Главная » Книги

Скабичевский Александр Михайлович - Старая правда, Страница 3

Скабичевский Александр Михайлович - Старая правда


1 2 3

не отвергали в них {319} таких качеств, которые делают честь всякому человеку, каких бы он ни был убеждений: трудолюбия, честности, способности любить глубоко и прочно, наконец самопожертвования; они осмеивали и отрицали только принципы, убеждения и стремления молодого поколения, считая их с своей точки зрения ложными. Достоевский в лице Раскольникова изобразил злодея, совершившего убийство на основании ложного принципа, но и к этому злодею он отнесся не без гуманности: он не бросил в него камнем желчного, злобного порицания; он не решился с тоном высокомерного бесчеловечия ткнуть пальцем убийцу и объявить, что мы не ждали в этом злодее и тени чего-либо человеческого: напротив того, и в убийце он сумел уловить биение человеческого сердца.
   Гончаров же в своем изображении Марка Волохова унизился до Стебницкого6 и Авенариуса7. В лице Марка Волохова он изобразил экстракт всевозможных гадостей: наглости, чувственности, распущенности, низости, злости и проч., отвергнувши в нем всякую возможность чего-либо человеческого. "Волком, - говорит он о Марке Волохове, - звала она тебя в глаза шутя, теперь не шутя, заочно к хищничеству волка - в памяти у нее останется ловкость лисы, злость на все лающей собаки, и не останется никакого следа - о человеке!.."
   Вы подумайте только, сколько нужно накопить желчного, слепого озлобления, гордого самомнения и бесчеловечного высокомерия, чтобы отвергнуть все человеческое в людях, которые дерзнули не разделять наших убеждений! Неужели Гончаров думает, что он раскрыл в истинном свете заблуждения своих противников, представивши их в виде отвлеченного экстракта разных мерзостей неестественного, мелодраматического злодея, исчадия ада, изрыгающего из себя зло и зло... И это сделал Гончаров, художник реальной школы, завещанной Гоголем... Это называется стремиться к художественной правде, брать образцы для своих произведений из жизни, глубоко изучая их в самой действительности! Но курьезнее всего, что, изобразивши в лице Марка Волохова безобразное чудовище, лишенное всяческого человеческого смысла, Гончаров заставил в то же время в это чудовище влюбиться лучшую свою героиню, которую он на каждой странице превозносит за глубину природы, проницательность {320} ума и тонкость женского инстинкта, умеющего многое верно угадывать прежде, чем что-либо дойдет до ясного сознания!
   Как знатоку по части теории влюбчивости, чем так славятся все беллетристы сороковых годов, Гончарову, я полагаю, должно быть очень хорошо известно, что как бы ни была нелепа иногда влюбчивость, во всяком случае она должна иметь свою иллюзию, на которой она необходимо основывается. Женщина под влиянием страсти может до некоторого времени ошибаться в мужчине, объяснять в хорошую сторону все физические, нравственные и умственные недостатки своего возлюбленного; - но как бы ни была сильна такая иллюзия, она все-таки имеет границы, далее которых она невозможна. - Посмотрим же теперь, чем могла увлечься до самозабвения Вера в Волохове, если только она была женщина действительно с умом, проницательностью и т. д. До своего знакомства с ним она могла заинтересоваться им, как человеком необыкновенным, выходящим совершенно из круга обыденной жизни. Слыша о разных его курьезах, могла думать, что они логически вытекали из какого-то нового учения, о котором она не имела никакого понятия; из неосновательности поступков Марка, она могла заключать о неосновательности учения, которым Марк увлекся, самая же личность Марка оставалась для нее еще неприкосновенною; она не могла еще ни увлекаться ею, ни питать к ней презрения или отвращения. Ей во всяком случае любопытно было увидеть, что это за птица этот Волохов. Наконец она его увидела: он сидел на заборе и рвал яблоки из ее сада, немедленно же объяснил ей, что он делает это на основании принципов Прудона, провозгласившего, что собственность есть кража. - Затем он начал с ней видеться и давать ей те новые книги, из которых он извлекал свои принципы, в том числе и Прудона.
   Мне кажется, что этого одного совершенно достаточно, чтобы в Вере не возникло никакой иллюзии относительно Марка. Если только Вера обладала хоть каплею ума, то, прочтя трактат Прудона о собственности, она с удивлением увидела бы, что между принципами Прудона и ворованьем яблоков из чужого сада нет ни малейшей логической нити, никакой точки соприкосновения; заблуждение Марка могло возбудить в Вере участие и желание воротить {321} его на верную дорогу только в таком случае, если бы это было логическое заблуждение глубокого ума, который бы сказывался в самых крайностях заблуждения. Вот если бы на основании Прудона Марк Волохов объявил Вере, что он никогда в жизни не позволит себе съесть ни одного куска, который бы он не заработал честным, производительным трудом, а относительно яблоков заметил бы, что они должны принадлежать не Вере, не ему, Марку Волохову, а тому садовнику, который прилагал свой труд к произращению их, в таком случае Вера, прочитавшая Прудона, увидела бы, что слова Марка прямо истекают из прудоновских принципов, могла бы с своей точки зрения видеть в словах Марка заблуждение, но видела бы заблуждение умного человека, способного понимать и усваивать что читает; такое логическое заблуждение могло возбудить в Вере участие, желание спорить с Марком и по возможности обратить его на свою сторону. - Но в применении принципов Прудона к ворованию яблоков из чужого сада Вера ничего не могла увидеть, кроме безумного и дикого скачка идиота. Ну, а где женщина видит идиота, там плохая надежда на какую-либо иллюзию и влюбчивость.
   (Гончаров, заметим в скобках, или не читал Прудона и имеет о нем очень смутное понятие, или если прочел, то понял его принципы a la Волохов... Но последнее предположение мы отстраняем; оно было бы слишком уж оскорбительно для Гончарова).
   Таким образом, пытаясь изобразить в лице Веры сильную, недюжинную личность и вдруг заставивши увлечься эту недюжинную личность какою-то смешной и жалкою пародией на человека, олицетворенною карикатурою, Гончаров окончательно разрушил всякую иллюзию романа. - Неужели Гончаров ослеп до такой степени, что не замечает, как этим самым глубоко унижает он свою героиню? Чтобы допустить возможность падения Веры с обрыва при таких условиях, нужно предположить что-нибудь из двух: или Вера сама была настолько слаба разумом, что очевидный, ничем не прикрытый идиотизм Марка Волохова остался ею не замеченным до конца романа; или же это была в такой степени распущенная натура, что, замечая идиотизм Волохова с самого начала знакомства с ним, споря постоянно и ни в чем не сходясь, она все-таки решилась пасть в его объятия, - это уж черт знает что такое! {322}
  
  

XI

  
   Но этим всем еще не исчерпывается вся дикая несообразность романа. - До сих пор мы ограничивались только разбором произведения Гончарова с точки зрения чисто эстетической: мы старались показать, как слаб роман со стороны выдержанности сюжета, характеров, иллюзии. Если же мы теперь коснемся философии Гончарова, то забредем в такой девственно-непроходимый лес, из которого выбраться нет уже никакой человеческой возможности.
   Вся философия, которую Гончаров рассыпает в разных местах своего романа, заключается в том, что он постоянно защищает старую правду перед новой. Что же разумеет Гончаров под новой правдой и под старой?
   Из типа Марка Волохова мы могли бы извлечь то заключение, что под новой правдой Гончаров разумеет учение, отрицающее всякие нравственные принципы и проповедующее жизнь необузданного сенсуализма. - Такое понятие о новой правде Гончаров ясно формулирует перед нами в следующих словах:
   "Оставив себе одну животную жизнь, "новая сила" не создала, вместо отринутого старого, никакого другого, лучшего идеала жизни".
   Но сейчас же вслед за этой фразой Гончаров говорит совершенно другое:
   "Вглядевшись и вслушавшись во все, что проповедь юного апостола выдавала за новые правды, новое благо, новые откровения, она с удивлением увидела, что все то, что было в его проповеди доброго и верного, - не ново, что оно взято из того же источника, откуда черпали и не новые люди, что семена всех этих новых идей, новой цивилизации, которую он проповедовал так хвастливо и таинственно, заключены в старом учении".
   Как же это так? Значит, новое учение проповедует не одну животную жизнь, а в нем есть доброе и верное, и Гончаров не только не имеет права пенять, что это доброе и верное не ново, а он должен радоваться этому, так как, по его мнению, это доброе и верное взято из того же старого учения, защитником которого он является перед нами. Но если только Гончаров признает, что в новом учении есть хоть одна черта добрая, верная, тогда что же значит вышеупомянутая фраза, будто новое учение, оставив себе одну животную жизнь, не создало вместо отринутого старого {323} никакого другого, лучшего идеала жизни, что же такое значит тип Волохова, в котором Гончаров не представил перед нами ни одной из тех верных, добрых черт, которые он сам же находит в новом учении? - Где же тут справедливость? ведь это значит - беззастенчиво клеветать и самому тут же выставлять свою клевету на позорище?
   Но, может быть, это происходит просто из неведения, из-за того, что Гончаров имеет самые смутные и неопределенные понятия о новой правде, понятия сталкивающиеся, противоречащие друг другу, составленные из пошлых ходячих мнений самого разнородного свойства. Но что касается старой правды, то тут, конечно, мы увидим в Гончарове знатока, человека, глубоко вникшего в "дух и глубину книги старого учения", а не обольстившегося одной буквой добродетелей этого учения, подобно молодежи и "не требующего исполнения этой буквы с такой злобой и нетерпимостью, против которой остерегало старое учение".
   Под старым учением Гончаров разумеет учение христианское, а под книгою этого учения, конечно, евангелие. Посмотрим же, как глубоко проникнут Гончаров принципами этого учения.
   Нам известно, что христианские принципы советуют с величайшей осторожностью произносить свой суд над чем-нибудь: не судите, да не судимы будете осужденными, говорят они, и они готовы простить разбойника, если видят в нем хоть одну черту добрую и верную. И неужели же Гончаров думает, что он поступает по христианским принципам, произнося самый строгий и бесчеловечный суд над людьми, о которых он не имеет никакого понятия? С желчью и негодованием древнего фарисея он отвергает все человеческое в целом ряде людей, на основании одних уличных слухов, и этот же самый Гончаров сердобольно толкует о том, что старые принципы предостерегали против злобы и нетерпимости. Это ли называется проникать в дух и глубину старого учения? Но этого еще мало: нам известно, что христианские принципы восстали на тех иудеев, которые хотели забросать камнями заведомую блудницу. - Гончаров желчью и грязью бросает в женщин, о которых слыхал, по всей вероятности, только грязные сплетни праздной толпы:
   "Он (то есть Марк Волохов), - говорит Гончаров, - сравнивал ее (то есть Веру) с другими, особенно "новыми" {324} женщинами, из которых многие так любострастно поддавались жизни по новому учению, как Марина своим любвям, - и более падшими созданиями, нежели все другие падшие женщины, уступавшие воображению, темпераменту и даже золоту, а те будто бы принципу, которого часто не понимали, в котором не убедились, поверив на слово, следовательно, уступали чему-нибудь другому, чему простодушно уступала, например, жена Козлова, только лицемерно или глупо прикрыли это принципом".
   Но знает ли Гончаров этих женщин, видел ли их? Что, если он клеймит публично названием жалких, пошлых, более падших созданий, чем все другие, - небольшую толпу бедных девушек, которым нечем жить, нечем питаться, которые в науке видят единственное средство существовать как-нибудь? Не поступает ли он во сто раз хуже тех иудеев, о которых мы выше упоминали? Во что обращает он принципы, которые берется защищать? Уж это одно заставляет нас думать, что под старою правдой Гончаров разумеет такие принципы, которые не имеют в сущности ничего общего с книгою, на которую он лицемерно указывает, и напрасно он прикрывает свои истинные принципы - принципами евангельскими, - он этим только оскорбляет последние.
   А что нужно понимать под старой правдой Гончарова и каковы истинные принципы его, это открывается нам само собой из всего содержания романа. По мнению Гончарова, старая жизнь тем и отличается, что она основана на старой правде, что в ней вместе со старым злом таится и старое добро и что из-за живого, прочного, верного, заключающегося в старой жизни, можно простить ей смешные, вредные уродливости, весь отживший сор.
   Но мы видели из картины, представленной самим Гончаровым, какова эта старая жизнь. Мы видели, что перед нами были не одни только смешные уродливости: в самой сущности, в самых основаниях своих эта жизнь не имеет ничего общего ни с какими-либо новыми учениями, ни с теми христианскими принципами, за которые Гончаров ратует. Это жизнь, основанная на таких же принципах узкого эгоизма, уничтожения личности и порабощения, на каких была основана ветхая жизнь древнего мира. Христианство восстало против этих принципов с той же силой, с какой в настоящее время вооружается и цивилизация, и совершенно напрасно Гончаров колет глаза современной {325} цивилизацией за то, что в основу свою она положила многие истины, которые были открыты две тысячи лет тому назад; после этого Гончарову еще с большим презрением придется отнестись к математике, которая пользуется аксиомами, известными человечеству не две тысячи лет, а более. Стыдно в этом случае только тем людям, которые, живя в 1869 году, не доросли еще до истин не только современных, но и существовавших уже во времена Августа, и все еще исповедуют принципы, сгноившие древний мир. А мы имеем право думать, что Гончаров под видом старой правды защищает именно эти ветхие принципы. Иначе не мог же он так превозносить жизнь, которую он сам же изображает лишенною всякой прочности, иначе не стал бы Гончаров с желчной нетерпимостью и озлоблением, совершенно в духе древнего иудейства, отвергать все человеческое в людях, ратующих против всяких узких, эгоистических принципов. Откуда же, наконец, выходят все эти пресловутые ходячие мнения о молодом поколении, которые поддерживает и развивает Гончаров в своем романе, как не из той же почвы узких, эгоистических принципов? Вы подумайте только, какое бы мнение могли составить люди вроде Татьяны Марковны, Райского, Тычкова и пр. о действительно новом человеке, явившемся в их среду, новом в том смысле, что он всю свою жизнь осуществлял бы свои новые принципы. Это был бы, конечно, честный труженик, упорным, усидчивым трудом зарабатывающий себе пропитание, человек, который жаждал бы распространять вокруг себя истину и посильное добро, жил бы просто, не любя излишней роскоши, его занимали бы исключительно общие интересы, касающиеся улучшения массы его соотечественников, и он был совершенно чужд узких, эгоистических принципов. Над таким человеком, конечно, смеялись бы в бережковской среде, как над мечтателем, не умеющим жить и устраивать свои делишки, но его терпели бы до поры до времени, может быть старались бы даже покровительствовать ему, как несчастненькому. Но стоило бы только оказать ему малейшее влияние на кого-либо из бережковской среды, - и будь он чище алмаза, нравственнее самой нравственности, - на него не замедлили бы посмотреть, как на исчадие ада, как на чудовище безнравственности. Вы подумайте только, что произошло бы в доме Бережковых, если бы только человеку этому удалось убедить Веру, что жизнь ее бесцельна, пошла, лишена всякой {326} правды, что всякое нравственное учение, какое хотите, старое или новое, требует, чтобы человек в поте лица своего зарабатывал себе хлеб, чтобы он угождал не одному своему чреву, а жил на пользу ближних, и Вера пошла бы за этим человеком - на самую чистую, самую высокую жизнь честного труда... Разве родные Веры поняли бы всю высокость подвига ее и все благотворное влияние на нее нового человека? Для чего этот человек увлек за собой девушку? - подумали бы они. - О, конечно, для того, чтобы растлить ее и бросить в омут разврата... Эти люди, сами растленные до мозга костей, никак не могли бы понять, чтобы у мужчины, если он не представляется им в виде выгодной партии, могут быть какие-нибудь иные, высшие принципы по отношению к женщине, кроме одних клубничных. Какую бы потом высокую, чистую жизнь ни вела Вера в новой сфере своего существования, во всяком случае, на нее смотрели бы эти люди, как на женщину погибшую, падшую, и в жизни ее грезился бы их развращенным воображениям один голый разврат. Они оплакивали бы падение Веры уже потому, что она, вместо того, чтобы быть праздным украшением салона Тушина, идолом, поставленным на треножник и окруженным благоговением со стороны пламенного обожателя, - была бы принуждена своими трудами зарабатывать черствый кусок хлеба и божественная красота, сияющая статуя - учила бы ребятишек, шила бы манишки или, что еще хуже всего, бабничала бы. Вера Бережкова бабничала бы... Какой позор всему роду Бережковых!.. Сколько бы из-за этого одного туров вокруг усадьбы могла сделать бабушка, ломая руки и видя во всем этом наказание за свой собственный грех!.. И всему виною был бы бесчеловечный, черствый злодей, развратитель. Да что, конечно, можно было бы ожидать от наглого циника, бездомного нищего... Разве такие люди могут ценить красоту, окружать ее поклонением, беречь и холить? Разве они понимают какие-нибудь высокие принципы, изящные чувства? Разве они имеют понятие о настоящей любви? Если бы человек этот действительно любил Веру, он не увлек бы ее в жизнь нищеты и низкого труда, не заставил бы ее чахнуть над работой, он позаботился бы составить поскорее карьеру, занять выгодное место - и тогда только явился бы и положил у ног ее прочное счастье. А он поступил совершенно как черствый эгоист, развратник, который смутил девушку, заботясь {327} только о себе, о том, как бы удовлетворить поскорее своей низкой страсти, не налагая на себя высокой нравственной обязанности - даровать счастье любимой женщине. Впрочем, что ж, таковы и все они, новые люди, таково и учение их, - чистый материализм, отрицание всего высокого, изящного, всяких нравственных принципов. Поди-ка, у него двадцать таких Вер, совращенных с истинного пути, и может быть Верочка, увлеченная пагубным учением, бог весть как низко пала... и т. д.
   Вот откуда и как слагаются всевозможные басни о материализме, цинизме, разврате и безнравственности новых учений и новых людей. А Гончаров подхватывает эти басни и выдает их нам за продукт своего творчества... Поборником каких же принципов является здесь перед нами Гончаров - неужели христианских?
   Но этого мало, что роман Гончарова поддерживает старые, вымирающие принципы нашей жизни. Он заключает в себе иной вред, несравненно больший и которому не может быть оправдания с какой хотите точки зрения. Дело в том, что, искажая новые учения, представляя их в самом безнравственном виде, но все-таки в виде учений новых, Гончаров этим самым с гораздо большей силой пропагандирует безнравственные идеи, которые старается опровергать, чем это делал бы какой-либо человек, выдумавший подобное учение и вздумавший его защищать.
   Гончаров сам выражает в думах Райского, собиравшегося писать роман, опасения по этому поводу:
   "Ну, как я напишу драму Веры, да не сумею обставить пропастями ее падение (думал он), а русские девы примут ошибку за образец, да как козы - одна за другой - пойдут скакать с обрывов!.. А обрывов много в русской земле! Что скажут папеньки и маменьки!"
   Но Гончаров, по-видимому, слишком легкомысленно относится к этому факту. Пусть он не забудет, что в разных заплесневелых, отдаленных уголках нашего отечества немало есть отроков и дев с кипучими, свежими силами, жаждущими новой жизни, молодой, широкой; стороною долетала до них весть, что существуют где-то какие-то новые идеи, какие-то новые люди. Они любопытствуют, конечно, знать, что сей сон значит. Но когда, когда еще дойдет до них одна книжка, в которой новые, живые идеи представлялись бы в истинном, неискаженном свете, а роман Гончарова до них дойдет скорее, и они накинутся на него, {328} потому что он новый роман известного русского писателя и в этом новом романе описываются новые люди с их новыми учениями.
   Начнут отроки и девы читать новый роман и поучатся. Бабушкиными принципами их, конечно, не заманишь, не увлечешь, им и без того от них живется солоно и тошно, но новые люди, с новыми учениями их займут. Уважая, по старым преданиям, художественный авторитет Гончарова, они, конечно, подумают, что новые люди и новые учения изображены в романе совершенно верно, как они существуют в действительности. И, может быть, не один юноша, не имеющий ни малейшего понятия о настоящих новых идеях, примет за них фразы Марка Волохова, которые найдет в романе, увлечется ими и захочет попробовать сделаться Волоховым в действительности. Оно во всех отношениях покажется ему занятным среди глухой скуки захолустья: все-таки произойдет маленький шум, он сделается героем околотка, начнет ходить растрепанный и грязный, красть яблоки, в кого-нибудь выстрелит в воздухе.
   Но занятнее всего покажется юноше - беседка, луна и ночь, проведенная в объятиях Веры. А за Верою, конечно, дело не станет; найдутся и барышни, которым тоже покажется интереснее быть Верами, чем Марфеньками.
   Вот таким-то путем распложаются по разным закоулкам нашего отечества безобразия всякого рода, настоящими пропагандистами которых являются обыкновенно то какой-нибудь обросший мохом романист, повсюду видящий одну клубничку, то какой-нибудь фельетонист либеральной или нелиберальной газеты, производится подобная пропаганда и нелитературным путем, в виде нелепых сплетен и басен, ходящих по всем перекресткам, западает она в уши нетронутых птенцов иногда из самых грязных зловонных уст, а потом вся беда сваливается на растлевающее влияние новых учений. Может быть, в настоящую минуту где-нибудь и совершается драма в духе "Обрыва", навеянная чтением романа Гончарова, - и немало на подобную нелепую драму будет растрачено попусту молодых, свежих сил, немало поведет она за собой разрушенных иллюзий, горя и слез - мы можем вперед поздравить с этим Гончарова.
  
   1869
  
  
  

Примечания

А. М. СКАБИЧЕВСКИЙ

(С. А. Трубников)

  
   Александр Михайлович Скабичевский (1838-1910) - видный русский критик последней трети XIX века, автор "Истории новейшей русской литературы (1848-1890)", "Очерков истории русской цензуры (1700-1863)" и ряда других книг, посвященных русской литературе. Литературно-эстетические взгляды А. М. Скабичевского формировались под несомненным воздействием идей В. Г. Белинского, Н. Г. Чернышевского, Н. А. Добролюбова. Однако даже в ранний период деятельности Скабичевского революционно-демократические тенденции нередко подменялись у него отвлеченным либеральным просветительством. В 70-80-е годы Скабичевский примыкал к народничеству, что определяло публицистический характер его литературно-критических выступлений, влияние взглядов Лаврова и Михайловского, особый интерес к писателям-народникам. В конце XIX века эволюция общественно-политических взглядов Скабичевского привела его на позиции буржуазного либерализма.
   С 1868 года А. М. Скабичевский становится постоянным сотрудником журнала "Отечественные записки", в No 10 которого за 1869 год и была напечатана статья "Старая правда"*. Ей предшествовала напечатанная в No 6 "Отечественных записок" статья М. Е. Салтыкова-Щедрина "Уличная философия". Влияние этой статьи явственно ощущается в отзыве Скабичевского в тех местах, где анализируется образ Марка Волохова и дается оценка общей идейной направленности "Обрыва". В отличие от Салтыкова-Щедрина Скабичевский останавливается не на одной стороне романа, а пытается дать его целостный анализ, хотя, как всегда, почти не уделяет внимания особенностям художественной формы произведения. В статье Скабичевского больше трезвости в оценке творчества И. А. Гончарова, чем в более темпераментно и ярко написанной {356} статье Шелгунова "Талантливая бесталанность". Скабичевский присоединяется к добролюбовской оценке романа "Обломов", не отрицает значения объективного содержания романа, которое пробивается сквозь тенденциозность его автора, сомневается в органичности образа Марка Волохова общей художественно-образной структуре романа и особенно его первоначальному замыслу, хотя Скабичевский и не располагал всеми теми материалами, которые стали доступны позднейшим исследователям творчества Гончарова. Все это положительные стороны статьи Скабичевского. Однако в ней сказалась и односторонность, вообще присущая этому критику. Это проявилось в том, что идейная направленность романа рассматривается в плане выявления абстрактно трактуемых "родовых принципов", "старой правды" родовитого дворянства, в отвлеченном морализировании, в отрицании положительного воспитательного значения идейно-эстетического содержания романа "Обрыв", которое не поглощается консервативной тенденцией И. А. Гончарова.
   А. М. Скабичевский обращался к оценке произведений И. А. Гончарова и в других своих литературных работах. Из них особый интерес представляет свидетельство автобиографического характера о романе "Обыкновенная история": "Роман этот был прочитан мною в 1853 году, как раз в эпоху разгара моей влюбчивости, и произвел на меня ошеломляющее впечатление. В герое его, Александре Адуеве, я тотчас же увидел себя, столь же, как и он, сентиментально прекраснодушного и, подобно ему, занимающегося хранением волосков, цветочков и тому подобных вещественных знаков невещественных отношений. Мне так сделалось стыдно этого сходства, что я тотчас же собрал все хранимые мною сувенирчики, предал их сожжению и дал себе слово никогда более не влюбляться" (Скабичевский, Литературные воспоминания, М. 1928, стр. 63). Столь же большое впечатление на Скабичевского произвел и образ Петра Ивановича Адуева, в котором он увидел прекрасно схваченный художником тип чиновника-дельца, капиталиста.
   В статье "Эпидемия легкомыслия" Скабичевский дал резко отрицательный отзыв о консервативном по своей идейной направленности "Литературном вечере" Гончарова. Этот отзыв совпал с мнением большей части русских критиков.
  
   1 Утверждение о сходстве художнической манеры Гончарова с живописцами фламандской школы было впервые высказано А. В. Дружининым (см. его статью "Русские в Японии").
  
   2 Это мнение Скабичевского правильно подчеркивало тот факт, {357} что и И. А. Гончаров, как и всякий художник, не лишен субъективности в обрисовке образов-характеров.
  
   3 Творческая история романа "Обрыв" с большой полнотой отражена в статьях И. А. Гончарова "Намерения, задачи и идеи романа "Обрыв" и "Лучше поздно, чем никогда".
  
   4 Скабичевский высказывает более трезвый и правильный взгляд на значение образа Марка Волохова в художественной структуре романа, чем Н. В. Шелгунов, который считал, что, помимо Марка Волохова, в романе нет ничего заслуживающего внимания, что, конечно, является несомненным полемическим преувеличением.
  
   5 Здесь, как и вообще в анализе Марка Волохова, отчетливо проявляется влияние на Скабичевского статьи М. Е. Салтыкова-Щедрина "Уличная философия".
  
   6 Стебницкий - псевдоним выдающегося русского писателя Николая Семеновича Лескова (1831-1895). Салтыков-Щедрин здесь имеет в виду нашумевшие романы Лескова "Некуда" и "На ножах", в которых наиболее пагубно сказались реакционные общественно-политические взгляды писателя.
  
   7 Авенариус Василий Петрович (1839-1919) - второстепенный беллетрист второй половины XIX века, реакционер, в ряде произведений ("Современная идиллия", "Поветрие" и др.) клеветнически выступавший против прогрессивной молодежи 60-х годов.
  
   Сноски:
  
   * - В настоящем сборнике воспроизводится по первому тому Сочинений А. Скабичевского, Спб., 1895, стр. 143-181.

Другие авторы
  • Берман Яков Александрович
  • Айзман Давид Яковлевич
  • Перец Ицхок Лейбуш
  • Пестов Семен Семенович
  • Будищев Алексей Николаевич
  • Сиповский Василий Васильевич
  • Кушнер Борис Анисимович
  • Булгаков Федор Ильич
  • Дуров Сергей Федорович
  • Черниговец Федор Владимирович
  • Другие произведения
  • Дружинин Александр Васильевич - Дневник
  • Федоров Николай Федорович - Родоначальник славянофилов
  • Чаадаев Петр Яковлевич - Несколько слов о польском вопросе
  • Вербицкий-Антиохов Николай Андреевич - Вербицкий Н. А.: Биографическая справка
  • Блок Александр Александрович - Ни сны, ни явь
  • Петриченко Кирилл Никифорович - Рапорт начальника Астрабадской морской станции капитан-лейтенанта К.Н.Петриченко российскому посланнику в Иране И. А. Зиновьеву
  • Самарин Юрий Федорович - Письма о материализме
  • Веневитинов Дмитрий Владимирович - В. Осокин. Перстень Веневитинова
  • Бунин Иван Алексеевич - Дело корнета Елагина
  • Ростиславов Александр Александрович - Плачевный выпад
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 299 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа