Главная » Книги

Толстой Лев Николаевич - Том 23, Произведения 1879-1884, Полное собрание сочинений, Страница 5

Толстой Лев Николаевич - Том 23, Произведения 1879-1884, Полное собрание сочинений



и и троичности, меня вводят в область спора с учениями языческими и христианскими, отрицавшими единство божие.
   Говорится:
  
   Противниками христианского учения о единстве божием а) прежде всего, естественно, явились язычники или многобожники, которых надлежало обращать к христианству; б) потом со второго века - христианские еретики, известные под общим именем гностиков, из которых одни, под влиянием восточной философии и феософии, хотя признавали единого верховного бога, но вместе допускали и многих богов низших, или эонов, истекших из него и создавших существующий мир, а другие, увлекаясь тою же философиею, силившеюся, между прочим, решить вопрос о происхождении зла в мире, признавали два враждебные между собою совечные начала, начало доброе и начало злое, как главных виновников всего доброго и злого в мире; в) еще несколько после, с конца третьего и особенно с половины четвертого - новые христианские еретики - манихеи, также допускавшие и с тою же мыслию двух богов, доброго и злого, из которых первому подчиняли вечное царство света, а последнему - вечное царство тьмы; г) с конца шестого века - небольшая секта трибожников, которые, не понимая христианского учения о трех лицах во едином божестве, при- знавали трех, совершенно отдельных богов, как отдельны, например, три какие-либо лица или неделимые человеческого рода, хотя у всех их одно естество, и как отдельны вообще неделимые каждого рода и класса существ; д) наконец, с седьмого века и до двенадцатого павликиане,-которых многие считали отраслью мавихейскою и которые действительно, подобно манихеям, признавали двух богов: доброго и злого (стр. 76 и 77).
  
   Ведь мне сказано, что бог 1 и 3, и мне сказано это как божья откровенная истина. Я не могу понять этого и ищу разъяснения. Так зачем же мне говорить о том, как неправильно верили язычники, принимая двух и трех богов. Ведь для меня ясно, что они не имели того понятия, которое я имею о боге. Так зачем же мне говорить про них? Мне надо разъяснить догмат. И зачем же говорить про этих язычников и христиан дву- и трибожников? Я не трибожник и не двубожник. Опровержение этих дву- и трибожников не разъяснит мне моего вопроса; а именно на этом-то возражении еретикам зиждется всё изложение догмата о единстве божием. И не случайно. Как и прежде было в вопросе о постижимости и непостижимости божией, изложение учения церкви об этом связывалось и даже основывалось на опровержении ложных учений, так и здесь учение не излагается прямо на основании преданий, разума, взаимной связи, а только на основании противоречии других учении, называемых ересями. В учении о троице, о божестве сына, о естестве сына, везде один и тот же прием: не говорится - потому и тому-то так-то учит церковь, а всегда говорится: одни учили, что бог постижим, другие - что бог непостижим совсем, и то и другое - неправда, а правда вот то-то. В учении о сыне не говорится, что сын есть то-то и то-то, а говорится: одни учили, что он совсем бог, другие, что он совсем человек, а мы потому учим, что он то и то. В учении о церкви и благодати, о творении, об искуплении, везде один и тот же прием. Никогда учение не вытекает само из себя, а всегда из спора, при котором доказывается, что ни то, ни другое мнение несправедливо, а справедливо и то, и другое вместе.
   Здесь, при изложении догмата об единстве божием, этот прием особенно поразителен, потому что невозможность много или, скорее, число-божия для нас и всех людей, верующих в бога, так несомненна, что раскрытие догмата об этом, тогда как сказано, что бог - троичен, действует прямо обратно той цели, которую имеет в виду писатель. Та низменная область спора с многобожниками, на которую спускается писатель, и те ложные приемы, которые он при этом употребляет, уничтожают почти то понятие бога, которое имеет всякий верующий в него.
   Писатель говорит, что бог не один, как мог бы называться всякий бог языческий, взятый отдельно в сонме прочих богов, но един в том смысле, что нет другого бога, ни равного ему, ни высшего, ни низшего; а он один только есть бог единственный (стр. 76).
   И далее приводятся слова какого-то отца церкви:
  
   Когда мы говорим, что восточные церкви веруют во единого бога отца, вседержителя, и во единого господа, то надобно разуметь здесь, что он именуется единым не но числу, но всецело (unum non numero dici, sed universitate). Так, если кто говорит об одном человеке или одном коне, в этом случае один полагается по числу; ибо может быть и другой человек, и третий, равно как и конь. Но где говорится об одном так, что другой или третий не может уже быть прибавлен, там имя одного берется не по числу, а всецело. Если, например, говорим: одно солнце - тут слово "одно" употребляется в таком смысле, что не может быть прибавлено ни другое, ни третье. Тем более бог, когда называется единым, то разумеется единым не по числу, но всецело, единым именно в том смысле, что нет другого бога (стр. 77, прим. 187).
   Как ни трогательны эти слова отца церкви темным стремлением к поднятию своего понятия на высший уровень, все-таки очевидно, что как писатель, так и этот отец церкви борются только с многобожием и хотят только единственного бога, но не понимают того, что слова "единый, единственный" суть слова, выражающие число, и потому не могут быть приложены к богу, в которого мы веруем. И то, что он говорит, что бог "един или единственный не по числу", есть то же самое, что сказать: лист зелен или зеленоват не по цвету. - Очевидно, что здесь понятие бога - только как одного солнца, никак не исключающего возможности другого солнца. Так что всё это место только приводит к убеждению, что тому, кто хочет следить за дальнейшими рассуждениями, надо отказаться от понятия бога - начала всего, и принизить это понятие до полуязыческого представления об одном, единственном боге, каким он понимается в книгах Ветхого Запета. В главе доказательств из Ветхого Завета приводятся тексты о единстве божием, тексты, низводящие понятие бога уже к единому, исключительному богу иудеев, и излагается спор уже не с еретиками, но с наукой современной. Мнение современной науки, что бог иудеев понимался ими не так, как понимается теперь бог верующими что они даже не знали бога единственного, называется дерзкой и явной клеветой.
  
   После этого явная и дерзкая клевета - утверждать, будто в Ветхом Завете есть следы учения и о многобожии и будто бог иудеев, по их свящ. книгам, был только один из богов, бог народный, подобно богам других тогдашних народов. Для подтверждения первой мысли указывают на места св. писания, где богу дается название елогим (Elohim, боги-от елоаг, бог), во множественном числе, и где он представляется говорящим: "сотворим человека по образу нашему и по подобию" (Быт. 1, 1 и 26); "сотворим ему (Адаму) помощника по нему" (- 3, 22) и под. Но - а) когда тот же самый Моисей, в книгах которого находятся яти места, так часто и так раздельно проповедует единобожие, главнейший член всего синайского законодательства; когда он всех богов языческих называет прямо суетными и идолами и всячески старается предохранить от последования им иудеев (Лев. 17, 7; Втор. 32, 21 и Др.), то, без всякого сомнения, в означенных местах он не мог вопреки самому себе прикровенно выражать учение о многобожии, - и потому нельзя не согласиться с св. отцами церкви, что здесь хотя точно бог представляется во множественном числе, но внушается мысль о множественности не богов, а божеских лиц в одном и том же боге, т. е. делается намек на таинство пресв. троицы (стр. 79 и 80).
  
   Тут невольно поражает не то умышленное закрывание глаз против очевидного, а недобросовестность и непостижимая смелость, с которой отрицается то, что очевидно для каждого читающего писание, то, что сотни лет выработано и разъяснено всеми мыслящими людьми, занимавшимися этими предметами.- Приводить места из Библии, из которых очевидно, что евреи признавали своего бога только одним из других богов, было бы бесполезно. Всё Пятикнижие переполнено этими местами (Книга Иисуса Навина 24, 2; Бытия XXXI, 19, 30; Псалом LХХХУ, 8; самая первая заповедь Моисея). Удивляешься, для кого пишутся эти рассуждения. Но удивительнее всего то, что всё это говорится тем, которые ищут разъяснения богооткровенных истин о боге. Для того, чтобы мне открыть истину о боге, хранимую святою церковью, мне сказали непонятные слова: бог один и три, - и вместо разъяснения их начали мне доказывать то, что я знаю, не могу не знать - я и всякий верующий: то, что богу нет числа; и чтобы доказать это, свели меня в область самых низменных, диких понятий о боге, и чтобы дополнить чашу, привели мне в доказательство единства божия из Ветхого Завета то, что очевидно доказывает мне противное. И чтобы подтвердить эти кощунственные речи о боге, мне привели то, что множественность выражения есть намек на св. троицу. т. е. что боги, как на Олимпе, сидели и говорили: "давай сотворим".
   Хочется бросить всё и избавиться от этого мучительного кощунственного чтения, от неудержимого негодования; но дело слишком важно. Это - то учение церкви, которому верит народ и которое дает ему смысл жизни. Надо идти дальше.
   Далее идут подтверждения единства божия из Нового Завета.
   Опять доказывается то, что нельзя и не нужно доказывать, и опять при этих доказательствах принижение понятия бога и опять недобросовестные приемы.
   В доказательство единства божия приводится следующее:
  
   Сам спаситель на вопрос некоего законника: "какая есть первая всех заповедей", отвечал: "яко первейши всех заповедей: слыши израилю: господь бог ваш, господь един есть" (Марк. 12, 28-29) (стр. 81).
  
   Писатель не видит, что это есть только повторение ветхозаветного слова и что сказано: бог ваш есть бог единый.
   Но удивительнее всего следующее:
  
  
  '
  
   В других случаях он выражал эту истину не менее ясно или даже яснее, когда, например, некоему человеку, назвавшему его учителем благим, заметил: "никто же благ, токмо един бог" (Марк. 10, 17-18) (стр. 81).
  
   Писатель не видит, что здесь слово "един" даже не имеет и численного значения. Ведь тут "един" не значит даже единый бог, но значит: только бог.
   И это всё, чтобы доказать то, что включено в понятие бог, в чем никто, сказавший: бог, не может сомневаться. Зачем это кощунство?
   Невольно думается, что это всё только для того, чтобы умышленно принизить понятие бога. Другой нельзя придумать цели. Но этого мало писателю: он считает нужным еще приводить доказательства единства (т. е. то, чего не может быть при мысли о боге) из разума. Следуют доказательства из разума:
  
   Доказательства единства божия, какие употребляли св. отцы и учители церкви, на основании здравого разума, суть почти те же самые, какие и ныне обыкновенно употребляются для той же цели. Один из них заимствуются из свидетельства истории и души человеческой (анфропологические), другие - из рассматривания мира (космологические), третьи - из самого понятия о боге (онтологические) (стр. 82).
  
   Во-первых, это несправедливо, потому что никогда такие доводы не приводились для доказательства единства божия. Они приводятся и приводились для доказательства бытия божия, и там они имеют место, - и разобраны у Канта. А во-вторых, Кантом же и доказано, что ни одно из них не убедительно для разума.
   Вот эти доказательства, как они представлены в богословии:
   1) То, что все народы сохраняли понятие о едином боге.
   Это несправедливо: сам писатель только что опровергал многобожников.
   2) На согласии языческих писателей.
  
   .
   Это тоже не может быть доказательством, так как не относится до всех языческих писателей.
  
  
  
   ( 3) На врожденной нам идее о .боге именно едином.
  
   Это опять несправедливо, так как слова Тертуллиана, которые приводятся в подтверждение этого положения, сказаны о врожденности идеи о боге, а не о врожденности идеи об единстве божием.
  
   Прислушайтесь, говорил Тертуллиан к язычникам, к свидетельству самой души вашей, которая, несмотря на темницу тела, на предрассудки и дурное воспитание, на свирепство страстей, на рабство ложным богам, когда возбудится как бы от пьянства или от глубокого сна, когда почувствует, так сказать, искру здоровья, невольно призывает имя единого истинного бога и вопиет: великий боже! благий боже! что бог даст! Таким образом, имя его находится в устах всех людей. Душа признает его за судию следующими словами: бог видит, надеюсь на бога, бог воздаст мне. О, свидетельство души по природе христианской (naturaliter christianae)! И, произнося эти слова, она обращает взоры свои не к капитолии, но к небу, ведая, что там чертог живого бога, что оттуда и от него сама она происходит (стр. 84).
  
   Этим исчерпываются доказательства антропологические.
   Вот доказательства космологические:
   1) Мир один, и потому бог один.
   Но почему мир один - неизвестно.
   2) В жизни мира - порядок.
  
   Если бы существовали многие правители мира, многие боги, естественно различные между собою, тогда не могло бы быть такого стройного течения и согласия в природе; напротив, всё пришло бы в беспорядок и обратилось в хаос; тогда каждый бог управлял бы своею частью, или и всем миром, по своей воле, по своим соображениям, и происходили бы непрестанные столкновения и борьба.
   3) Для создания мира и управления им совершенно достаточно одного бога - всемогущего и всеведущего: на что же все прочие боги? Они, очевидно, излишни (стр. 84 и 85).
  
   Это доказательства космологические. Что это? Шутка злая?
   Насмешка? Нет, это богословие, раскрытие богооткровенных истин.
   Но это еще не всё. Вот доказательства онтологические:
  
   1) По единодушному согласию всех людей, бог есть такое существо, выше и совершеннее которого нет и быть не может. Но высочайшее и совершеннейшее из всех существ возможно только одно: ибо, если бы существовали и другие, равные ему, в таком случае оно перестало бы уже быть высочайшим и совершеннейшим из всех, т. е. перестало бы быть богом (стр. 85).
   2) Бог, как существо совершеннейшее, и есть вместе существо беспредельное и всё собою наполняющее. Теперь, если бы было много богов, каким образом сохранилась бы их беспредельность? Где существовал бы один, там, конечно, не мог бы существовать другой, ни третий, ни четвертый, ни все прочие (стр. 86).
  
   Это второе доказательство есть очень плохой софизм, основанный на том, что богу приписывается пространство, чего нельзя делать, так как сказано, что бог есть существо беспредельное. И потому софизм этот ничего не доказывает, а только заставляет сомневаться в строгости и точности мысли св. отцов, именно Иоанна Дамаскина.
   Первое же доказательство тем, что совершеннейшее и высочайшее существо может быть только одно, есть единственное правильное рассуждение о свойстве того, что мы называем бог, но никак не есть доказательство единства божия. Это есть только выражение того основного понятия о боге, которое по самому существу своему исключает всякую возможность соединения этого понятия с понятием числа. И потому, если бог есть то, что выше и совершеннее всего, то все прежние доводы из Ветхого Завета и другие о том, что бог есть только один, только нарушают это понятие.
   Но опять, как в рассуждении о постижимости и непостижимости, и здесь писателю, очевидно, нужна не ясность мысли, но нужна механическая связь с преданием церкви; в ущерб мысли во что бы то ни было удерживается эта связь.
   После этих доказательств идут еще специальные доказательства единства божия против еретиков двубожников, не имеющие никакой связи с предметом. И после всего этого считается, что первый догмат о единстве божием раскрыт, и излагается учение о нравственном приложении этого первого догмата.
   Мысль писателя та, что каждый догмат нужен для спасительной веры. Вот один догмат - единства божия - открыт, и, потому нужно показать, как этот догмат содействует спасению людей.
   Вот как:
  
   Три важные урока мы можем извлечь для себя из догмата о единстве божием. Урок первый - касательно отношений нашего к богу. "Верую во единого бога", - произносит каждый христианин, начиная слова символа, - во единого, а не во многих, или двух, или трех, как веровали язычники и некоторые еретики; итак, ему единому мы должны и служить, как богу (Втор. 6, 13, Матф. 4, 10); его единого любить от всего сердца нашего и от всея души нашея (Втор. 6, 4 и 5); на него единого возлагать все наши надежды (Пс. 117, 8 и 9; 1 Петр. 1, 21), и с тем вместе должны блюстися от всякого вида многобожия и идолопоклонства (Исх. 20, 3-5). Язычники, веруя в одною верховного бога, в то же время признавали и многих богов низших и в число этих богов часто включали духов бесплотных, добрых или злых (гениев и демонов) и умерших людей, чем-либо прославившихся в жизни: и мы чтим ангелов добрых, чтим и людей святых, прославившихся при жизни верою и благочестием; но не забудем, что мы должны чтить их, по учению православной церкви, не как низших богов, а как слуг и угодников божиих, как ходатаев наших пред богом и споспешнпков нашему спасению, - чтить так, чтобы вся слава относилась преимущественно к нему же единому, яко дивному во святых своих (Пс. 67, 36; Матф. 10, 40). Язычники делали изваяния своих богов, ставили их кумиры и истуканы, и, по крайнему ослеплению, эти изваяния и кумиры признавали за самих богов, воздавая им божеское поклонение: да не впадет кто-либо и из христиан в подобное же идолопоклонство. И мы употребляем и почитаем изображения бога истинного и святых ею и преклоняемся пред ними; но употребляем и почитаем только как изображения для нас священные и глубоко поучительные, а отнюдь не боготворим их и, кланяясь св. иконам, поклоняемся не дереву и краскам, а самому богу и угодникам его, которые на иконах изображены: таково должно быть истинное поклонение св. иконам, и оно нимало не будет походить на идолопоклонство (стр. 89 и 90).
  
   Т. е. мы по всему предшествующему рассуждению получаем урок тот, что мы должны делать то же самое, что идолопоклонники, но должны притом помнить некоторое диалектическое различие, изложенное тут.
  
   Известно, наконец, что язычники олицетворили все человеческие страсти и в этом виде их обоготворили; мы уже не олицетворяем страстен, чтобы их боготворить, мы знаем их цену, но, к прискорбию, часто и христиане служат своим страстям, как богам, хотя и сами того не замечают. Один до того предан чревоугодию и вообще чувственным удовольствиям, что для него, по выражению апостола, бог есть чрево (Фил. 3, 19); другой с такою ревностию заботится о приобретении себе сокровищ, с такою любовию блюдет их, что лихоимание его поистине нельзя не назвать идолослужением (Кол. 3, 5); третий столько занят своими достоинствами и преимуществами, истинными и мнимыми, и так высоко ставит их, что как бы делает из них для себя кумир, которому поклоняется сам и требует поклонения от других (Дан. гл. 3). Словом, всякая страсть и привязанность к чему бы то ни было, даже важному и благородному, если толькомы предаемся ей сильно, до забвения бога и в противность воле его, становится для нас новым богом или идолом, которому мы служим, и христианин твердо должен помнить, что подобное идолослужение никогда не может быть совместно с служением единому богу истинному, по слову спасителя: никтоже может двема господиноми работати...; не можете богу работати и мамоне (Матф. 6, 24) (стр. 90).
  
  
   Что такое? Откуда это взялось? Что тут ни наговорено! Чем это связано с единством божиим? Как это вытекает? Нет и нет никакого ответа.
  
  
  
  
   . .
  
   Урок второй-касательно отношения нашего к ближним. Веря во единого бога, от которого мы получили бытие, которым все живем и движемся и, есмы (Деян. 17, 28) и который один составляет главную цель для всех нас, мы естественно возбуждаемся к единению и между собою (стр. 90).
  
   И еще тексты, и еще менее связи с предыдущим. Если есть связь, то только словесная вроде игры слов: бое един - мы должны стремиться к единению.
  
   Наконец, третий урок-касательно отношения нашего к самим себе. Веруя в бога, единого по существу, будем заботиться, чтобы и в собственном существе восстановить первобытное единство, нарушенное в нас грехом. Ныне мы чувствуем раздвоение своего существа, разъединение наших сил, способностей, стремлений, соуслаждаемся закону божию по внутреннему человеку, и вместе видим ин закон во удех своих противовоюющ закону ума нашего и пленяющ нас законом греховным, сущим во удех наших (Рим. 7, 22-23), так что в каждом из нас ныне не один, а два человека - внутренний и внешний, духовный и плотский. Будем же заботиться о том, чтобы отложити нам по первому житию ветхого человека, тлеющего в похотех прелестных, и облещися в нового человека, созданного по богу в правде и в преподобии истины (Ефес. 4, 22-24), и чтобы таким образом нам вновь явиться так же едиными в существе своем, какими вышли мы из рук творца (стр. 91).
  
   И так далее. Без малейшей связи с догматом о единстве бога, но с игрою слов на слово "единство" идет рассуждение о нравственном приложении догмата. Разрешения же вопроса о единстве и троичности нет никакого.
   Приступаю к 2-й главе.

ГЛАВА IV

  
  
  ,

   "Глава II. О существе божием".
   О существе божием? Было сказано, что бог непостижим по существу. Потом сказано, что он - троица. Я ищу разъяснений того, что значит: он - троица. Мне не отвечают на вопрос и задают новую загадку: бог, непостижимый по существу, будет раскрыт мне по существу.
  
   Вопрос о том, что такое бог в существе (essential, substantia, natura) своем, еще с первых веков христианства сделался предметом особенного внимания учителей церкви, с одной стороны, как вопрос и сам по себе весьма важный и близкий к уму и сердцу каждого человека, а еще более потому, что вопросом этим много занимались тогда еретики, естественно вызывавшие против себя защитников православия (стр. 92).
  
   Опять, чтобы раскрыть мне истину, меня вводят в спор, излагают мнение одних, других, и те, и другие ложны, и вот:
  
   Чуждаясь всех подобных тонкостей, православная церковь всегда держалась и держится лишь того, что сам бог благоволил сообщить ей о себе в своем откровении, и вовсе не имея в виду определить существо божие, которое признает она непостижимым, а следовательно, в строгом смысле, и неопределимым, но желая только преподать своим чадам возможно близкое, точное и общедоступное понятие о боге, она говорит о нем следующее: "Бог есть дух вечный, всеблагий, всеведущий, всеправедный, всемогущий, вездесупщй, неизменяемый, вседовольный, всеблаженный". Здесь указывает она нам, во-первых, на непостижимое существо божие (иначе, природу, естество), сколько оно может быть понятно ныне для нашего смысла, и, во-вторых, на существенные свойства, которыми отличается это существо, или, точнее, отличается сам бог от всех прочих существ (стр. 95 и 96).
  
   Существо, природа, естество божие указываются нам, указываются и свойства, которыми отличается бог от прочих существ.
   Да о чем мы говорим? О каком-нибудь ограниченном существе или о боге? Как бог может отличаться от других? Как мы можем различать в нем естество, природу и свойства? Да ведь он непостижим, он выше, совершеннее всего. Всё меньше и меньше я понимаю смысл того, что хотят мне сказать, и всё яснее и яснее мне становится, что для чего-то нужно неизбежно, пренебрегая здравым смыслом, законами логики, речи, совести, нужно для каких-то потаенных целей сделать то, что делалось до сих пор: низвести мое и всякою верующего представление о боге на какое-то низменное, полуязыческое представление.
   Что же говорится об этой природе и свойствах того, что тут называется богом?
  
   ¿ 17. Понятие о существе божием: бог есть дух. Слово "дух", действительно, понятнее всего обозначает для нас непостижимое существо или естество божие. Мы знаем только двоякого рода естества: вещественные, сложные, не имеющие сознания и разумности, и невещественные, простые, духовные, более или менее одаренные сознанием и разумностью. Допустить, чтобы бог имел в себе естество первого рода, никак не можем, видя но всех делах его, как творения, так и промышления, следы высочайшего разума. Предположить, напротив, в боге естество последнего рода вынуждаемся необходимо достоянным созерцанием этих следов (стр. 94).
  
   В подтверждение этих непонятных, превратных, запутанных слов приводятся в выноске слова Иоанна Дамаскина, почти столь же непонятные и превратные:
  
   "Узнай то, что приписывается богу, и от сего восходя к сущности божией, мы постигаем не самую сущность, но только то, что относится к сущности - подобно как, зная, что душа бестелесна, бесколичественна и безвидна, мы еще не постигаем ее сущности; не постигаем также сущности тела, если знаем, что оно бело или черно; но познаем только то, что относитсн к его сущности. Истинное же слово учит, что божество просто и имеет одно действие - простое, благое, действующее всяческая во всем" (Точн. излож. прав. веры, кн. I, гл. 10, стр. 34) (стр. 94, прим. 223).
  
  
  
  
  
  
  
   Как ни мучительно трудно анализировать такие выражения, в которых что ни слово, то ошибка или ложь, что ни соединение подлежащего с сказуемым, то или тавтология или противоречие, что ни соединение предложения с другим, то или ошибка, или умышленный обман, но это необходимо сделать.
   Сказано: "Дух обозначает естество".
  
  
  ,
   Дух означает только противоположное естеству. Дух прежде всего есть слово, употребляемое как противоположение всякому веществу, всему видимому, слышимому, ощущаемому, познаваемому чувствами. Естество, природа, существо есть только различение познаваемых чувственных вещей. По природе, по существу, по естеству различаются камни, деревья, звери, люди. Дух же есть то, что не имеет естества, природы. Что же могут значить слова: "дух обозначает естество"? Далее: "Мы знаем только двоякого рода естества: сложные - вещественные, и простые-духовные". Мы не знаем и не можем знать никаких простых духовных естеств, потому что "духовное естество" есть одно противоречие, множественное же число при слове: "простое естество духовное" - другое внутреннее противоречие, потому что то, что просто, того не может быть два или много. Только при том, что не просто, получается различие и множественность.
   Прибавление к слову "естества" слов: "простые, духовные, одаренные более или менее сознанием и разумностью" вносит еще новое внутреннее противоречие, неожиданно присоединяя к "простому" - понятия сознания и разумности, по степени которых разделяется это что-то, называемое духовными естествами простыми.
   Слова: "допустить, чтобы бог имел в себе естество первого рода", выражаясь последовательно, означают: "допустить, что единый бог есть естества сложные и вещественные", есть величайшая бессмыслица, есть допущение того, что бог единый, есть множество разнообразных веществ, о чем нельзя говорить. Слова: "предположить в боге естество последнего рода вынуждаемся созерцанием дел его творения и промышления, в которых видим следы высочайшего разума", означают совсем не то, что бог есть дух, но что бог есть высочайший разум. Так что, разобрав эти слова, оказывается, что вместо того, чтобы сказать, что бог есть дух, сказано, что бог есть высочайший разум. И в подтверждение этих слов приведены слова Иоанна Дамаскина, который говорит еще третье, что божество - просто.
   И что удивительно, это то, что понятие бога как духа, в смысле только противоположения всему вещественному, несомненно для меня и для всякого верующего и ясно уже установлено первыми главами о непостижимости божией, и доказывать этого не нужно. Но для чего-то ведется это доказательство, произносятся кощунственные слова о исследовании существа божия, и кончаются эти доказательства тем, что, вместо духа, доказывается, что бог есть разум, или что божество просто и имеет одно действие. Для чего же это доказывается?
   А для того, чтобы под рукой во время доказательства ввести понятие не духа одного простого, а духовных естеств, более или менее одаренных сознанием и разумностью (это люди, демоны, ангелы, которые понадобятся после), и, главное, для той связи с словом "дух", которая потом будет играть большую роль в изложении учения. Сейчас и видно зачем:
  
   И если, точно, само откровение изображает нам бога как существо духовное, - в таком случае наше предположение должно уже перейти на степень несомненной истины. А откровение, точно, учит нас, что бог есть чистейший дух, не соединенный ни с каким телом, и что, следовательно, природа ею - совершенно невещественная, непричастная ни малейшей сложности, простая (стр. 95 и 96).
  
   Из слов: "чистейший дух, не соединенный ни с каким телом", тотчас видно, что слово "дух" не понимается уже так, как оно понимается во всех языках, как оно понимается в евангельской беседе с Никодимом: "дух дышит, где хочет", т. е. как полное противуположение всему вещественному и потому постижимому, но как что-то такое, которое может быть определено, различено от другого.
   Затем приводятся доказательства из свящ. писания, что бог - дух, но, как всегда, тексты только доказывают противное.
   а) "Аще утаится кто в сокровенных, и аз не узрю ли его: рече господь: егда небо и землю не аз наполняю; рече господь" (Иер. 23, 24; Пс. 138, 7-12)...; "снабдите души своя зело, яко не видесте всякого подобия в день, в оньже глагола господь к вам в горе Хориве из среды огня: не беззаконнуйте и не сотворите себе самим подобия ваянна, всякого образа подобия мужеска пола или женена" (Втор. 4, 15-16)...; г) "у отца светов несть применения или преложения стень" (Иак. 1, 17); д) всякое тело, как сложное из частей, разрушимо и тленно, - бог есть "нетленный царь веков" (1 Тим. 1, 17) (стр. 96 и 97).
  
   Разве не ясно, что бог, который узрит везде, который говорил именно из среды огня на горе Хориве, у которого нет "преложения степь", т. е. образа, который есть нетленный, - не есть дух. Очевидно, что нужно, чтобы про бога можно было говорить, как про определенное существо вроде человека, но нужно тоже иметь возможность и говорить про бога, как про дух вполне простой, непостижимый.
   Всё одна и та же уловка во всех главах этой книги: два разные понятия умышленно соединенные в одно для того, чтобы в случае надобности заменить одно другим и, пользуясь этим, механически подобрать все тексты писания и так запугать их, чтобы можно было сливать несогласимое.
   Вслед за этим идет изложение учения церкви и, как всегда, не изложение догмата, не разъяснение, не толкование, но спор. Спор ведется с антропоморфистами и пантеистами. Доказывается, что неправда, "что бог облечен плотью" и во всем похож на человека. Если в писании говорится о его теле, то под глазами бога надо понимать его знание, под ушами - внимание, под ртом бога - обнаружение его воли, под пищей и питьем - наше согласие с волей божией; под обонянием - принятие наших мыслей, под лицом - обнаружение его в делах; под руками - деятельную его силу, под десницею - его помощь в правых делах, под осязанием - его точное познание самого малого, под ногами и хождением - пришествие на помощь, под клятвою - непреложность его совета, под гневом и яростью - отвращение к злу, под забвением, сном, дремотой - медленность в отмщении врагам (стр. 98). Эти объяснения и опровержения антропоморфистов, не говоря о произвольности, непонятности объяснений (как, например, почему под пищей и питьем надо понимать наше согласие с волей божьей?), объяснения эти всё ниже и ниже спускаются в область мелочной, часто просто глупой диалектики, и дальше и дальше становится надежда на разъяснение богооткровенных истин.
   После этого в отделе втором (стр. 100) еще приводятся доводы отцов церкви о том, что бог - существо бестелесное и невещественное. И продолжается то же. Приводятся не ложные, но странные суждения отцов церкви, указывающие на то, что отцы церкви были далеки от того понятия о божестве, которое теперь присуще всякому верующему. Они очень старательно доказывают, например, то, что бог ничем не ограничен, или не подвержен страданиям, или не подлежит разрушению. Как бы ни были достойны труды этих отцов в свое время в борьбе с язычниками, на нас утверждение того, что бог не подвержен страданиям, действует невольно так же, как бы подействовали утверждения о том, что бог не нуждается в одежде или пище, и невольно заставляет чувствовать, что для человека, доказывающего неразрушимость бога, понятие божества не ясно и не твердо. Для нас это ничего не разъясняет и только оскорбляет наше чувство. Но, очевидно, для составителя это нужно и нужно именно то, что оскорбляет наше чувство, именно принижение понятия бога.
   В отделе третьем составитель приводит в виде доказательства даже ту брань, которую отцы церкви говорили в защиту своего мнения:
  
   При сем особенно замечательно для нас то, что древние пастыри, обличая заблуждение анфропоморфитов, - называли его ересью безрассудною, ересью глупейшею, и самих анфропоморфитов, упорно державшихся своего мнения, постоянно причисляли к еретикам (стр. 100, 101).
   И как последний довод церкви приводится:
  
  
  
   Посему-то в "чине православия", которое совершает православная церковь в первую неделю великого поста, мы слышим между прочим и следующие слова ее: "глаголющим бога не быти дух, но плоть, - анафема" (стр. 101).
  
   И этим кончается то, что мы знаем о существе бога, именно то, что он - дух. Какой же вывод из всего этого? То, что бог не вещество, а дух. Это вытекает из понятия бога, и я и все верующие не могут думать иначе. И это отчасти подтверждается этим параграфом; но кроме этого утверждается и то, что дух этот ость что-то особенное, отдельное, отчасти постигаемое. И в этом словесном слиянии этих противоречий всё содержание 17-го параграфа.
  
  
  
  
  Что такова цель - ясно вытекает из следующего.
  
   ¿ 18. Понятие о существенных свойствах божиих, их число ц разделение. Существенными свойствами в боге (proprietates essentials или одним словом , - attributia perfections) называются такие, которые принадлежат самому божественному существу и отличают его от всех прочих существ, и, след., это суть свойства, равно приличные всем лицам пресвятые троицы, составляющим едино по существу, - отчего и называются еще свойствами божиими общими в отличие от особенных или личных свойств, которые принадлежат каждому лицу божества порознь и различают их между собою (стр. 102).
  
   Оказывается, что у бога, духа простого, есть свойства, отличающие его от всех прочих существ. Мало того, кроме общих свойств есть свойства, отличающие этого же бога в лицах, хотя ничего еще не сказано, что такое троица и что такое лицо.
  
   Определить число существенных или общих свойств божиих невозможно. И церковь, хотя сообщая нам здравое понятие о боге, именует некоторые из них ("бог есть дух вечный, всеблагий, всеведущий, всеправедный, всемогущий, вездесущий, неизменяемый, вседовольный, всеблаженвый"), но вместе замечает, что общие свойства божий бесчисленны; ибо всё, что только говорится в откровении о боге, едином по существу, всё это составляет, в некотором смысле, и свойства божественного существа. А потому мы, последуя примеру церкви, ограничимся рассмотрением только некоторых из них - главнейших, которые наиболее характеризуют существо божие, объемлют собою или объясняют и другие, менее заметные, свойства и о которых яснее говорится в божественном откровении (стр. 102).
  
   Свойства божий бесчисленны, а потому мы будем говорить о некоторых. Но если бесчисленны, то "некоторые" суть бесконечно малая часть, и потому не нужно, нельзя говорить о них. Но не так рассуждает богословие. Не только о "некоторых", но о "главнейших". Как же при бесчисленном может быть главнейшее? Все равно бесконечно малы. "Мы будем говорить о таких, которые наиболее характеризуют божество".
   Как характеризуют? У бога характер, т. е. особенность одного бога от другого? Нет, ясно: мы говорим о чем-то, но не о боге.
   Но пойдем дальше.
  
   Чтобы иметь о существенных свойствах божиих понятия раздельные и излагать учение о них в некоторой системе, еще издревле богословы старались разделять их на классы, и таких делений, особенно в период средневековый и новейший, придумано весьма много, которые все, хотя не в одинаковой степени, имеют свои достоинства и недостатки. Причина последних, главная, очень понятна: свойства существа божия, как и самое существо, вполне для пас непостижимы. Посему, не усиливаясь напрасно найти какое-либо совершеннейшее разделение их изберем то, которое представляется нам наиболее правильным и простейшим (стр. 102 и 103).
  
   "Свойства существа божия, как и самое существо, вполне для нас непостижимы". Ну так что ж? не будем кощунствовать, не будем говорить о непостижимом? Нет. "Посему изберем деление, которое покажется нам более правильным".
  
   Бог по существу своему есть дух; а в каждом духе, кроме собственно духовной природы (субстанции), мы в частности различаем две главные силы или способности: ум и волю (стр. 103).
  
   Как в духе простом деление ума и воли? Да где же это сказано? Только вообще говорилось о духе, но о том, что он имеет ум и волю, ничего не было сказано. Ум и воля - это слова, которыми мы, люди, и то некоторые, различаем в себе две деятельности. Но почему это есть у бога?
  
   Применительно к этому существенные свойства божий можно разделить на три класса: I) на свойства существа божия вообще, т. е. такие которые принадлежат равно и самой природе (субстанции) божией - духовной, и обеим силам ее: уму и воле, и отличают бога, как духа вообще, от всех прочих существ; II) на свойства ума божия, т. е. такие, которые принадлежат только одному уму божию, и, наконец, - III) на свойства воли божией, т. е. принадлежащие только одной божией воле (стр. 103).
  
   Не бросить ли? Ведь это бред сумасшедшего. Но нет, я сказал себе, что прослежу строго, точно всё изложение богословия. Далее идет 60 страниц о свойствах бога. Вот содержание этих 60 страниц:
  
   ¿ 19. Свойства существа божия вообще. Бог, как дух, отличается от всех прочих существ вообще тем, что они все ограничены и по бытию в по силам и, след., более или менее несовершенны, а он есть дух неограниченный или беспредельный во всех отношениях, иначе - всесовершенный (стр. 103 и 104).
  
   "Бог отличается от всех прочих существ вообще". Очевидно, нужно это ложное представление о боге, отличающемся от других существ, потому что и прежде, и после много раз, в тут же сказано то, что бог беспределен, и потому нельзя сказать, чтобы беспредельное могло отличаться от чего-нибудь.
   Потом бог отличается от

Другие авторы
  • Волошин Максимилиан Александрович
  • Закуренко А. Ю.
  • Айхенвальд Юлий Исаевич
  • Левенсон Павел Яковлевич
  • Молчанов Иван Евстратович
  • Кантемир Антиох Дмитриевич
  • Кондратьев Иван Кузьмич
  • Ширинский-Шихматов Сергей Александрович
  • Кржижановский Сигизмунд Доминикович
  • Островский Александр Николаевич
  • Другие произведения
  • Куприн Александр Иванович - С улицы
  • Дуроп Александр Христианович - Казак на родине. Романс
  • Лагарп Фредерик Сезар - Фредерик Сезар Лагарп: краткая справка
  • Базунов Сергей Александрович - Александр Серов. Его жизнь и музыкальная деятельность
  • Вяземский Петр Андреевич - Сергей Николаевич Глинка
  • Дмитриев Иван Иванович - Гебры и школьный учитель
  • Некрасов Николай Алексеевич - Другие редакции и варианты поэмы ''Кому на Руси жить хорошо''
  • Льдов Константин - Столп соглашения
  • Соколовский Александр Лукич - Из "Песни о Беовульфе"
  • Шекспир Вильям - Перикл
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 125 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа