщины, законодатель видел в женщине существо, стоящее нравственно в уровень с ним.
   Будучи лишена всяких семейных и общественных прав, всякого значения, будучи низведена на степень движимой собственности, женщина вдруг является ответственным лицом, когда её приходится судить за преступления и наказывать. Это не логично, как не логично было бы судить и казнить бессловесных домашних животных. Но этот карающий страх происходит прямо из смутного, не прояснившегося сознания нравственного достоинства женщины.
   Новые народы, принимая космогонию общества, жившего под этими законами, считали это общество исключительным представителем всего человечества. Понятно, что при таком взгляде остались нетронутыми как непогрешительные понятия о вечном и роковом антагонизме между мужчиной и женщиной. Долгое господство неравных отношений развило в высокой степени мелкие, но тем более чувствительные пороки женщины и заставило мужчину ещё более сузить свою тираническую мораль. Говоря о взгляде наших предков на женщину, вытекавшем из древней книжной премудрости и из глухой реакции женщины направлению этой премудрости, справедливо замечает г. Забелин[12]: "Само собою разумеется, что круг этих понятий о женщине созидался постепенно; постепенно приобретал новые силы, новую опору и в явлениях действительности и в учении книжников, с особенным старанием выбиравших свои апофегмы отовсюду, как мёд с цветов человеческой мудрости, шедшей от века... Мимошедшие века - в лице грубого эгоизма мужчины с одной стороны и в лице прилежных, трудолюбивых книжников с другой - успели вполне, окончательно доказать, что женщина... собственно жена, а не женщина, что красота и доброта её... есть собственно источник соблазна, нравственного растления, погибели душевной. Из доказательств возникли крепкие убеждения... Женщина также убедилась во всём, что ни толковали о ней книжные мудрецы и учителя. Униженная, загнанная мнением века, она действительно многое утратила из своей человеческой природы и большею частью оправдывала составленные о ней ходячие понятия. Но если легко было доказать и ещё легче убедиться и убедить, то есть совершенно извратить понятия толпы и понятия самой женщины, то было не только трудно, но и решительно невозможно остановить в женщине естественные, в высшей степени законные стремления к нравственной самостоятельности, против которых не могла даже бороться и она сама, вполне убеждённая, что стремления эти есть преступление против нравственных положений века, что, например, непокорение, непослушание домовладыке во всяком случае есть беззаконие и грех. Здесь-то и возникла та отчаянная борьба между мужем и женой, между понятиями толпы и действиями жены, выражавшей свой протест против существовавших положений со всею ненавистью, озлоблением существа слабого, порабощённого, униженного почти до презрения. Чувствуя невыносимую тяжесть своего положения и нисколько не сознавая самостоятельных своих прав, женщина перенесла всю энергию своей непризнанной воли в сферу домашнего мелочного тиранства, домашних мелочных преследований, булавочных уколов, где способности её, не имевшие другого выхода, изощрились в неимоверной силе. Как бы в отмщение за утрату человеческих прав, за отсутствие всякого понимания истинных отношений между мужчиною и женщиною, между мужем и женой, женщина явилась мужчине в образе злой жены. Это был последовательный, самый естественный вывод тех общих убеждений относительно женской свободы, которыми жило и руководилось древнее общество. Злая жена явилась результатом древних воззрений на женщину, древних отношений к ней мужа, явилась результатом той действительности, где все было отдано мужу и всё отнято от жены. Злая жена явилась терновым венцом для мужа, потерявшего смысл истинных человеческих отношений к жене. И мужчина глубоко чувствовал это иго, это безвыходное, неумолимое бедствие... Его отчаяние изливалось в нескончаемых апофегмах, изречениях, пословицах, ярко рисовавших и злую жену и собственную его беду. С какою-то озлобленною радостью он выбирает эти изречения отовсюду и из писания и от внешних мудрецов, приводит в свидетельство бездну повестей, анекдотов, историй, изображавших женщину в самых чёрных, в самых неистовых красках".
   Из приводимых г. Забелиным цитат мы видим следующее определение женщины: "Что есть жена? Сеть сотворёна, прельщающи человеки (в сластех) светлым лицем, высокою выею, очами назирающи, ланитами склабящися, языком поющим, гласом скверняющим, словесы чарующи, ризы повлачающи, ногами играющи... в доброте женскей многи прельщаются, и от тоя (доброты) любовь яко огнь возгарается... От жены начало греху и тою вси умираем... Много бо бесу помощи в жёнах..."
   Этот взгляд не составляет исключительной принадлежности древних русских книжников. Западная Европа представляет нам ту же практическую философию[13]. Иначе и быть не могло. Нужно было им отказаться от первобытных преданий, из которых логически развились такие понятия, или, оставив предания неприкосновенными, принять и произведённый ими в жизни результат. Были, правда, попытки к примирению традиции с естественными человеческими требованиями, но они должны были необходимо остаться без плода. Так практические философы, вроде Корнелия Агриппы Неттесгеймского или Лоттихия, старались показать не только право женщины на равенство с мужчиной, но и на преимущество пред ним тем, что творение шло прогрессивно, за созданиями низшего разряда следовали все высшие и высшие творения, и что женщина, как созданная после мужчины, есть венец создания, а стало быть и существо совершеннейшее. Но что могли значить такие утверждения, когда им противоречил весь ход жизни, сохранённый преданием, когда не только мораль прежняя, наружно отвергнутая, но и мораль новая, признанная, говорила противное!
   К числу наиболее укоренённых предрассудков принадлежит мнение, что господствующим ныне понятиям обязана женщина тем менее унизительным местом в семье и обществе, на котором мы видим её в наше время. Нет сомнения, что в понятиях этих был зародыш гуманнейшего развития общества, что они и явились как потребность человека возвысить и очистить своё нравственное достоинство (как применялись они к жизни - это другой вопрос); но женщина была всё-таки забыта. Достоинством её считалось не общее человеческое достоинство; фальшивый идеализм, вместо того чтобы приблизить её к интересам человеческой жизни, отводил ей какие-то фантастические сферы. Сначала женщина была просто рабою; а тут это рабство начали украшать цветами, вручили ей, по-видимому, некоторое господство и этим самым только способствовали её унижению. Один здравый смысл спасал женщину. Не будь его, давно можно бы одуреть, хуже восточных одалиск, от рыцарского "любовного служения" и от новой "галантерейности".
  

V

  
   ...Платон, предписывая законы своей идеальной республике, руководился принципом равенства, но равенство представлялось ему возможным только при существовании рабов, на долю которых выпадала бы вся чёрная работа жизни. Через две тысячи лет после Платона Жан-Жак Руссо в одном из своих сочинений говорил, что не понимает возможности равенства общественных условий без рабства.
   С рабством в том смысле, как его разумели Платон и Руссо, мы уже покончили в теории и кончаем на практике. Если печальные остатки его и есть ещё в настоящее время, то нет сомнения, что они скоро исчезнут и что самые хранители их сознают во глубине души свою неправоту и только из опасения за личные свои выгоды не могут расстаться с своими привилегиями. Значительное большинство убедилось, однако ж, что и для личных выгод освобождение рабов полезно.
   Вопрос о положении женщины есть лишь шаг вперёд по тому же пути; забота о её свободе основывается на тех же побуждениях и соображениях, из которых возникли старания эмансипировать негров. Все очень хорошо понимают, что нельзя утверждать a priori, способна или неспособна такая-то раса человеческая к развитию. Надо предоставить ей сначала свободу развиваться, и потом уже произносить суд. Да и тут суд не всегда будет справедлив, потому что мы смотрим обыкновенно не очень-то далеко вперёд. Один немецкий историк цивилизации, имённо Клемм[14], разделяет всё человечество на расы пассивные и на расы активные. Такое разделение, может быть, и очень удобно, но кто поручится за его верность? кто может окончательно решить, что при изменении условий (а они могут решительно измениться) якут или кафр останутся на этой степени дикости, на которой мы видим их теперь? Не казалось ли и германское племя пассивным цивилизованному Риму? Не казались ли ещё недавно и славяне пассивною расой немцам? В последнем случае предубеждение и теперь ещё не совсем исчезло. Года два-три назад один очень замечательный немецкий писатель издал роман, из которого можно вывести заключение, что весь славянский мир есть не что иное, как почва для деятельности немцев. Не таковы ли и мнения о пассивности женщин?
   В то время как и самые простые смертные всё более и более убеждаются в том, что успехи общества могут быть задержаны от существования в нём рабов, далеко не все лучшие умы понимают, что не меньшею, если не большею помехой этим успехам служит теперешнее положение женщин. Мы видели мнение об этом предмете одного из передовых писателей нашего времени. Как Платон не мог установить справедливых отношений в своём идеальном обществе без упрочения в рабстве известного класса, так автор книги "De la justice" видит возможность правильного устройства в обществе лишь при порабощении целой половины его. Особенное негодование возбуждает это мнение в устах Прудона; это, может быть, сильнейшее орудие против характера всей его доктрины. Мне могут возразить, что я толкую слишком узко мысли Прудона. Говорю: могут, потому что мне уже случалось слышать такие возражения. Постараюсь объясниться.
   Какая роль принадлежит женщине в домашней и общественной экономии? На этот вопрос книга "De la justice" отвечает так: "На женщину падают заботы о хозяйстве, воспитание детей, обучение молодых девушек под надзором лиц от правительства (sous la surveillance des magistrats) и исполнение общественной благотворительности".
   Какой род промышленности, какое искусство могут быть специальностью женщины? При том взгляде на умственные и нравственные способности женщины, который высказан автором, нечего ждать иного ответа, кроме отрицательного. "Мужчина - работник, женщина - хозяйка: на что же ей жаловаться? Чем более будут действием справедливости уравниваться состояния и средства, тем более возвысятся они в своих глазах: он - трудами, она - хозяйством. Когда мужчина откажется от всякой эксплуатации и опёки, неужели женщина станет требовать для услуги себе челяди? Да где её взять? Оба пола родятся в равном количестве: кажется, ясно?"
   Как божий день. Женщина должна устраивать гнездо для мужа, для себя и для детей, должна кормить грудью, пока это нужно; муж с своей стороны должен работать для поддержки гнезда и кормить и жену и детей своею работой. Абсолютная справедливость торжествует. Мужчина, отказавшись от всякой эксплуатации, позволяет, однако, себе пользоваться услугами жены: она приготовляет ему обед, постель, чинит и шьёт его платье, солит для него огурцы и проч., и проч. Но зато муж добывает хлеб, мясо и вино на обоих, он снабжает дом и всем нужным для постели, и материалом для приготовления платья, он выращивает в огороде и огурцы и проч., и проч. Жена устраивает гнездо внутри, муж выводит основание и стены. Не полная ли тут солидарность? Если видеть тут эксплуатацию, то можно видеть её настолько же в мужчине, насколько и в женщине.
   Итак, женщине нечего жаловаться... Она сыта, одета, обута и притом может спокойно и безопасно родить и кормить детей; дочерей же и воспитывать может, разумеется "под надзором правительственных лиц", чтобы не внушить им какой-нибудь вредной мысли. Что должно соединять её с мужем, чтобы делать сносным этот образ жизни? Вы думаете, любовь, то есть то необъяснимое влечение, которое заставляет нас жертвовать своим личным счастьем ради счастья любимого предмета? Нет, такая любовь безнравственна по мнению Прудона: она нарушает общественное равновесие. Чету должно соединять чувство справедливости, и в выборе жены, в выборе мужа как можно менее должна участвовать любовь[15].
   Но чувство справедливости составляет исключительную принадлежность мужчины; женщина, по мнению Прудона, совершенно лишена его. Стало быть, авторитет мужчины решает всё дело. Женщина, как животное бессмысленное, должна полагаться на этот авторитет и быть вполне довольна тем, что она одета, обута и проч., и проч. За недовольство, как за возмущение против принципа справедливости, можно наказать, как наказывают негров в невольничьих штатах. Совершеннолетием мужчины и лучшим временем для вступления в брак Прудон считает двадцатишестилетний возраст. Если мужчина совершеннолетен, то и свободен, вправе располагать собою. Но в "катехизисе брака" (так названы Прудоном окончательные выводы из его теории) мы читаем следующее: "Обязанность отца семейства пристроить своих детей честно и согласно требованиям справедливости, награда его трудов и радость его преклонных лет будет состоять в том, что он сам выдаст замуж дочь свою, сам выберет жену своему сыну". Переносясь мыслью в это идеальное царство справедливости, мы должны предположить в нём полное нравственное согласие между людьми, а тем паче между членами одной семьи. Недаром же это общество построено Прудоном на чувстве справедливости. Но разочаруемся. Вот что говорится дальше: "Молодые люди должны соединяться, положим, без отвращения, но отцы не должны допускать оскорбления в лице своём достоинства семьи, они должны помнить, что рождение телесное есть лишь половина родительского дела. Если сын или дочь для удовлетворения своей наклонности пренебрегают желанием отца, отец должен лишить их наследства. Это первое из его прав и священнейшая из обязанностей". Положим, дочь не может иметь своей воли, потому что лишена инициативы рассудка; но сын-то? И почему желание отца выше наклонности сына? Или желания отца не могут быть несправедливыми?
   Вот и возникновение авторитета в этом образцовом семействе. Как мы видели, авторитет может вызвать сомнение в своей правоте. Лучший путь утвердить его - превратить в безотчётное правило. Стремление на этот путь ясно уже из того, что воспитание девочек совершается под правительственной опекой. Прудон ничего не говорит об устройстве мужского воспитания, но из приведённого примера произвола отца над двадцатишестилетним сыном можно заключить, что и воспитание мальчиков должно опираться на безусловное покорство авторитету.
   Дальнейшее развитие такого порядка понятно. Человечество уже жило в подобных условиях, и из последовательного развития их возникли все те горькие общественные явления, в числе бойцов которых явился Прудон. Неужто нам вновь повторять старый опыт? Эта идеальная справедливость, которую Прудон ставит в главу угла, не изменяет дела. Трудно признать её существеннейшею внутреннею силой человека и средством и целью его жизни, если она требует деспотических мер для покорения себе человеческой мысли и воли.
   Никто из самых злейших врагов социализма не смеялся так жестоко, как Прудон, над общественными и семейными теориями и системами французских реформаторов. Но едва ли хоть один из проектов преобразования домашней жизни и семейных отношений представлял столько и смешных сторон, как его собственный проект.
   Десять лет тому назад Прудон говорил что: "Идея правительства родилась из семейных нравов и домашнего опыта: правительство представлялось обществу фактом таким же естественным, как субординация между отцом и детьми. Поэтому Бональд справедливо говорит, что семейство есть зародыш государства и представляет в среде своей главнейшие государственные категории: отец - это король, мать - министр, дитя - подданный. Поэтому-то и проповедующие братство социалисты, принимая семейство за элемент общества, все доходят до диктатуры, самой крайней формы правительства. Разительный пример можно видеть в администрации общины Кабе в Нову. Долго ли ещё будем мы не понимать этого сцепления идей?"
   Читатель видел, что я принимаю семейство тоже за основу общества; но только при одном условии, при совершенном равенстве прав жены и мужа. Если отец и мать пользуются одинаковым голосом, одинаковым влиянием как на детей своих, так и на касающиеся их дела общества, возможность диктатуры в общественном управлении исчезает сама собою.
   Все мало-помалу приходят к убеждению, громко провозглашаемому целым ходом истории, что существование в обществе рабства, давая возможность одному классу жить на счёт другого, ведёт к деморализации и эксплуататоров и эксплуатируемых. Уровень общественного образования и общественной нравственности тотчас начинает подниматься не только при совершенном уничтожении права одного лица владеть другим, но даже при одном только смягчении этого права. Отчего же то, что признается законом для общества, не может быть признано законом для семьи? Отчего прогресс общества должен заключаться всё в большем и большем устранении эгоистического произвола, а счастье семьи без этого произвола невозможно? Мы будем спорить лишь о словах, если станем отвечать на возражение, что перевес мужа в семье есть лишь законное покровительство существу сравнительно слабейшему.
   Деморализация, замечаемая в современном обществе, есть прямое следствие подчинённости женщины. Пока мы не признаём за женщиною права на равное с мужчиной образование, пока не заинтересуем её лично в делах и успехах общества, до тех пор будем постоянно видеть в мужчине, столь гордом своими мнимыми преимуществами перед женщиной, мелкий эгоизм, который обыкновенно граничит с полным непониманием своих общественных выгод, жалкую трусость в решительные минуты жизни и в то же время ребячески-лёгкий взгляд на самые серьёзные отношения к своему ближнему.
   Мелкий эгоизм будет проявляться и в заключении браков по расчёту, не дающих прочного счастья ни мужу, ни жене, и в воспитании детей не ради их пользы, а ради своего собственного тщеславия, воспитании, стало быть, тоже непрочном, поверхностном.
   Постыдная трусость будет проявляться даже в семьях, соединённых более твёрдыми узами симпатии. Я говорил о влиянии детских уроков и впечатлений на нашу последующую жизнь. Столько же, если не более, сильно влияние жены, которую мы любим, матери детей, которым мы желаем добра. При поверхностном знании, часто и при полном незнании необходимых требований и настоятельных нужд общества, жена будеть умерять или даже останавливать каждый решительный шаг мужа, ибо польза общества будет казаться ей чуждою или, пожалуй, и враждебною семейным интересам. Личная выгода, тесная и близорукая, станет мало-помалу сменять в побуждениях мужа благо общества, от которого прямо зависит и благо каждого его члена. Недаром люди, всею душой отданные стремлению к знанию или заботам о счастье родины, видят препятствие этим стремлениям и заботам в брачной жизни и отказываются от неё. Скажут: тут дело не в нравственном препятствии, а в присоединении к прежним заботам новых, материальных забот о средствах к жизни не одного уже человека, а целой семьи. Доля правды в этом возражении есть; но опять не оттого ли, что женщина так исключительно зависит от помощи и поддержки мужчины, так лишена всяких общественных прав?
   Но предположим, что все материальные удобства устроены, что не нужно никаких забот о насущном хлебе; спрашивается, какой смысл в союзе двух неравно развитых, значит, не способных понимать друг друга существ? Говорят обыкновенно, что женщина своими качествами восполняет недостатки таких качеств в мужчине и наоборот, и из этого обмена, из этого общения образуется полная гармония. Это опять громкие слова, под которыми скрывается ничтожная сущность. Разберите попристальнее эту гармонию, разложите её на составные части, и вы откроете с одной стороны диктаторский тон, не допускающий никаких возражений, а с другой пассивное подчинение этому тону, отрицающее всякую самобытность разума и воли. Может быть, это и хорошо в музыке, но опыт показывает, что в житейских отношениях наших из таких элементов не выходит ничего, кроме застоя, если не вышло вражды и раздора.
   Единожды утвердив за собою роль полновластного господина, мужчина усвоил себе и все недостатки, все пороки, неразлучные с произволом. Ставя женщину ниже себя во всех отношениях, он в то же время требует от неё совершенства, которого нет в нём самом; считая её созданною исключительно для любви, он грозно казнит её за увлечения, в которых иногда виноват сам и которые, с его точки зрения на женскую природу, должен бы, по-видимому, даже оправдывать. И такими доводами старается он снять с себя обвинения в лёгкости, с какою переступает важнейшие для благоденствия общества законы! Не каждый ли день можно услышать от любого мужчины, что он вправе позволять себе то, что никак не простит женщине, вправе потому, что его увлечения не имеют последствий, тогда как женщина не может увлечься безнаказанно. Такой взгляд на вещи несравненно гаже и безнравственнее взгляда восточных сластолюбцев, которые держат для своей особы целые гаремы. Они, по крайней мере, платят за удовлетворение своей чувственности воспитанием детей, которых родят их наложницы.
   Женщина почти не может увлечься без последствий. А мужчина может? Да не всякий ли шанс женщины стать матерью есть в то же время шанс мужчине стать отцом? Грустно думать, что эти понятия о безнаказанности мужчины в поступках, в которых он один виноват, внушаются нам с детства окружающим нас обществом. Грустно думать, сколько благородных натур, вся вина которых в излишней впечатлительности и в недостатке внутренней нравственной инициативы, плоде господствующих нравов и жалкого воспитания, сколько таких натур увлекается в мутный поток разврата. Если они и выбираются из него потом, то сколько сил уже потеряно, лучших сил нравственных и физических! Немало гибнет в этом грязном водовороте и безвозвратно.
   В своём стремлении к господству, в своём старании выказывать себя всюду непогрешимым мужчина выдумал нелепейшую басню для возвеличивания себя даже самыми пороками своими. Он не говорит, конечно, что распутство есть добродетель, но утверждает, что и самый разврат не кладёт на нравственный характер его такой глубокой и неизгладимой печати, как на характер женщины. По очень распространённому мнению, мужчина не теряет ещё своего достоинства, если предаётся распутству, это даже для него полезно как житейский опыт, из которого он выходит зрелее, с более ясным взглядом на вещи и с менее увлекающимся сердцем. Напротив, женщине, единожды "павшей", нет возврата на путь добродетели, никакой Магадева не восстановит её человеческого достоинства, она навеки утрачивает своё право не только на уважение, но и на любовь. "Женская добродетель, говорят великосветские мудрецы, это - ледяные горы, стоит поскользнуться на них, и катись вниз без остановки, пока не сломишь шеи". Действительно, вдаваясь в разврат, женщина останавливается реже, нежели мужчина, действительно, растление нравственное проникает в неё глубже и овладевает ею сильнее, чем мужчиной, за немногими исключениями. Но опять не воспитание ли её, не положение ли её в обществе условливают эти явления? Не с самых ли ранних лет внушается ей как необходимая добродетель кокетство? не отстраняются ли из её воспитания все знания, которые могли бы развить в ней мысль, а вместе с мыслью и нравственное чувство? не толкуют ли ей с детства, что лучшее средство к жизни - нравиться мужчине? Средству этому придают такую важность, что при отсутствии всякой умственной деятельности оно мало-помалу начинает уже представляться не средством только, а самою целью жизни. Если мужчина, при несравненно высшем нравственном и умственном развитии, поддаётся-таки искушению, чего же ждать от оставляемой в невежестве и рабстве женщины? Положим, она "пала", как принято говорить; кто виноват в этом падении? Всегда значительно выше развитой мужчина. Положим, она поняла свою ошибку, хоть ей и трудно видеть ошибку в том, чем современные мужчины почти гордятся; положим, она хотела бы эту ошибку загладить, заставить забыть чистым и безукоризненным образом жизни; какая возможность дана ей к этому? Не со всех ли сторон летят в неё камни, и не единственное ли средство спастись от них - погрузиться глубже в разврат? "Кто из вас без греха, пусть первый бросит в неё камень!" Об этих словах все забыли, хотя и считают мораль свою согласною с учением, которое провозглашало такое снисхождение к человеку.
   Образовать женщину, дать ей возможность существовать независимо от "покровительственного" влияния мужчины - вот лучшее лекарство от разврата, развившегося теперь так широко. Это так очевидно, что не нуждается ни в каких доказательствах. Только упрямая и эгоистическая склонность к рутине, только въевшаяся в нас, как ржавчина, страсть к диктаторству мешает признать справедливость такого требования. Как скоро женщина способна родить и родит, в ней не может быть никаких побуждений к разврату. Беременность и кормление грудью - это естественная защита её от тех излишеств, которым считает себя вправе предаваться мужчина. Только жалкие, испорченные и болезненные натуры перенебрегают этими природными условиями, но не о них речь: это всё-таки меньшинство между женщинами. Если кто выказывает в этом случае презрение к здравым требованиям натуры, так это всё-таки мужчина. Женщина покоряется лишь поневоле, лишь потому, что каждый шаг её подчинён мужчине и что противоречие его воле есть средство вызвать с его стороны ещё больший гнев и ещё больший произвол. Нравы тех жалких человеческих племён, которые мы с цивилизованным самодовольством именуем пассивными племенами, представляют очень любопытный предмет для изучения в сравнении с нашими нравами. "Как посмотреть да посравнить" - окажется, что мы вовсе не так далеко ушли в нравственности и в покорении своих животных инстинктов разуму от этих тёмных племён. В параллель к тому, что я говорил сейчас об обществах европейской цивилизации, приведу один пример. У многих диких племён есть такой обычай: как только забеременеет жена, стало быть сделается неспособною удовлетворять чувственности мужа, он ищет себе другую жену для этой цели. Положение первой жены становится очень неприятно. Та, которая сменяет её на супружеском ложе, может получать перевес в сердце мужа, может лишить её некоторой власти в доме. Это опасение заставляет первую жену жертвовать ради своих выгод удовольствием быть матерью. Все путешественники рассказывают об очень частых на этой ступени развития случаях истребления матерью плода и даже умерщвления живых детей с единственною целью сохранить привязанность мужа, от которой зависит счастье её жизни или по крайней мере пользование разными материальными выгодами и удобствами. Я не думаю утверждать, чтобы подобные преступления были и у нас обыкновенным явлением; я хотел только указать на крайние следствия мужского деспотизма и эгоистического произвола, которые только видоизменились, но ещё далеко не исчезли в наше время. Подчинённое положение женщины, конечно, способно только поддержать в мужской половине человечества наклонность к распутству. Сколько ни будут наши моралисты греметь проклятиями разврату современного общества, разврат не исчезнет, если останутся прежние неравные права.
   Не только нравственность мужчины, и самое умственное его развитие сильно страдает от ограниченного образования и бесправности женщины. Если женщина, в отчуждении своём от общественных интересов, перестаёт понимать их и боится как огня прогресса, то есть развития и усовершенствования общественных форм жизни, как требовать от неё, чтобы она, при отчуждении от умственных интересов, ценила успехи мысли и науки? А между тем жена ведь всё-таки остаётся ближайшим существом для мужа.
   Между огромным количеством предрассудков, вращающихся в обществе, существует один, разделяемый даже очень умными людьми: это - мнение, будто муж должен быть образователем своей жены, что ум девушки - какая-то tabula rasa, на которой любимый человек может начертить, что хочет. В сущности этого мнения таится тоже недостойное чувство личного эгоизма, и если оно не так резко оскорбляет нас, то единственно потому, что облечено в мягкую и красивую фразу. Это опять обречение женщины на рабскую роль фамулуса при учёном Фаусте. На той степени физического и нравственного развития, которая делает возможным замужество для девушки, она вовсе не такое первобытное существо, чтобы начинать своё воспитание беспрепятственно. Каждый шаг её должен быть борьбой с понятиями, укоренёнными в ней с детства; мысль, не привыкшая к деятельности, должна истощаться в усилиях над усвоением того, что просто и ясно как день для привычной головы. Это уже не просто воспитание, а перевоспитание, то есть поправка старых ошибок, тяжкий труд, а не свободное развитие. К чему же допускать ошибки, которые нужно потом исправлять? Не лучше ли, не собразнее ли с разумом и с физическими силами начинать путешествие с прямой и гладкой дороги, чем блуждать по извилистым и кочковатым тропинкам, чтобы потом выйти-таки на ту же прямую дорогу и притом не в конце её, а в самом начале? Сил потрачено столько, что и гладкая дорога уже тяжела: и по ней не пройдёшь более двух шагов. Притом, кто поручится, что то направление, которое захочет дать муж своей воспитаннице-жене, будет согласно с её способностями, что оно не будет произвольным навязываньем другому того, чего тот не может принять не только вследствие неразвития своего, но и вследствие самой натуры своей? Ведь при вступлении в брак у женщины не было ни права, ни возможности выбора. Любовь, при умственном неразвитии, остаётся, правда, сильным, но тем не менее слепым и инстинктивным чувством. Вот почему в тех случаях, когда муж берётся за воспитание жены, мы видим почти всегда лишь неудачные попытки. Жена усваивает обыкновенно лишь внешность знания, лишь формулы без понимания внутреннего их смысла. Иначе и быть не может: воспитание домашнее постоянно учило её ценить внешнее достоинство предметов и не позволяло ей вникать в их сущность. Как Вагнер ценил в Фаусте ораторские способности и не понимал силы его мысли, так и женщина, воспитываемая уже в супружестве, может, пожалуй, благоговеть перед высоким развитием своего мужа, но сознавать его цены не может. Я беру лучшие, редкие исключения; что же в тех случаях, когда в самом воспитателе является какой-нибудь сухой Вагнер или - что ещё хуже - человек светски-безнравственный? А ведь общий закон имеет в виду не исключения. К тому же мы видим, что и самые исключения не удовлетворяют его требованиям. В то время как жена старается подчинить свой неразвитый ум авторитету мужа, и муж постоянно, хотя, может быть, незаметно самому себе, суживает свою мысль, стараясь согласовать её с неразвитием жены. "В умственном общении с теми, - говорит Джон Стюарт Милль, - кому мужчины могут лишь предписывать законы, заключается причина, что столь немногие продолжают подвигаться вперёд в знании, а не остаются на первых его ступенях. Самые достойные люди перестают совершенствоваться, оставаясь в обществе лишь со своими учениками"[16].
   Если не только на умственных способностях и на нравственности женщины, но и на деятельности и характере мужчины тяготеет вредным влиянием настоящее неравномерное распределение благ жизни и свободы между двумя полами, - спрашивается: во имя чего, ради чьего счастья можно защищать существующие отношения?
  

VI

  
   Вывод из всего вышесказанного нетруден и требования ясны. Соберём их, однако ж, воедино и постараемся выразить как можно определённее и точнее.
   Первое требование касается воспитания.
   Как элементарное, детское воспитание, так и образование в обширном смысле, общее и специальное, должны быть, в существенных условиях своих, одинаковы для обоих полов. Одинаковая забота должна прилагаться к умственному развитию как мальчика, так и девочки. Преднамеренно устранять из женского воспитания известные области знания - значит стараться ограничивать умственные способности существа, одарённого мыслью. Всякое знание, признаваемое полезным для мужчины, должно быть признано полезным и для женщины. Личные способности каждого решают степень участия его в успехах науки, в делах общества. Но для того, чтобы человек мог взять на себя дело, согласное с его способностями, и найти в этом деле цель и счастье своей жизни, необходима полная свобода для их развития. Это правило одинаково для обоих полов. Навязывать женщине с детства известный ограниченный круг деятельности так же нелепо, как назначать в детстве мальчику быть инженером или медиком, тогда как при свободном развитии его способности обратились бы как к делу более им свойственному: к агрономии или истории. Уничтожая дикое разделение знаний на мужские и на женские, следует уничтожать и внешние разграничения. Пусть девочки учатся вместе с мальчиками; пусть самое воспитание приготовляет их к совместной деятельности в жизни. Никакой нравственной порчи тут быть не может. Только испорченное воображение может заподозревать чистоту детских отношений и видеть какую-то опасность в подобном сближении. После этого надо считать зловредным сближение братьев с сёстрами и отделять их друг от друга высокой стеной, как только они начинают стоять на ногах и лепетать.
   Высшее образование, как бы оно ни организовывалось, точно так же должно быть доступно женщине наравне с мужчиной. Пусть университет, академия, пусть каждое специальное общественное учебное заведение принимает вместе и учеников и учениц, согласно желанию и внутренней потребности каждого. И здесь пусть будет открытое поле всем способностям, кому бы они ни принадлежали, человеку в юбке или человеку в панталонах. Опасения за общественную нравственность и здесь будут совсем неуместны. Постоянное, с детства начинающееся отчуждение друг от друга обоих полов более всего способствуют ненормальному развитию воображения, а с ним вместе чувственности и безнравственности. Лучший пример закрытые учебные заведения для девушек, в их замкнутых стенах составляются самые дикие и нелепые представления о людских отношениях, представления, которые потом вносят разлад в жизнь, недовольство ею, а часто и горе на целый век. Постоянное разобщение в лучшие годы молодости не позволяет ни мужскому, ни женскому чувству окрепнуть в действительной симпатии, сосредоточиться на одном предмете, наиболее удовлетворяющем нашей внутренней потребности. Непостоянство наших симпатий, лёгкость наших отношений - это не что иное, как тревожное искание прочного удовлетворения сердцу, отчуждённому от круга, в котором такое удовлетворение нашлось бы скоро. Одинаковость стремлений, равенство умственного и с ним нравственного развития, родственность натур связывают на университетской скамье дружеские отношения на всю жизнь. Прибавьте к этому естественное влечение одного пола к другому, - и вот вам прочная основа разумного и свободного союза для совокупной деятельности и взаимного счастья. Не бойтесь за юношу и девушку, соединённых такими узами, они сумеют оберечь себя от увлечений, которые кажутся вам столь пагубными. Истинная любовь неразлучна со взаимным уважением. Вспомните также, что их соединило нечто более прочное, чем одно половое влечение, которое играет такую важную роль при ином, изолированном, положении мужчин и женщин, влечение это значительно умеряется в данном случае другими симпатиями.
   Раннее физическое развитие, на которое мы так жалуемся, мало-помалу войдёт в разумные границы при подобном строе воспитания, и дети и юноши с испорченным воображением и неестественными требованиями от жизни будут редкими и жалкими исключениями.
   Другое бедствие нашего общества, браки по принуждению или по расчёту, часто совсем нерасчётливому, станут тоже невозможностью при лучшем, более глубоком понимании обеими сторонами и своих. потребностей и выгод, и отношений своих к обществу. Такого понимания, сообщаемого свободным и разумным образованием, мы боимся, как повода к разврату, к распущенности нравов; а между тем нравственность наша не оскорбляется настоящим порядком вещей, который делает возможными союзы между изношенными стариками и шестнадцатилетними девушками или так называемые "приличные партии" и между молодыми, но едва знающими друг друга людьми.
   Расширить таким образом женское образование - ещё не всё. Надо открыть женщине свободный доступ ко всем родам деятельности, теперь составляющим исключительную привилегию мужчины; иначе самое образование не будет достигать цели, будет мёртвым капиталом для общества и часто тяжёлым преимуществом для женщины, которой нет возможности применить к делу свои дарования и сведения. Нечего бояться, что при полной свободе выбора женщина вздумает браться за то, что менее всего будет согласно с её природой, с материнскими обязанностями, которые в известное время потребуют особенного и, пожалуй, исключительного её внимания. Наверное можно сказать, что, например, воинственных женщин, чувствующих пристрастие к штыку и крови, найдётся очень немного. Но если б и много их нашлось - не беда: опыт, вероятно, всё более и более ограничивал бы их число.
   Участие в труде и промышленности, в науке и искусстве вообще должно быть доступно каждому совершеннолетнему члену общества. Если это ещё и не так на деле, то всё-таки мы идём к такому порядку, - это ясно из всего хода современного общества.
   Признавая женщину тоже членом общества, как мы это и делаем на словах, следует дать ей все исчисленные права. В какой мере и как она ими воспользуется - это уже не наше дело. Как существо мыслящее она требует этих прав, и мы обязаны дать ей их, как дадим их рано или поздно пролетарию и невольнику-негру. Несомненно одно, что действия её будут настолько же, насколько и действия мужчины, направлены на поддержание и развитие личных, семейных и общественных интересов.
   При решении вопроса об участии женщины во всех гражданских правах и обязанностях, в которых участвует доныне лишь один мужчина, нечего принимать в соображение половое назначение её - быть матерью. При правильном устройстве семейных отношений браки не будут заключаться так рано, в ущерб физическим и нравственным силам как самой четы, так и её детей; при лучшем нравственном развитии деторождению в жизни женщины будет принадлежать лишь пора полной физической зрелости, а пора увядания будет от него изъята. Средним числом должно приходиться не более четырёх-пяти детей на каждую женщину; стало быть, время беременности, рождения и кормления займёт в её жизни всего восемь, десять лет. Если мы допустим, что это время и совершенно неудобно для деятельности в какой бы то ни было иной сфере, кроме домашней, если мы признаем его годами страдания и всякого бессилия, умственного, нравственного и физического, то и тогда требование наше в основе своей не будет несправедливым. Можно ли приносить свободу и счастье всей жизни женщины в жертву этих восьми, десяти лет, в которые она не будет мочь ими пользоваться? Как, кем и в какой мере должна быть обеспечиваема женщина на эти годы, если их следует признать решительно непроизводительными в её жизни, это уж вопрос практического применения, нейдущий к этим общим замечаниям... Но, нет сомнения, он разрешился бы сам собой, при внесении в организацию семьи принципа, вытекающего из здравого взгляда на вещи.
   Брак при исчисленных условиях становится высоконравственным союзом, интересы жены и мужа сливаются, деятельность их направляется к одной цели, и нынешняя непрочность супружеских отношений становится почти невозможною.
   Истинно нравственное, согласное с общим благом воспитание новых поколений должно быть первым следствием такого порядка вещей. Ребёнок с самых первых лет своих будет видеть в отношениях отца и матери ту гармонию прав, обязанностей и действий, которая как светлый идеал будущего счастья общества начинает владеть мыслью даже лучших людей нашего времени часто только после тяжкой борьбы с господствующим злом и неправдой.
   Мы оставались постоянно в кругу общих вопросов. Частное применение их, указание кратчайшего и лучшего пути, как преобразовать существующее отношение, не входило, как я уже сказал, в задачу этих скромных заметок. Пусть только больший круг людей вникает в самые вопросы и тревожится ими: ответ даст сама жизнь.
  

Примечания

  
   Текст статьи "Женщины, их воспитание и значение в семье и обществе" печатается по журналу "Современник", 1860, No 4, с. 473-499; No 5, с. 89-106; No 8, с. 335-350.
   1 Рубите канат! Сийес (франц.).
   2 "О справедливости" (франц.).
   3 Вот я вас! (лат.)
   4 "естественного состояния" (франц.)
   5 Я нарочно привёл эти риторические и детски-несостоятельные фразы Белинского; нынче о них вспомнили по случаю издания его сочинений и тычут ими в глаза как высоковечной истиной только оттого, что их написал Белинский, не разбирая, что они относятся к самой первой поре его литературной деятельности. (Прим. М.Л. Михайлова.)
   6 Аналогично русской пословице: "Кому невеста годится, для того и родится". (Прим. М.Л. Михайлова.)
   7 "Взаимное отношение физических и духовных явлений в человеке" (франц.)
   8 Вот эта фраза в подлиннике: "La femme est la desolation du juste". Чем это хуже восклицания знаменитого апологета, что "женщина - врата дьявола?" (Прим. М.Л. Михайлова.)
   9 эмансипированных женщин (франц.)
   10 Все другие
   Убогие поколения
   Плодовитой,
   Животворящей Земли. (нем.)
  
   11 Я не цитировал бы так часто мнений Прудона, если б они не повторялись иногда и у нас. Недавно в сочинении г. Лаврова "Очерк истории личности" было сказано: "Несмотря на красноречивые страницы, писанные в разные времена о семействе, едва ли кто так высоко поставил его значение, едва ли кто с такою строгостью защищал святость брачного союза, как этот писатель, которого представляют врагом всякой человеческой связи". Мне слова эти кажутся иронией; но, может быть, не все увидят в них иронический смысл. (Прим. М.Л. Михайлова.)
   12 "Женщина по понятиям старинных книжников". "Русский вестник", 1857, No 9. (Прим. М.Л. Михайлова.)
   13 Вот, например, что говорит один западный мудрец: "O uxores cujus genus non solum est luxuriosum, sed venenosum et avarissimum! Mulier enim est dux malorum artifex scelerum, propter cujus incontinentiam tot adulteria et stupra nexantissima in civitatibus commituntur. Est enim origo peccati, mater delicti, arma diaboli, explusio paradisi, induit homines ad confusionem et vocatur impedimentum viri, vas adulterii, amminat pessimum, pondus gravissimum, aspis insanabilis, janua diaboli, cauda scorpionis, vulnus insanabile, bestia insatiabilis, janua diaboli, cauda scorpionis, vulnus insanabile, bestia insatiabilis, solicitudo continua, naufragium incontinentis viri, foetor continuus". (О женщины, чьё племя не только расточительно, но ядовито и алчно превыше меры! Женщина - это вождь бедствий, устроительница преступлений; сколько срама и разврата совершается по её вине в разных государствах! Она - начало греха, мать порока, орудие дьявола, причина изгнания из рая, она сеет смуту среди людей и называется обузой мужчины; она - сосуд скверны, гнусная скотина, тягчайшее бремя, губительная ехидна, врата диаволовы, хвост скорпиона, неисцелимая рана, зверь ненасытный, вечная тревога, гибель для несдержанного мужа, беспрерывное зловоние.) (Лат.; прим. М.Л. Михайлова.)
   14 Он издал в прошлом году и большое сочинение о женщинах, в шести томах. Это довольно полный свод сведений о положении женщины в разные века и у разных народов. К сожалению, взгляд автора не выходит из пределов рутины, и притом выбор фактов часто произволен. Во многих случаях Клемм представляет или сухую номенклатуру имён без всякой критической оценки, или рассказывает тоном "руководства ко всеобщей истории" всем известные вещи. (Прим. М.Л. Михайлова.)
   15 "Какую долю любви допускать при заключении брака? - Возможно меньшую". (Прим. М.Л. Михайлова.)
   16 В статье "Enfranchisement of women" ("Освобождение женщин"), помещённой во втором томе его "Dissertations and Discussions" ("Диссертации и дискуссии"), изданных в прошлом году. Я очень сожалею, что познакомился с этой прекрасной статьёй лишь в то время, как большая часть моих замечаний о женщинах была уже напечатана. У Милля немало убедительных доводов в пользу высказан

Другие авторы
  • Дурново Орест Дмитриевич
  • Круглов Александр Васильевич
  • Державин Гавриил Романович
  • Черткова Анна Константиновна
  • Алексеев Николай Николаевич
  • Волчанецкая Екатерина Дмитриевна
  • Богданов Александр Алексеевич
  • Мстиславский Сергей Дмитриевич
  • Мошин Алексей Николаевич
  • Иванов Вячеслав Иванович
  • Другие произведения
  • Карамзин Николай Михайлович - Сиерра-Морена
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Путеводитель в пустыне, или Озеро-море. Роман Джемса-Фенимора Купера...
  • Бальмонт Константин Дмитриевич - Только любовь
  • Толстой Лев Николаевич - Г.В.Сегалин. Эвропатология личности и творчества Льва Толстого
  • Воровский Вацлав Вацлавович - Жизнь замечательных людей
  • Греков Николай Порфирьевич - Греков Н. П.: Биографическая справка
  • Дживелегов Алексей Карпович - М. Л. Андреев. Дживелегов — историк итальянского Возрождения
  • Кальдерон Педро - Чистилище святого Патрика
  • Кузмин Михаил Алексеевич - Гумилев Н. Чужое небо
  • Мамин-Сибиряк Дмитрий Наркисович - Слёзы Царицы
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 395 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа