Главная » Книги

Надсон Семен Яковлевич - Г. Бялый. С. Я. Надсон, Страница 3

Надсон Семен Яковлевич - Г. Бялый. С. Я. Надсон


1 2 3

лпе"). Даже если "толпа" бездушна, поэт все равно органически не может отвернуться от нее: он навсегда связан с ней тяжкими цепями, цепями сочувствия, любви и долга: "И будешь ты страдать и биться до могилы, Отдав им мысль твою, и песнь твою, и кровь..." ("Напрасные мечты!.. Тяжелыми цепями..."). Истинный поэт у Надсона не поддается "словам искушенья", он умеет побороть соблазн "полдороги". Он идет к людям,
  
   ...чтоб пропеть о голодной нужде,
   О суровой борьбе и суровом труде,
   О подавленных, гибнущих силах,
   О горячих, беспомощных детских слезах,
   О бессонных ночах и безрадостных днях,
   О тюрьме и бескрестных могилах...
   ("Певец")
  
   Он декларативно отказывается от поэзии "молитв", цветов и соловьиных песен. Такая поэзия умерла "для черствых наших дней": "Поэзия теперь - поэзия скорбей, Поэзия борьбы, и мысли, и свободы" ("Поэзия"). Поэт, по Надсону, не тешит людей сладостными обманами, он видит и показывает изнанку явлений и вещей, их скрытую суть. "Встречая ясный май", поэт не обольщается его цветущей красотой. Он знает,
  
   ...что весной и змеи оживают
   И из своих подземных нор
   В залитый солнцем сад погреться выползают
   На мягкий воздух и простор...
   ("Весна, весна идет!.. Как ожила с весною...")
  
   Надсон сетует на то, что современные художники и поэты, вызывающие восторг и поклонение толпы, в сущности, недостойны этого поклонения. Они на беду свою личную и на беду людей, им верящих, вовсе не герои, а обыкновенные люди из образованного меньшинства, люди с больной душой, изъеденной рефлексией и себялюбием. Только "в печальные дни" современного разброда могут они вызывать хвалу, исторгать слезы и смех ("Видишь - вот он! Он гордо проходит толпой...").
   В незаконченном стихотворении "Музе" у Надсона звучат суровые интонации, восходящие к некрасовским поэтическим декларациям:
  
   Долой с чела венец лавровый, -
   Сорви и брось его к ногам:
   Терн обагренный, терн суровый
   Один идет к твоим чертам...
  
   Однако для Надсона в высшей степени характерно, что, отстаивая суровую поэзию "обагренных тернов", он в то же время в своих стихах о поэзии не раз признавался в зависти к поэтическим счастливцам минувших эпох, к тем поэтам, в чьих "гимнах" "струилось дыханье эдемских садов" и звучали песни любви, дошедшие до нас "невредимо и свято" "сквозь бессильную давность годов" ("В мире были счастливцы, - их гимны звучали..."). Невозможная в наше печальное и трудное время, "чистая поэзия" представляется ему возможной в принципе и уж во всяком случае вполне законной в те далекие времена, когда она только "сошла в наш мир". У Надсона получается так, что чистая поэзия - это как бы первооснова искусства, его колыбель, его потерянный рай, который, быть может, вернется в будущем: "покуда всюду ночь немая", поэзия должна звать "туда, где льется кровь", но, "когда... повсюду мысль и чувство, Как дивный свет, блеснут кругом, Тогда искусство для искусства Мы все оценим и поймем" (первоначальная редакция стихотворения "Призыв").
   В раннем стихотворении "Поэт" (1879), о котором шла речь в другой связи, Надсон шел еще дальше: он признавал законность обеих враждующих поэтических школ и в наше время. Он провозглашал истинным поэтом и того, кто "ведет нас в бой с неправдою и тьмою, В суровый, грозный бой за истину и свет", и того, кто зовет "В тот чудный мир, где нет ни жгучих слез, ни муки, Где красота, любовь" забвенье и покой". Обоим он говорил слова признанья: "И скажем мы тебе с восторгом: "Ты - поэт!.."". В сохранившихся набросках окончания автор отказывает в звании поэта лишь тем, кто слагает стихи "в угоду сильным мира", либо тем, кто поет "ничтожные страданья". Рептильная, лакейская поэзия и поэзия мелких тем - равно вне искусства, все остальное - поэзия борьбы и гражданских призывов, и поэзия, похожая на "тихое журчанье ручья, звенящего серебряной струей", - принадлежит, по Надсону, к области подлинного искусства, достойного благодарного признания современников.
   В "Заметках по теории поэзии" Надсон попытался теоретически сформулировать свое понимание соотношения "чистой" и гражданской поэзии. Убежденный сторонник тенденциозной поэзии, он, однако, и здесь не увидел непримиримого противоречия между борющимися школами. Он писал: "Итак, поэты, проповедующие искусство для искусства, напрасно думают, что школа их противоположна другой, тенденциозной школе; она является просто одною из ее составных частей, служа только чувству красоты, тогда как вторая служит и чувствам справедливости, добра и истины. Нетрудно видеть, которой из этих двух групп принадлежит будущность. Тенденциозность есть последнее мирное завоевание, сделанное искусством, есть пока последнее его слово. А искусство, сделав такой шаг, не отступает назад, если только оно не противоречит его естественному закону. Очевидно, что недалеко время, когда поэзия тенденциозная поглотит поэзию чистую, как целое свою часть, как океан поглощает разбившуюся об утес свою же волну".
  

9

  
   Непримиримости и суровой непреклонности у Надсона не было. Это сказалось и в его отношении к литературной традиции. Так, он продолжал многие темы и принципы поэзии Лермонтова, он воспринял его ораторский пафос, его афористичность. Некоторые поэтические строки Надсона точно возникли из лермонтовских стихов:
  
   Так храм оставленный - всё храм,
   Кумир поверженный - всё бог.
  
   Лермонтовская "Дума" нашла в поэзии Надсона свое продолжение. Как и Лермонтова, Надсона влекли героические образы прошлого; как Лермонтов, он противопоставлял их жалкому настоящему. В ранней поэме "Христианка" (1878) Надсон напоминает современникам, "Как люди в старину, когда-то, Умели верить и любить". В незаконченной поэме "Томас Мюнцер" он прославляет давно минувшую борьбу. В стихотворении "О, неужели будет миг...", воскрешая времена "древности железной", давшей миру Яна Гуса и Вильгельма Телля, Надсон восклицал:
  
   Нет, не зови ты нас вперед...
   Назад!.. Там жизнь полней кипела,
   Там роковых сомнений гнет
   Не отравлял святого дела!
   ...Там страсть была, - не эта мгла
   Унынья, страха и печали;
   Там даже темные дела
   Своим величьем поражали...
  
   И наконец, в одном из последних стихотворений он в лермонтовских тонах рисует образ Герцена, писателя-борца, который "в минувшие годы Так долго, так гордо страдал". Лермонтовский образ поэта, чей голос звучал некогда "как колокол на башне вечевой во дни торжеств и бед народных", Надсон, вслед за Огаревым, {См. его стихотворное предисловие к "Колоколу" (1857).} как бы переносил на издателя "Колокола":
  
   Как колокол правды, добра и свободы,
   С чужбины твой голос звучал.
   ("На могиле А. И. Герцена")
  
   Но лермонтовские темы и мотивы смягчались под пером Надсона и теряли суровость и силу. Лермонтов обличал "наше поколенье" за бездействие и безверие. Надсон в разочарованности и бессилии своего поколения хотел найти оправдание своим современникам. Лермонтов обвинял, Надсон оправдывался. Лермонтов говорил: "Печально я гляжу на наше поколенье", Надсон как бы отвечал ему: "Не вини меня, друг мой, - я сын наших дней".
   Исследователи правильно отмечали в поэзии Надсона и некрасовские традиции. В самом деле, он был сторонником гражданской поэзии Некрасова, он видел в ней служение "чувствам справедливости, добра и истины". Но, как говорилось выше, он стремился соединить боевую тенденциозность Некрасова с культом красоты в поэзии "чистого искусства". Вслед за Некрасовым Надсон разрабатывал образ человека, потрясенного будничными драмами современности, но, в отличие от Некрасова, самые эти драмы у Надсона оставались в тени, и на первом плане оказывался образ тоскующего поэта, который заслонял собою реальную жизнь и заполнял всю сцену. Нашли у Надсона свое продолжение и покаянные мотивы поэзии Некрасова. В частности, близок ему был некрасовский образ матери, воспоминание о которой поддерживает падающий дух поэта. Но у Некрасова поэт, обращаясь к любимой тени, молит вывести его на путь борьбы:
  
   От ликующих, праздно болтающих,
   Обагряющих руки в крови,
   Уведи меня в стан погибающих
   За великое дело любви.
  
   В поэзии Надсона голос матери "звенит" ему совсем о другом:
  
  
  
   ...В долгой, в горькой жизни
   Много встретит спящих твой усталый взгляд,
   Не клейми ж их словом едкой укоризны,
   Полюби их, милый, полюби, как брат!..
   ("Сказка")
  
   Современная Надсону жизнь требовала борьбы, решительной и непреклонной, но суровые формы этой борьбы, ее неизбежная жестокость, ее кровавые жертвы, иной раз, быть может, и невинные, - все это смущало Надсона и тревожило его совесть. Есть у Надсона любопытное стихотворение "Шествие" с подзаголовком "Сон" и с пометой в одном из вариантов: "Из Джакометти", - верный знак того, что автор имел основания опасаться цензурных репрессий. Стихотворение не закончено, но замысел его тем не менее вполне ясен. Это своеобразная философия истории в стихах, причем этапы истории даны в обратной последовательности. В фантастическом "шествии народов и племен" сначала возникает видение счастливого человечества, достигшего наконец своих заветных целей. Здесь у людей ясны взгляды, поступь смела, и "безбоязненны их речи и сужденья". Они зовут к себе поэта, и он восклицает с патетическим воодушевлением:
  
   Благословен ваш путь, счастливые народы,
   Вас озарил уже познанья кроткий свет,
   Для вас настал рассвет божественной свободы!
  
   Вслед за этим возникает другой образ - иной "толпы", иных настроений. Люди идут, сгибаясь под ярмом; слышны слова негодования - "зерно грядущих гроз", и эти грозы готовы разразиться:
  
   Вулкан готовится извергнуть на врагов
   Свой гнев, накопленный позорными веками,
   И скоро цепь спадет с воскреснувших рабов...
   Но сколько будет слез, и крови, и крестов,
   И сколько жертв падет безвинно с палачами!
  
   Шествие завершается самой тягостной картиной: проходит толпа, безмолвная, покорная, как бы погруженная в сон, здесь не слышно даже слов, и лишь "не многие дерзают Тайком роптать на гнет мучительных оков И, падая в борьбе, безмолвно погибают". Очевидно, по замыслу Надсона, это и есть его современность; она тяготит и угнетает его, лишает покоя и убивает силы, но в то же время необходимость пройти через период кровавой борьбы для того, чтобы достигнуть полной свободы и всеобщего счастья, - эта суровая неизбежность страшит и мучит поэта, порождая расслабленные призывы "к любви, к беззаветной любви".
   В стремлении своем к всеобщей любви и примирению противоречий Надсон не был одинок. В пору поисков, растерянности и недоумения, порожденных неудачами революционной борьбы семидесятых годов, это стремление в разных формах давало себя знать у многих больших и малых современников Надсона. В этом была их бесспорная слабость, но это была слабость демократического сознания восьмидесятых годов. К "непротивлению" звал Лев Толстой, и это соединялось у него с непосредственным демократическим негодованием против насилия и угнетения. Как известно, идеи, близкие к толстовским, возникли независимо от Толстого и даже раньше, чем у него, в народнических кругах (Чайковский, Маликов). В. М. Гаршин, с болезненной остротой выступавший против мирового зла, против "красного цветка", вобравшего в себя "всю невинно пролитую кровь, все слезы, всю желчь человечества", отдал дань "доктрине совести и всеобщей любви".
   Знаменательно, что даже П. Ф. Якубович, поэт-народоволец, активный революционер, поплатившийся за свою деятельность долгими годами каторги, отразил в своей лирике настроения, близкие и родственные надсоновским. Он писал о "больной душе", о том, что его стихи "создавались из слез и из крови сердечной" ("Эти песни гирляндою роз...", 1883), о противоречии между героическими стремлениями и потребностью личного счастья ("В час веселья и шумной забавы...", 1880), он признавался в том, что его душа "черной злобой устала дышать" ("Успокоение", 1880). В одном из самых задушевных своих стихотворений "Забытый друг" (1886), имеющем ярко выраженный автобиографический характер, он рассказывает о "холодных и горьких сомнениях", пережитых им за стенами тюрьмы. Муза спасает тоскующего поэта, дает ему пережить "блаженную ночь воскресенья" и более уже никогда не покидает его. Психологическая драма заканчивается, и финал ее близко напоминает коллизии надсоновской лирики:
  
   С тех пор я уж не был покинут и сир.
   И часто мы громы с небес призывали!
   Но чаще... любовь призывали и мир,
   И чаще врагов мы прощали... {*}
   {* П. Ф. Якубович. Стихотворения. Л., "Библиотека поэта", Большая серия, 1960, стр. 61, 62, 85, 129-131.}
  
   Другой современник Надсона, В. Г. Короленко, отправляясь в ссылку за отказ от присяги Александру III, заносил в свою записную книжку овладевшую его воображением фантастическую картину, в которой хотел представить Желябова и Александра II "понявшими и примиренными". "...Есть где-то примирение", - думал он, и ему чудилось, что "оба - жертва и убийца - ищут этого примирения, обозревая свою темную родину". {В. Г. Короленко. Собрание сочинений, т. 7. М., 1955, стр. 281.} Впоследствии Короленко преодолел эти настроения, но возникли они, разумеется, не случайно - для него самого и для людей его круга. Не случайно возникли они и у Надсона, вступив в противоречивое, но органическое соединение с противоположным строем чувств и настроений - стремлением преодолеть бессилие, жаждой борьбы и жертвенного подвига, восхищением мужеством и стойкостью передовых людей времени.
   Это противоречие и составило главное содержание тех патетических монологов, в которых раскрывалась личность Надсона и его главного героя.
  

10

  
   Для многих современников Надсона, склонных, как и он, к публичным "исповедям", к самораскрытию личности и самоанализу, в то же время характерно было стремление преодолеть субъективность творчества и выйти за пределы своего "я" на широкий простор объективного, эпического искусства. В восьмидесятых годах Н. К. Михайловский убеждал Г. И. Успенского перейти от очерков, проникнутых своеобразным лиризмом "больной совести", к большому жанру романа. В. М. Гаршин, близкий Надсону по духу, писал в 1885 году: "Я чувствую, что мне надо переучиваться сначала. Для меня прошло время страшных, отрывочных воплей, каких-то "стихов в прозе", какими я до сих пор занимался: материалу у меня довольно, и надо изображать не свое я, а большой внешний мир". {В. М. Гаршин. Полное собрание сочинений, т. 3. М.-Л., 1934, стр. 356 (письмо к В. М. Латкину).}
   Такая же потребность была, очевидно, и у Надсона. Он также пробовал свои силы в другой манере творчества и написал несколько стихотворений и поэм, в которых пытался изобразить не свое я, а внешний мир, хотя бы даже и небольшой. Сюда относятся его поэмы "Боярин Брянский", незаконченная поэма в народном духе "Святитель", действие которой должно было развертываться вскоре после войны 1812 года, незавершенная драматическая сцена "В деревне", разрабатывающая тему отцов и детей в новом повороте, характерном для восьмидесятых годов; это едва намеченный, но ясный по замыслу диалог разочарованного, тоскующего юноши и его отца, безуспешно пытающегося пробудить в нем утраченную любовь к красоте мира. К этим наброскам относится и начало стихотворного рассказа - от лица пожилой женщины - о некоем молодом человеке, больном, угрюмом и бледном, приехавшем в деревню, чтобы отойти душой от бед и тяжестей столичной жизни ("Он к нам переехал прошедшей весною..."). Характерно, однако, что это все наброски, отрывки, пробы пера, по-видимому не удовлетворявшие автора и потому брошенные им. Из стихотворных опытов этого рода при жизни автора увидело свет только одно произведение - "Страничка прошлого (Из одного письма)", выделяющееся на общем фоне лирики Надсона полной объективностью тона, даже с оттенком мягкого юмора. Речь идет здесь о воспоминаниях отрочества, о ранней любви, стыдливой и неразделенной. Возникает образ студента, чья судьба - "нужда да тяжкий крест лишений", образ, также нарисованный объективно, без патетики, без риторики и декламации. Но любопытно, что в другом стихотворении, написанном в то же время (1885) и на близкую тему ("Не принесет, дитя, покоя и забвенья..."), у Надсона появляется обычный для него монолог с патетическими фразами и трагическими словами, произносимыми как будто тем же студентом, чей образ в "Страничке прошлого" был подан объективно. В 1885 году Надсон публикует и такие необычные для него стихотворения, как "Жалко стройных кипарисов..." и "Закралась в угол мой тайком...", стихотворения легкие и изящные, без рефлектирования, без пессимистических тирад, без "скорби" и "слез". В первом из них изображено море - не грозная, негодующая стихия, как обычно у Надсона, - а мирное, смеющееся в блеске солнца,
  
   С белым парусом в тумане,
   С белой чайкой, в даль летящей,
   С белой пеною, каймою
   Вдоль по берегу лежащей.
  
   В стихотворении "Закралась в угол мой тайком..." появляются столь редкие у Надсона бытовые черты; здесь нет условных символов и аллегорий. Не без психологической тонкости передано здесь настроение возникающей любви; герой стихотворения - поэт, но это не "пророк" и не "певец", а просто литератор, его комната не называется "кельей", как в иных стихотворениях Надсона; обстановка вполне бытовая ("Открыты двери на балкон, Газетный лист к кровати свеян" и т. д.). Героиня не имеет ничего общего с теми условно возвышенными женскими образами, которые обычно рисовал Надсон в своих любовных стихотворениях. Это просто шаловливая девушка, затеявшая веселую любовную игру:
  
   Закралась в угол мой тайком,
   Мои бумаги раскидала,
   Тут росчерк сделала пером,
   Там чей-то профиль набросала...
  
   Достаточно сравнить эту лирическую миниатюру с широко известным, хотя, впрочем, далеко не лучшим стихотворением Надсона "Только утро любви хорошо...", чтобы увидеть, насколько плодотворны были его новые поиски. Там эффектные, но безжизненные аллегории, декламация, стандартная образность, безвкусная лексика: "светлый храм", "сладострастный гарем", "греховно пылающий жрец", "праздник чувства" и многое иное в том же стиле. Здесь реальные черты быта, живые образы, житейские настроения, чувство меры и такта.
   И все-таки подобные произведения у Надсона единичны, и не они прославили его имя. Поиски новой манеры, как бы симптоматичны они ни были, не получили своего завершения.
   Имя Надсона и его поэтический облик в сознании его современников и последующих поколений связались с теми стихотворениями, в которых звучали жалобы, возгласы и призывы, отражавшие недовольство настоящим и стремление к всеобщему счастью.
   Все ценное и живое, что было в этих настроениях и надеждах, иной раз смутных и неясных, но всегда искренних, сохранило свое значение надолго и обеспечило поэзии Надсона широкую популярность на много десятилетий.
  

Другие авторы
  • Соловьева Поликсена Сергеевна
  • Блок Александр Александрович
  • Верлен Поль
  • Веселовский Александр Николаевич
  • Римский-Корсаков Александр Яковлевич
  • Черниговец Федор Владимирович
  • Круглов Александр Васильевич
  • Соловьев Федор Н
  • Гутнер Михаил Наумович
  • Аксаков Иван Сергеевич
  • Другие произведения
  • Воровский Вацлав Вацлавович - В кривом зеркале
  • Гарин-Михайловский Николай Георгиевич - Не знаю, как кого...
  • Ходасевич Владислав Фелицианович - Начало века
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Сказка о Марье Маревне, кипрской царевне, и Иванушке дурачке, русском мужичке... Жар-птица и сильный могучий богатырь Иван Царевич... Русская сказка...
  • Ушинский Константин Дмитриевич - Письма о воспитании наследника русского престола
  • Майков Аполлон Николаевич - Брингильда
  • Раевский Николай Алексеевич - О. Карпухин. Мог ли стать барон Врангель русским Бонапартом?..
  • Савин Иван - Правда о семи тысячи расстрелянных
  • Прутков Козьма Петрович - Черепослов, сиречь Френолог.
  • Мстиславский Сергей Дмитриевич - Крыша мира
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 254 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа