Главная » Книги

Радлов Эрнест Львович - Борис Николаевич Чичерин

Радлов Эрнест Львович - Борис Николаевич Чичерин


1 2

   Чичерин (Борис Николаевич) - известный юрист и философ. Родился в Тамбове в 1828 г.; до 1868 г. был профессором государственного права в Московском университете, в 1882 - 1883 гг. - московским городским головой; по выходе в отставку живет в своем имении (село Караул, Кирсановского уезда Тамбовской губернии); принимает деятельное и плодотворное участие в работах тамбовского земства. Чичерин - один из наиболее выдающихся представителей не только русской, но и общеевропейской мысли. Нижеследующее изложение учений Чичерина о праве и государстве сделано (по возможности, везде собственными словами Чичерина) на основании его работ: "Областные учреждения России в XVII веке" (1857); "Опыты по истории русского права" (1859); "Очерки Англии и Франции" (1859); "Несколько современных вопросов" (1861); "О народном представительстве" (1899); "История политических учений" (5 томов); "Собственность и государство" (2 тома, 1882 - 1883); "Философия права" (1901); "Курс государственной науки" (3 тома, 1894, 1896, 1898); "Вопросы политики" (1903). Общество состоит из лиц, а потому лицо, естественно, составляет первый предмет исследования. В физическом организме мы можем изучать строение и функции целого, независимо от тех клеточек, из которых оно слагается; но в обществе устройство и деятельность целого определяется разумом и волей тех единиц, которые входят в его состав. В человеческих обществах главными определяющими факторами жизни и развития являются не слепые инстинкты, а разум и воля, которые по существу своему принадлежат не безличному целому, а отдельным особям. Не общество, а лица думают, чувствуют и хотят; поэтому от них все исходит и к ним все возвращается. Таким образом личность составляет краеугольный камень всего общественного здания; не зная природы и свойств человеческой личности, мы ничего не поймем в общественных отношениях. Общественные науки обращают внимание главным образом на духовную сторону человека, на его духовный мир, источником которого служат разум и воля: этими высшими способностями человек вступает во взаимодействие с себе подобными и на истекающих отсюда отношениях строится общежитие. Разум дает человеку возможность познавать общие начала и законы и носить в себе сознание абсолютного. Из этой способности вытекает, как необходимое логическое следствие, внутренняя свобода человека: он не связан никакими частными побуждениями, так как каждому такому побуждению может противопоставить не только бесконечное множество других побуждений, но и безусловно общий закон, господствующий над всеми. Напрасно противники свободы воли ссылаются на зависимость воли от мотивов: из того, что воля определяется мотивами, отнюдь не следует, что она не свободна. Детерминисты утверждают, что выбор между различными мотивами руководится в свою очередь каким-нибудь мотивом. Но мотив для выбора, между различными мотивами - совсем не то, что первоначальный мотив: один есть частное определение, другой - общее, один - непосредственное, другой - рефлектированное. Чтобы выбирать между различными мотивами, надобно от них отрешиться и над ними возвыситься. Когда говорят, что действия человека определяются его характером, то вопрос переносится на совершенно иную почву. Тут уже не спрашивается, действует ли всегда роковым образом сильнейший мотив, а действует ли характер столь же роковым образом, как физические силы? Сами эмпирики признают, что наш характер зависит от нашей воли: мы можем, употребляя соответствующие средства, совершенствовать свой характер. Существует теория, по которой истинная свобода есть только свобода нравственная и только с этой стороны человек заслуживает уважения; произвольный выбор между влечениями есть зло, и поэтому здесь человек подлежит принуждению: истинная свобода есть свобода добра, а не свобода зла. Эта теория, под предлогом уважения к свободе, отрицает свободу в самом ее корне. Свобода имеет две стороны: отрицательную и положительную. С отрицательной стороны она состоит в независимости от всяких чуждых ей определений - а следовательно, не только от чувственных влечений, но еще более от чужой воли. С положительной стороны свобода состоит в возможности определяться к действию по собственному побуждению, а не по внешнему ведению. Вот почему произвольный выбор действий составляет существенную и необходимую ее принадлежность, без которой она лишается важнейшего своего элемента. Нравственная свобода перестает быть свободой, как скоро у нее отнимается произвол, то есть возможность противоположного решения; свобода добра неизбежно сопряжена со свободой зла, одна без другой не существует. Личность, как прекрасно доказал Кант, сама по себе есть цель и не может быть употребляема как средство для посторонних ей целей. Из требования внутренней свободы неизбежно вытекает, как логическое его последствие, требование свободы внешней. Но тут мы встречаемся с серьезным вопросом о границах этой свободы, и он приводит нас к вопросу о праве. Человек есть существо общежительное и только в обществе может развивать все свои силы и способности. Каким же образом возможно общежитие, если каждая личность обладает свободой и стремится расширить границы проявления этой свободы? Является необходимость определить, что принадлежит каждому, разграничить области свободы, так, чтобы свобода одного не мешала бы свободе остальных, чтобы сильнейший не превратил бы других в орудия для осуществления посторонних им целей, чтобы каждая личность могла свободно развиваться и чтобы были установлены твердые правила для разрешения неизбежных при совместном существовании споров. Таково происхождение права. Оно возникает уже на первоначальных ступенях человеческого общежития и идет, разрастаясь и осложняясь, до самых высших. Право есть взаимное ограничение свободы под общим законом и составляет неотъемлемую принадлежность всех человеческих обществ. Слово "право" принимается в двояком значении: субъективном и объективном. Субъективное право есть законная свобода что-либо делать или требовать; объективное право есть самый закон, определяющий свободу и установляющий права и обязанности людей. Оба значения связаны неразрывно, ибо свобода только тогда становится правом, когда она освящена законом, закон же имеет в виду признание и определение свободы. Основное значение имеет, однако, субъективное право: источник права не в законе, а в свободе. Право есть начало самостоятельное и поэтому в нем нельзя видеть лишь низшую ступень нравственности: такое воззрение отводит праву подчиненное значение и делает его слугой нравственности, что ведет в конце концов к самым ужасным последствиям, совершенно уничтожающим свободу, а именно к насильственному, принудительному осуществлению нравственных начал. А так как принудительная нравственность есть безнравственность, то признание права принудительной частью нравственности есть, очевидно, contradictio in adjecto: этой теорией освящались самые вопиющие насилия над личностью.
Взаимное отношение права и нравственности. Право определяет внешние отношения воль, нравственность - внутренние; право устанавливает правила для внешних действий, касаясь внутренних мотивов лишь настолько, насколько они выражаются в первых; право есть начало формальное - нравственность устанавливает внутренний распорядок человеческой души и касается внешних действий лишь настолько, насколько в них выражается этот внутренний мир. Обе области восполняют друг друга. Внутренняя свобода регулируется нравственностью. Область принуждения начинается лишь там, где действует право, регулирующее внешнюю свободу. Принуждение можно употреблять только во имя чужой свободы: пока человек не нарушает чужой свободы, не вторгается в сферу чужой свободы, принуждение не может иметь места. Нравственный закон имеет значение ограничительное: человеку дозволяется удовлетворять своим потребностям лишь настолько, насколько это не противоречит нравственному закону. Границы здесь теснее, нежели в юридической области. Нравственность ограничивает пользование правом: она налагает на человека обязанность воздерживаться от такого употребления права, которое противоречит нравственному закону. Юридический закон признает за человеком право собственности; как он им пользуется - хорошо или дурно, нравственно или безнравственно, в это юридический закон не входит. Нравственный же закон воспрещает человеку обращать свою собственность на безнравственные цели или делать из нее такое употребление, которое противоречит нравственным требованиям. Юридической закон признает за кредитором право взыскивать долг со всякого должника, не входя в рассмотрение его имущественного положения; нравственный закон воспрещает взыскивать долг с бедняка, который может быть повергнут этим в нищету. Нравственный закон идет еще дальше: он налагает на человека и положительные обязанности; он требует, чтобы человек помогал ближним. Это выходит из пределов всяких юридических обязательств, а потому такому требованию не соответствует никакое право. Высшая связь между областями внутренней и внешней свободы выражается в тех органических союзах, членом которых является человек. Во имя нравственного закона человек подчиняется общественному началу, как высшему выражению духовной связи людей, и в этом отношении он имеет обязанности. С другой стороны, как свободное лицо, он пользуется правами. Свобода является здесь как свобода общественная, определяющая отношение членов к тому целому, к которому они принадлежат, их законное подчинение и долю участия в общих решениях. Но эта новая сфера свободы не уничтожает предыдущих: она только восполняет их, возводя к высшему единству. Как объяснить, однако, столь часто встречающееся в истории и жизни отрицание свободы? Это противоречие разрешается законом развития. Сущность развития состоит в постепенном осуществлении внутренней природы развивающегося существа. Истинная природа духа познается не на низших, а на высших ступенях развития, но начала, господствующие на высших ступенях, развиваются постепенно и в зачатке находятся уже в первоначальных формах человеческого общежития. Вообще без глубокого знакомства с философией нельзя разрешить основных вопросов науки права. Печальными примерами в этом отношении могут служить различные современные теории права (теории интереса, силы, жизненных условий и другие), а также учения социалистов, совершенно поглощающих личность в обществе и низводящих человека на степень простого сродства для общественных целей. Борьба против индивидуализма есть борьба против свободы - а именно такую борьбу ведут социалисты, забывая, что личность с ее свободой есть движущая сила истории, краеугольный камень всего общественного здания, источник общественной жизни. Классическая школа политической экономии, совершенно согласно с общими правилами методологии, выделила область экономических явлений для самостоятельного изучения и нашла, что эта область управляется присущими ей законами, важнейшие из которых - личный интерес и стремление достигнуть наилучших результатов с наименьшими затратами. Внесение в науку политической экономии нравственных и иных начал, как это делают многие современные ученые, совершенно запутывает и затемняет дело. Из того, что существует взаимодействие между всеми сторонами общественной жизни, следует лишь, что необходим в конце концов их синтез; но для этого требуется прежде всего разложить явления на части и изучить каждую сторону отдельно в самостоятельных науках. Так поступают все науки, имеющие какое-нибудь притязание на точность: математика изучает свои специальные отношения, физика свою область явлений, химия - свою, хотя в реальной жизни природы одни явления постоянно смешиваются и переплетаются с другими. Нравственная и экономическая точки зрения отнюдь не тождественны; известная деятельность может быть в высшей степени нравственной и вовсе невыгодной в промышленном отношении, и наоборот. Каждая отрасль человеческой деятельности имеет свое начало, которое составляет в ней движущую силу или жизненный элементы в религии - стремление к единению с Божеством, в науке - любовь к истине, в искусстве - чувство красоты, в политической жизни - желание общего блага, наконец, в промышленной области - стремление к хозяйственной выгоде, то есть личный интерес. Приобретенное уже имущество можно употребить на какие угодно цели, но прежде всего его надобно приобрести; приобретает же не тот, кто ставить себе задачей не получить никакой выгоды, а именно тот, кто имеет в виду получить выгоду. Когда политическую экономию обвиняют в эгоизме, то хотят словом прикрыть скудость понятий. В действительности, эгоизм и личный интерес вовсе не тождественны. Ничто так не содействует успехам промышленности, как уважение к праву и соблюдение нравственных начал. Нравственный закон и здесь имеет огромное значение, но экономический быт, как самостоятельная область человеческой деятельности, имеет собственные, присущие ему законы, и о замене экономических побуждений нравственными не может быть и речи. Высшая задача человеческой жизни состоит не в замене одних начал другими, а в их соглашении, в той гармонии всех жизненных элементов, которая составляет верховный идеал человеческого развития. Это соглашение достигается тем, что в общем порядке человеческой жизни каждый элемент получает принадлежащее ему место и действует не переступая своих границ, но и не теряя своей самостоятельности. Судьей той меры, которая полагается каждому при свободной деятельности, может быть только само свободное лицо. Принудительная нравственность, приложенная к экономической деятельности, ведет не к обогащению, а к разорению; поэтому коммунизм, как начало экономического быта, никогда не мог и не может осуществиться, оставаясь мечтой утопистов. - Отрицание индивидуализма приводит социалистов к таким требованиям, как передача всего производства и распределения в руки государства, то есть самого плохого хозяина, какого только можно придумать. К той же категории заблуждений относятся обвинения, предъявляемые социалистами к капиталу, далее неправильная постановка, а потому и разрешение рабочего вопроса и наконец возбуждение в рабочей массе низших страстей, направленное к разрушению существующего экономического и общественного строя. - Несостоятельны и учения, видящие в собственности лишь историческую категорию вместо того, чтобы рассматривать ее как необходимое проявление свободы, вытекающее из природы человека. Злоупотребления правом собственности, на которые так любят ссылаться, ничего не доказывают: как указано выше, свобода добра необходимо связана со свободой зла. Видеть в праве злоупотреблять собственностью (jus utendi et abutendi) нечто чудовищное, как делает, например, Прудон, значит опять смешивать нравственные начала с юридическими. Где нет права злоупотреблять, там нет и свободы, ибо тогда человек действует не по своему усмотрению, а по чужой указке. Полнота права собственности не всегда является таковой в действительности. Право собственности есть юридическое начало, из которого истекает и к которому возвращается всякое вещное право; но, осуществляясь в общежитии, оно подвергается многообразным ограничениям и видоизменениям. Однако все эти ограничения отнюдь не доказывают того, чего хотят социалисты, то есть, что право собственности есть в конце концов государственное, а не частное право. Право собственности есть коренное юридическое начало, вытекающее из человеческой свободы и установляющее полновластие лица над вещью. Это начало всегда составляет правило и норму, к которой все окончательно приводится; ограничения его оправдываются только как исключение. Вторжение государства в область собственности и стеснение права хозяина распоряжаться своим имуществом всегда является злом, которое, по возможности, должно быть устранено. Посягательство же со стороны государства на право собственности, иначе как в случае нужды и за справедливое вознаграждение, всегда есть насилие и неправда. А так как идеалом человеческого общежития может быть только расширение, а не подавление свободы, то в будущем мы можем ожидать не стеснения, а напротив, утверждения права собственности, как и вообще всех личных прав. Из свободы, как источника права, вытекает безусловная правильность теории договора, как выражения свободы, как соглашения воль контрагентов. Как собственность есть явление свободы в отношении к физическому миру, так договор есть явление свободы в отношении к другим людям. Социалисты и здесь обнаруживают путаницу понятий, говоря, что во многих случаях свобода при договорах бывает мнимая, и утверждая, что обязательная сила договоров определяется не формой их, а содержанием. Это значило бы вступить в область чистого произвола, допустить вмешательство власти во все частные отношения, сделать ее опекуном всех и каждого. Столь же непреложна неприкосновенность наследственного права. Государство не имеет ни малейшего права на частное имущество, а потому обращение этого имущества на общественные нужды, когда есть наследники по завещанию, или в виде кровных родственников, есть не что иное, как узаконенное грабительство. В праве собственности заключается право дарить, а с последним неразрывно связано и право передавать имущество по наследству; без этого права собственность превращается в простое пользование. Как разумное существо, человек думает не об одном настоящем, но ставит себе цели и для будущего, иногда далеко за пределы своей жизни. Все человеческое развитие основано на том, что вновь нарождающееся поколение даром получает наследие своих отцов. - Непоколебимыми должны быть, наконец, приобретенные права: если я приобрел известное право тем путем, который указывал мне сам закон, то закон обязан охранять это право; если, при изменившихся условиях, он признает нужным отменить этого рода права, то он обязан дать мне справедливое вознаграждение; иначе закон превращается в ловушку, подставленную гражданам законодателем. Понятие о приобретенном праве, неприложимое к публичному праву, составляет коренное начало частного права, самый крепкий оплот личной свободы; понятно поэтому, что против приобретенного права ополчаются те, кто стремится принести лицо в жертву обществу. С понятием о приобретенном праве тесно связано общее юридическое положение, что закон обратного действия не имеет. Социалисты требуют равенства; но если формальное равенство, или равенство перед законом, составляет требование свободы, то материальное равенство, или равенство состояний, противоречит свободе. Как свободное существо, всякий человек, одинаково с другими, является независимым источником деятельности; но так как материальные и умственные силы и способности людей, их наклонности, их положения, наконец, те условия, среди которых они действуют, не равны, то и результаты их деятельности не могут быть одинаковы. Свобода необходимо ведет к неравенству состояний. Уничтожить неравенство можно только подавив свободу, из которой оно истекает, искоренив в человеке самостоятельный центр жизни и деятельности и превратив его в орудие общественной власти, которая, налагая на всех общую мерку, может, конечно, установить общее равенство, но равенство не свободы, а рабства. Не право на пользование жизненными благами, а право на свободную деятельность для приобретения этих благ принадлежит человеку; действительное же осуществление этого права, будучи предоставлено свободе, столь же разнообразно, как самые свойства, наклонности, чувства, мысли и положения людей. В этом присущем самой природе человека неравенстве выражается общий закон мироздания: природа повсюду установила неравенство сил, свойств и положений, ибо только этим путем проявляется все бесконечное разнообразие жизни (принцип индивидуальности). Задача права - не уничтожить разнообразие, но сдерживать его в должных границах, мешая естественному неравенству перейти в неравенство юридическое, мешая свободе одного посягать на свободу других. Конечно, люди могут нуждаться в помощи, но этому требованию удовлетворяет уже не право, а иное начало - любовь, нравственность. Закон любви есть закон свободы; юридическая любовь есть нелепость, и нелепость безнравственная, ибо она извращает нравственный закон, делая его источником насилия и принуждения. Из этого ничего не может произойти, кроме самых безобразных явлений; здесь кроется источник всех гонений на совесть; здесь коренятся и те превратные учения, которые под видом всеобщего братства требуют полного подавления человеческой личности. Несомненно, что идеалом общежития является такая форма его, где царствует наибольшая степень свободы личности и где нравственный закон господствует над всеми отношениями. Приблизиться к этому идеалу можно лишь последовательной работой многих поколений, причем необходимо всегда сообразоваться с местными и временными условиями, а главное - не забывать, что вести человечество к нравственному идеалу можно лишь путем свободы, так как мысль об осуществлении царства Божия на земле действием внешней власти и путем принуждения представляет собой полное извращение нравственного закона. Это та мысль, которая зажигала костры инквизиции и заставляла истреблять тысячи людей во имя религии милосердия и любви.
Учение о человеческих союзах. Человек лишь в обществе может развивать все свои силы и способности; поэтому общество есть необходимое условие человеческой жизни. Тем не менее следует всегда помнить, что человек не принадлежит всецело тому или другому союзу; союзы могут быть разные и человек может входить в каждый из них различными сторонами своего существа. С некоторыми он связан самым своим рождением, в другие он вступает добровольно; но и от тех, к которым он принадлежит по рождению, он, в силу своей свободы, может отрешиться и переходить в другие. Этого права нельзя у него отнять без нарушения его человеческих прав. Как человек, он стоит выше всяких частных союзов и в этом отношении выходит из пределов всякого данного общества: в сравнении с вечным назначением лица, общество есть нечто преходящее. Поэтому индивидуализм составляет основное начало всякого человеческого союза. Логическим переходом от личного права к общественному является семейство, эта первая ступень человеческого общежитии. Вторую составляют церковь и гражданское общество, наконец, в государстве идея человеческого общежития достигает высшего своего развития: этот верховный человеческий союз сводит к высшему единству все самостоятельные элементы общежития. В особенности важным представляется вопрос о гражданском обществе, как о совокупности частных отношений - экономических, умственных и нравственных - между лицами. Ни по объему, ни по содержанию оно не совпадает с государством. Общество, подчиняющееся известной государственной власти, связывается с другими такими же обществами многообразными связями (экономическими, духовными, религиозными), установляющимися помимо государства. Политические сношения касаются совокупных интересов, общественные же сношения несравненно шире и многообразнее. Государство управляет совокупными интересами народа, но вся область личной деятельности человека, материальной и духовной, в науке, в искусстве, в промышленности, лежит вне его; государство может иметь на нее большее или меньшее, но во всяком случае косвенное влияние. Самый источник деятельности, производящая сила, цели и побуждения ее заключаются в лице человека; из взаимодействия свободных единичных сил образуется то, что называется обществом. - Общество не есть организм: подчиняясь государству, как единому целому, оно не перестает быть сплетением частных интересов и зависимостей, не представляющих никакого организованного единства. К государству, а не к обществу приложимо понятие о целом, владычествующем над частями; в исследовании общества надобно исходить от лица. Смешение этих двух сфер было причиной самых крупных ошибок в истории философии права. - Отличаясь от государства, общество тем не менее находится с последним в самой тесной связи: государство все свои силы и средства черпает из общества. Сознание этой зависимости государства от общества составляет отличительную черту новейшей политической науки; опыт показал, что государственный быт тогда только имеет прочные основы, когда он покоится на господствующих в обществе убеждениях и потребностях. Общество несравненно устойчивее государства: частный быт, охватывая человека всецело, определяет все его привычки, нравы, понятия, образ действий. Поколебать все это гораздо труднее, нежели изменить политический порядок, который, образуя вершину общественного здания, может быть перестроен без потрясения оснований. С другой стороны, независимость общества от государства есть не подлежащий сомнению факт. Если социалисты и социологи, смешивая различные понятия, хотят в экономической области превратить общественные силы в чистые органы государства, то никто еще не пытался сделать то же самое в области духовной; никому не приходило в голову утверждать, что наука, искусство, религия суть функции государственной власти и должны вырабатываться повелениями сверху. Если же человек в области духовной является самобытным и самоопределяющимся источником жизни и деятельности, то таким он необходимо должен быть и в области экономической, которая представляет отношение духовных сил к окружающей природе, и, в сущности, самостоятельного значения не имеет. Экономическая область есть только материальная основа, на которой строится общежитие, есть средство, а не цель; экономические воззрения, господствующие в обществе, находятся в зависимости от действующих в нем духовных сил, а не наоборот. Эти духовные силы, а не материальные потребности, и составляют главное содержание истории, источник жизни человечества, отличие человеческих обществ от обществ животных. Исследование общества в его составных элементах и влияния его на государство составляет предмет науки об обществе или социологии. То, что под этим термином разумеют многие современные социологи, не есть наука, а лишь, в лучшем случае, попытка создать науку, причем сплошь и рядом начала из одной области переносятся в другую, где господствуют совершенно иные условия. Так, например, приложение к человеческим обществам начала борьбы за существование есть не что иное, как перенесение гипотезы из области биологии в такую среду, где господствуют совершенно иные элементы и стремления. Что борьба составляет одно из обычных явлений общественной жизни, это очевидный факт, равно как и то, что человеческое развитие происходит путем борьбы; но задача человеческих обществ состоит именно в том, чтобы умерить эту борьбу и привести враждующие силы к соглашению; государство и установлено затем, чтобы люди не истребляли друг друга в борьбе за существование. - Исследование воздействия государства на общество составляет предмет науки политики. Для плодотворного исследования этого воздействия необходимо прежде всего изучить существо государства и отличие его от общества; этим занимается наука государственного права.
Государство есть союз свободного народа, связанного законом в одно юридическое целое и управляемого верховной властью для общего блага. Таким образом основными элементами государства являются: 1) власть, 2) закон, 3) свобода и 4) общая цель. Цель государства, его идея есть гармоническое сочетание всех элементов общежития и руководство общими интересами для достижения общего блага. Существуют два крайних мнения о границах деятельности государства: одно находит, что государство должно охранять безопасность и право, а все остальное предоставить свободной деятельности граждан; другое всю частную деятельность всецело подчиняет государству, утверждая, что единственно от усмотрения государственной власти зависит предоставление гражданам большего или меньшего простора в преследовании их частных целей. Последняя односторонность, ныне господствующая, несравненно хуже и опаснее первой: всеохватывающая регламентация частной деятельности ведет к полному подавлению свободы, то есть подрывает в самом корне источник общественного преуспевания. Но первая теория также не может быть принята: государство не может ограничиваться лишь охранением безопасности; оно само есть направляющая сила, ведущая граждан к общему благу (блестящими примерами благотворного воздействия государства служат реформы Петра Великого и Александра Второго ). Оно должно не только оказывать содействие всем живым силам общества, но и само непосредственно взять в свое ведение те учреждения, которые имеют всеобщий характер. Гарантия в том, что государство не переступит пределов своей деятельности, не станет вторгаться в область частных отношений, не будет посягать на свободу личности, может заключаться в самой организации государственного союза. В этом отношении бесспорной является истина, что полное ограждение личных прав возможно единственно через то, что граждане сами становятся участниками власти (свобода политическая). Без политической свободы личная свобода лишена гарантии. Где нет свободы в союзе господствующем, там свобода в подчиненных союзах подвергается всем злоупотреблениям произвола. Эти две области - частная и государственная - находятся в постоянном, живом взаимодействии, и потому должны управляться одними началами. Политическая свобода служит не только гарантией, но и восполнением свободы личной: в ней человек находит высшее употребление своих сил и способностей; поэтому политическая свобода составляет неотъемлемую принадлежность всякого общества, стоящего на сколько-нибудь высокой степени развития. Только она наилучшим образом обеспечивает личность гражданина, свободу его совести, право его принадлежать или не принадлежать к какой угодно религии, выражать свободно свои мнения, переменять место жительства и подданство и т.п. Весь вопрос заключается в том, как организовать политическую свободу? Как и всякая другая, она имеет оборотную сторону: с свободой добра неразрывно связана свобода зла. От состояния общества зависит, насколько оно способно пользоваться политической свободой. Бывают периоды в исторической жизни, когда на первый план должен выступить элемент власти, чтобы спасти государство от разложения. Во всяком случае преобладание того или иного элемента составляет временное явление, вызываемое преходящими условиями. Идеалом всегда остается гармоническое единство всех элементов и политическая свобода. Образ правления, наиболее соответствующий этому идеалу, есть конституционная монархия: она имеет все выгоды политической свободы, но устраняет многие из ее недостатков. И если бы выбор образа правления зависел от идеального совершенства, а не от жизненных условий и состояния общества, то нет сомнения, что конституционная монархия заслуживала бы предпочтения перед другими. Перед республикой она имеет то громадное преимущество, что здесь не владычествует масса, устраняется деспотизм большинства. Идее государства не соответствует предоставление верховной власти большинству, т.е. наименее образованной части общества: этим совершенно устраняется начало способности, между тем как оно в организации власти должно иметь преобладающее значение. Быть представителем целого и управлять его действиями есть высшее общественное призвание, для исполнения которого требуется и высшая способность. С другой стороны, существование демократического элемента сдерживает поползновения аристократии к владычеству над народной массой и служит гарантией, что права и интересы этой массы не будут нарушены. Борьба партий в конституционной монархии не может достигнуть такого ожесточения и иметь такие гибельные последствия, как в республике, так как над всеми партиями стоит совершенно независимая от них, умеряющая и сдерживающая власть монарха, который сам непосредственно не вмешивается в борьбу партий, не управляет и поэтому не подвергается нападкам и осуждениям. Вследствие своего высокого положения и вследствие унаследованной привычки отожествлять свое личное благо с благом всей страны, монарх обладает наибольшими возможными для человека гарантиями беспристрастия и справедливости (президент республики есть избранник большинства, то есть все-таки известной партии; он обладает властью не по собственному праву, временно, не имеет никаких наследственных традиций). Отсюда огромная важность и безусловная необходимость монархического элемента, который, таким образом, является четвертой властью наряду с законодательной (парламент), правительственной (министры) и судебной. Если конституционный монарх, не довольствуясь своей ролью посредника и умерителя, захочет сам давать направление делам, вопреки желаниям и потребностям народа, выражаемым его представителями, тогда в государстве водворяются нескончаемые раздоры, иногда приводящие к революции. - В абсолютной монархии очень твердо поставлено начало власти; опасность от раздоров и борьбы партий сводится к минимуму. В этом несомненное преимущество этой формы правления. Опасность ее - возможность вырождения в деспотию, с поставлением произвола на место свободы. Абсолютная монархия и деспотизм должны рассматриваться не как различные образы правления, а как виды одного и того же образа. В одной господствует закон, в другой - произвол; в одной уважаются права граждан, в другой не уважаются. Учреждения, соответствующие деспотии: 1) личный характер всех властей; 2) отсутствие твердых гражданских законов и действие власти по усмотрению; 3) безусловное подчинение подданных всякой власти. Напротив, учреждения, соответствующие законной монархии, суть: 1) постоянные законы, которыми она руководится; 2) правительственные коллегии, законодательные, административные и судебные, через которые действует верховная власть; 3) независимые суды, ограждающие права подданных; 4) выборные власти, выражающие участие народа в управлении; 5) сословия (представляющие собой лишь историческую категорию и сменяющиеся общегражданским порядком); возможны и 6) совещательные собрания выборных от народа. Самой важной и ничем незаменимой гарантией свободы и права является суд. С одной стороны, он охраняет законный порядок и служит таким образом самым крепким оплотом власти, с другой - представляет собой надежнейшую гарантию неприкосновенности прав каждого гражданина от произвола и нарушения, откуда бы они ни исходили - от других ли граждан или от самой власти. Существенное значение суда состоит в том, что он является высшим органом правды. Занимая положение третьего лица между спорящими сторонами, он взвешивает противоположные доводы и произносит приговор. Отсюда ясно, что первое и необходимое свойство судьи есть беспристрастие, а оно возможно только при полной независимости как от тяжущихся, так и от власти. Судья подчиняется единственно безличному закону и является первым его хранителем; но так как приложение закона к данному случаю всегда имеет индивидуальный характер, то приговор должен быть делом личного внутреннего убеждения; никакая власть не имеет права предписать приговор, подобно тому, как предписываются действия административным органам. Действуя по внутреннему убеждению, судья не несет ответственности за свое решение, разве будет доказан злой умысел или явное нарушение закона по грубой небрежности; в этих случаях он сам подлежит суду. Всякое посягательство на независимость суда искажает его значение: он перестает быть органом правосудия и низводится на степень простого орудия власти. Первой и важнейшей гарантией независимого и беспристрастного суда является несменяемость судей: это столп, на котором держится все здание судебных установлений; нет такого политического соображения, которое заставляло бы отступать от этого начала. Из всего сказанного о суде следует: 1) суд должен быть установлен законом, а не назначен специально для известного случая; 2) никто не может быть наказан иначе как по суду; 3) суд должен быть один для всех (не допускается привилегированная подсудность); 4) всякий гражданин должен найти в суде все возможные средства для защиты своих прав. Так называемая административная юстиция находится в противоречии с основным принципом суда; при существовании ее законный порядок не может быть обеспечен. Все сказанное о суде одинаково применимо ко всякому образу правления. Иногда можно слышать мнение, что начало несменяемости судей несовместно с неограниченностью воли монарха. Тут смешение понятий: верховная власть проявляется в общих государственных мерах, а не в частных судебных решениях, в которые монарх никогда не вмешивается. Начало несменяемости противоречит не самодержавию монарха, а самодержавию министра юстиции, ибо только по докладу министра монарх смещает судью. Устранением этой гарантии судьи всецело отдаются в руки министра и независимость суда перестает существовать. Если в учреждении независимого суда можно видеть ограничение власти, то лишь такое, которое не касается ее существа и нравственно ее возвышает - а духовная связь между правительством и гражданами составляет самую надежную опору власти. Хотя, вообще, сильная и твердая власть необходима, но она должна быть направлена на те цели, которые указываются общественным благом, должна руководиться просвещенным пониманием истинных потребностей народа; если она действует им наперекор, то возбуждает всеобщее неудовольствие, которое, накопляясь, может наконец проявиться в опасных взрывах. В такую колею нередко впадают именно те правители, которые всего более дорожат началом власти; преувеличивая его значение, отвергая все остальное, они тем самым подрывают его основы. Избыток всякого одностороннего начала ведет к его отрицанию и тем самым к его падению. При таком направлении исчезает то, что составляет главную внутреннюю силу власти - нравственный ее авторитет. Сильной может считаться только та власть, которая находит опору в обществе; это верно для всех образов правления. Поддержку власти могут дать только живые общественные силы, а для этого они должны стоять на своих ногах и пользоваться подобающей им самостоятельностью; призвание общественных сил к участию в государственной деятельности служит только к укреплению власти. Нет более опасного заблуждения, как смешение силы власти с господством произвола: при таком порядке местные правители превращаются в полновластных пашей, произволу которых отдается в жертву все население; даже последний полицейский служитель изъемлется из ведения суда и становится под защиту начальства, которое во имя власти всегда готово его поддержать, как бы он ни был виновен; наверху официальные заявления преданности заменяют неподдельные выражения чувств; независимые люди молчат, а глашатаями общества являются те, которые ищут милости у власти; ложь заступает место истины, раболепство и лицемерие становятся господствующими началами общественной жизни. Вообще голое право силы покоится на весьма шатких основаниях и не в состоянии утвердить тот внутренний порядок и то материальное и духовное благосостояние, которое составляет высшую цель государства. Твердость законного порядка есть необходимая основа нормальной государственной жизни: уважение к закону, когда оно утверждается долгой практикой и входит в нравы, составляет самую надежную опору государственного строя. В России реформы Александра Второго составляют фундамент, на котором основана вся ее будущность; великие принципы свободы личности, независимого суда, участия общественных сил в управлении и суде, свобода науки, совести, слова и т. д. были провозглашены при обстоятельствах беспримерных во всемирной истории и привели к реформам, делающим величайшую честь русскому народу. Общество, долго сдавленное и внезапно выпущенное на простор, потеряло, к несчастью, внутреннее равновесие; в происшедшем брожении всплыли наверх худшие элементы, понятия перепутались и в результате явился ряд самых ужасных преступлений, закончившийся убийством монарха, благодетеля всего народа. Следствием этого явилась реакция, и общество погрузилось в какую-то тупую апатию. Нет сомнения, однако, что это состояние временное. Преобразования Александра Второго содержат в себе семена разумной свободы и правильного развития, которые рано или поздно принесут свои плоды; господство осадного положения не может быть вечно. Не беспрекословное повиновение, отжившее свой век и показавшее свою несостоятельность, а свободный союз правительственных и общественных сил на почве взаимного доверия должен быть знаменем всякого образованного русского человека, любящего свое отечество; в этом заключается вся будущность России.
Некоторые отдельные вопросы политики. Из сказанного раньше видно, что руководящим принципом государственной политики должно быть стремление к достижению разумно понятого общего блага, посредством гармонического единения всех элементов общественной жизни и свободного развития всех присущих этим элементам сил. В области религии указанный принцип ведет к признанию первостепенной важности этого элемента для человеческой жизни, но вместе с тем к признанию несовместимости всякого принуждения с наиболее интимной стороной духовной жизни. Вмешательство государства в область верований есть вопиющее насилие. Истинное зло для государства составляет не распространение сект, а их подавление. Распространение сект свидетельствует о подъеме религиозного чувства в народе. Оно является результатом высоконравственных стремлений; переходят в секты те люди, чья душа не находит удовлетворения в официальном формализме, а ищет живого духовного единения с Верховным Источником всякой жизни. Какими путями происходит это приближение души к Богу - это скрыто от человеческих взоров и менее всего подлежит ведению государственной власти. Государство обязано не касаться этих святых отношений, в которых человек обретает высший подъем духа и в которых, поэтому, и оно само находит высшие нравственные силы. Посягательство на святыню совести понижает нравственный уровень государства, которое делается орудием узкого фанатизма. Даже там, где религиозные секты носят враждебный государству характер, к ним следует относиться с величайшей осмотрительностью. С существом религии несогласно не только преследование сект, но и установление господствующей церкви, господствующая церковь старается не допустить чужого соперничества, а через это она становится притеснительной; покоясь на своих привилегиях, она сама погружается в рутину и охотнее действует внешними средствами, чем нравственным влиянием; наконец, она подчиняется государству и таким образом теряет свою независимость, становясь орудием для практических целей - а это низводит религию в низменную сферу, в которой она неспособна удовлетворять потребностям возвышенных душ. Что касается политики народностей, то здесь ничего не может быть опаснее стремления к насильственной ассимиляции подвластных народностей с господствующей национальностью; только живое единение свободных сил на почве уважения ко всякой национальности может служить неиссякаемым источником государственной жизни. По отношению к покоренным народностям, обладающим историей и доказавшим свою жизненность целым рядом замечательных продуктов духовного творчества, всего менее можно ожидать благих результатов, если политика направлена на борьбу с этими народностями, а не на вполне благожелательное к ним отношение, уважающее их права и свободу. В частности еврейский вопрос показывает, до какого одичания могут доходить люди, и не только принадлежащие к темной массе (антисемитизм). Пример Польши чрезвычайно назидателен. Подобно Финляндии, она была соединена с Россией и имела свою особую конституцию, но в то время как Финляндия удержала свою политическую самостоятельность и особое устройство, Польша, не наученная горьким опытом прошлого, совершила такие безумные акты, как революции 1830 и 1863 годов, и окончательно потеряла свою независимость. Тем не менее политическая роль ее не кончена; народ, живший исторической жизнью, богато одаренный природой и одушевленный несокрушимой любовью к отечеству, не исчезнет с лица земли. Покорившись внешней силе, польский народ сохранил свою духовную самостоятельность; с ним придется еще считаться. Человек, сочувствующий Польше и желающий ее возрождения, не может не сказать, однако, что оно возможно лишь в таком случае, если уроки истории послужат ей на пользу. Славянский вопрос в политическом отношении означает не создание единого, безмерного великого государства, а образование мелких, самоуправляющихся единиц, связанных в федерацию и стоящих под защитой и покровительством крупной державы, умеющей иметь дело с независимыми силами и не стремящейся к казарменным идеалам все нивелирующей централизации. Важнейшей задачей государственной политики является просвещение, тесно связанное со свободой мысли и слова. Правительство, которое хочет подавить просвещение, может временно удержать свое положение, но оно имеет против себя будущее: борьба с элементом, одаренным такой энергией и такой эластичностью - совершенно безумное предприятие, не имеющее ни малейшего шанса на успех. Нет более превратной политики как та, которая всякую самостоятельную мысль считает явлением революционным и осуждает независимость наравне с возмущением. Между тем именно к этому склонна власть, не знающая границ своей воле; она привыкла видеть, что в юридической области все перед ней склоняется - а тут она встречает духовную силу, которая не поддается никаким внешним требованиям и следует только собственному убеждению. Но если умеренность составляет первое требование здравой политики, если самоограничение есть высшее нравственное свойство власти, то здесь эти требования выдвигаются с особенной настойчивостью, ибо здесь власть имеет дело с силой, которую никакими средствами нельзя удержать в повиновении. Управлять независимыми силами, без сомнения, гораздо труднее, нежели обращаться со слепыми орудиями, но зато результат несравненно плодотворнее. Для университета необходима самая широкая свобода и автономия. Конечно, государство не может допустить, чтобы университетские кафедры делались центрами и орудием разрушительной пропаганды, но, во-первых, чисто теоретические изыскания никогда не могут быть приравнены к такой пропаганде; во-вторых, профессор именно потому носит это название, что самостоятельно изучает науку и преподает результаты своей умственной работы; он вовсе не чиновник, исполняющий приказания начальства; в-третьих, здесь требуется самая тщательная осмотрительность и всякое сомнение должно толковаться в пользу свободы; в-четвертых, лучшим контролем в этом отношении может быть сама университетская корпорация. Вообще, бюрократическое управление есть пагуба для истинного просвещения. Основным принципом политики законодательства является следующий: не в избытке законодательной деятельности, а в установлении твердых начал, дающих широкий простор свободной деятельности граждан, состоит истинная польза государства; самыми благодетельными были те законы, которые разрешали узы, а не те, которые их скрепляли. Нет ничего вреднее, как частые перемены законов: это производит шаткость всех общественных отношений; если даже выяснилась потребность перемены, нельзя приступать к ней иначе, как с большой осторожностью. Новый закон требует тем большего подготовления, чем шире и важнее интересы, которые он затрагивает; необходимо самое тщательное собирание материалов, статистических сведений, отзывов знакомых с делом лиц и тому подобное. Всего опаснее полагаться на чисто официальные сведения, добытые бюрократическим путем; необходимо слышать голос общества относительно проектируемого закона и считаться с этим голосом. Чисто бюрократическое законодательство не может приобрести доверие народа и ложится на него удручающим гнетом. Вопросом первостепенной важности является политика управления. Если законодательство дает лишь общие, основные, руководящие положения для государственной жизни, а суд охраняет эти положения, охраняет закон и свободу, то администрация есть деятельность, обращенная по преимуществу на осуществление государственных целей, на заведование совокупными интересами народа, то есть деятельность наиболее жизненная. Два элемента соединяются в организации государственного управления: государственный и общественный. Если бы государство было только явлением силы, то вся его задача ограничивалась бы хорошим подбором и устройством собственных орудий. Но так как оно представляет сложный организм, составленный из свободных лиц и разнообразных общественных групп, имеющих свою собственную силу и деятельность, то необходимо предоставить последним известное участие в управлении, стараясь лишь связать их так, чтобы они в существенных вопросах подчинялись центральной власти и действовали согласно для общей пользы. Собственное орудие государства есть бюрократия или чиновничество. Это во всяком случае необходимая сила, оказавшая в истории немалые услуги. Вместе с тем, однако, сила эта заключает в себе огромную опасность. Бюрократия по существу своему есть элемент, оторванный от почвы; она представляет чистое орудие власти, без всякой связи с общественной жизнью. Чем меньше она обставлена общественными элементами, чем менее она принуждена с ними считаться, тем ярче проявляется это отрешение от живой действительности. Провинции управляются людьми, которые совершенно им чужды, которые не знают ни местных условий, ни местных интересов, задача которых состоит не в удовлетворении общественных потребностей, а в том, чтобы воспользоваться подчиненным им материалом для правительственных целей. Между тем важнейшие цели государства всего менее этим достигаются. Правительство воображает, что, расширяя власть своих орудий, оно увеличивает свою силу; в действительности оно ее умаляет, ибо теряет настоящие свои корни и остается зданием, висящим в воздухе. При таких условиях в бюрократии развивается свой собственный интерес, состоящий в том, чтобы властвовать безгранично и нигде не встречать препятствий. Всякое свободное движение общественных сил заподазривается как революционное; самодеятельность общества по возможности подавляется; произвол водворяется всюду. Но так как для проявления силы нужно иметь поддержку сверху, то все внимание устремляется на то, чтобы угодить начальству, от которого зависит вся судьба чиновников; с произволом к

Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
Просмотров: 234 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа