Главная » Книги

Добролюбов Николай Александрович - Стихотворения Михаила Розенгейма

Добролюбов Николай Александрович - Стихотворения Михаила Розенгейма


1 2


Н. А. Добролюбов

  

Стихотворения Михаила Розенгейма

СПб., 1858

  
   Н. А. Добролюбов. Собрание сочинений в трех томах
   Том первый. Статьи, рецензии и заметки (1853-1858)
   Составление и вступительная статья Ю. Г. Буртина
   Примечания Е. Ю. Буртиной
   М., "Художественная литература", 1986
  
   Несколько лет тому назад появление стихотворений г. Розенгейма было невозможно: до того литература наша стояла далеко от вопросов, которым посвящена значительная часть этих стихотворений. Появись эта книжка в то бесплодное, глухое время, когда литература наша как будто решилась отречься от всякой мысли и занималась только различными сладенькими чувствованьицами да книжными мелочами, появись она среди всеобщей литературной немоты и вялости,- она бы, наверное, произвела фурор неслыханный. Мы помним, что лет пять тому назад списывались и переписывались стихотворения, имевшие гораздо менее прямоты и резкости, чем, например, хоть следующие стихи, в которых г. Розенгейм заставляет беса говорить каждому сановнику: (стр. 71-72):
  
   Смотри: вот картина твоих преступлений,
   Ряд длинный и темный неправедных дел,
   Обжорства и лени, и злу послаблений.
   Гляди и казнися, - ты видеть хотел.
   Смотри: вот забвенье о чести, законе,
   Под гнетом достоинство, лесть почтена,
   Вот страждет невинный, вот правда в загоне,
   Вот общая польза жиду продана.
   Смотри: вот строитель казну обирает,
   Вот грабит опека наследье сирот,
   Любовница краем, как хочет, играет,
   Вот твой подчиненный закон продает.
   А здесь клевета непощадно и грозно
   Грызет и терзает - как бешеный волк -
   Безумцев, что, святость присяги серьезно
   Понявши, пытались исполнить свой долг.
   И все это зло чрез тебя проходило,
   И всюду ты руку свою приложил,
   Неправда поклоном тебя подкупила,
   Грабеж тебе долго пирами платил.
   Тебе царь поверил людей миллионы,
   Их жизнь, достоянье, покой их и честь -
   Ты предал их в жертву твоим приближенным,
   А сам только думал попить да поесть.
  
   В недавнее время от этих стихов все пришли бы в восторг, не требуя от них ни поэзии, ни силы выражения, ни звучности стиха, ни правильности рифмы,- или, лучше сказать, все эти качества сумели бы найти в них, в благодарность за смелость и откровенность основной мысли. Теперь - далеко не то. Стихотворения г. Розенгейма не возвышаются по идеям своим над уровнем современной литературы, давно уже обратившей серьезное внимание на общественные вопросы, и они уже не могут нас поразить так, как поразили бы прежде. Г-н Розенгейм несколько опоздал изданием своей книжки.- Мы уж давно прислушались к тем возгласам, которые раздаются в его стихах; и проза и поэзия последнего времени постоянно из кожи лезли, чтобы внушить нам правила честности и бескорыстия, соблюдение святости присяги, любовь к правде и закону, отвращение к лени, обжорству, лжи, лести, воровству и тому подобным злоупотреблениям... Пресловутые поэты и ученые, вроде гг. Бенедиктова, Вернадского, Кокорева, Львова, Семевского, Соллогуба и т. п., протрубили нам уши, вопия о правде, гласности, взятках, свободе торговли, вреде откупов, гнусности угнетения и пр. После них уже трудно приобрести себе знаменитость на том поприще, на котором они подвизались с таким успехом. Могут еще найтись люди, которые и теперь придут в ярое восхищение от либеральных стишков г. Розенгейма. Но таких, вероятно, будет уже не столько, сколько их было бы прежде. Большая часть читателей, похваливши благонамеренность г. Розенгейма, потребует, однако же, от стихов его некоторых положительных достоинств, и прежде всего - поэзии. Г-н Розенгейм сознается, что таким требованиям он решительно не может удовлетворить. В начале книжки его помещено стихотворение, в котором автор с похвальной откровенностью признается, что он пишет стихи по долгу, по желанию добра отчизне, без притязаний на искусство и что стихи его плохи1. Мы верим всем этим признаниям, а последнее обстоятельство можем даже подтвердить собственным свидетельством. Только нам кажется, что автор напрасно так убивается из желания добра отчизне, ибо он сам же (в стихотворении Ю. В. Ж.2) сознается, что стих его, нестройный и неискусный, никого не тронет, ни в ком не подымет сознанья правды и добра и что песни его
  
   Прозвучат, ничего не посеяв,
   Но приняв убежденье свое.
   Может, скажут: "была в них идея,
   Но мы знали и прежде ее".
  
   Именно так это и будет, так и должно быть по естественному порядку вещей: само собою разумеется, что песни ничего не посеют и не привьют убеждений своих, Странно, что г. Розенгейм может требовать от своих песен таких необыкновенных вещей... Разумеется само собою и то, что если нам высказывают идеи уже известные, да еще высказывают плохо, то поневоле скажешь, что "есть тут идея, да мы ее знали и прежде". Подобными замечаниями г. Розенгейм вовсе не должен огорчаться. Напротив, так как он пишет единственно из желания добра отчизне, то он должен радоваться, ежели окажется, что труд его уже не нужен, что то добро, которое он хотел посеять своими песнями, давно уже посеяно. С этой точки зрения мы полагаем, что все, что до сих пор нами сказано, должно быть очень приятно г. Розенгейму. Если он захочет удостоить нас своего доверия, то вместе со многими прекрасными людьми порадуется, что в немногие годы наше общество успело уже так далеко уйти, что для него перестали быть диковинкою стихотворения, подобные тем, какие сочиняет г. Розенгейм.
   Но кроме прекрасных людей бывают на свете злые люди. Эти несчастные ничем не бывают довольны, потому что желания их слишком неограниченны. Их узнать чрезвычайно легко, проведши с ними какой-нибудь час. Начинается обыкновенно с того, что они жалуются, зачем им в обществе не дают говорить. Вы примете в человеке участие и как-нибудь для его утешения устроите так, что ему можно будет заговорить; он заговорит. Но на половине первой фразы кто-нибудь его перебьет и заговорит свое; он уж опять недоволен: зачем не дают ему кончить начатую фразу? Вы опять принимаетесь хлопотать и добиваетесь того, что злому человеку можно говорить без помехи. Кажется, тут бы уж он должен быть вполне доволен, потому что успел высказаться; - и дело бы, кажется, с концом... Но нет, злой человек опять недоволен: он утверждает, что слов его никто не слушает. "Да что тебе, братец, за дело до этого, слушают тебя или нет? тебе бы ведь только сказать",- возражаете вы и своим возражением только еще более бесите злого человека. Он начинает вам толковать, что он не сорока, не попугай, чтобы говорить только для процесса говорения,- что в моционе языка он вовсе не нуждается, что он говорит для того, чтобы передавать другим свои мысли, и т. н. Желая сделать угодное злому человеку, вы доставляете ему слушателей. Думаете, теперь он успокоится? Ошибаетесь: он входит в претензию, зачем его не понимают или понимают не так. Вы находите ему людей понимающих, воображая, что этим его уже совершенно удовлетворили. Как бы не так! На понимающих-то он нападет еще с большим ожесточением, нашедши, например, что, несмотря на толковое понимание дела, в них недостаточно развито убеждение в его пользе и необходимости. Если же и убеждение в ком-нибудь окажется, злой человек и тут не удовлетворится: он потребует, чтоб убеждение показано было на деле. "Ты, однако, с ума сходишь, мой друг,- кротко замечаете вы ему,- ну, скажи на милость, для какой надобности ты гонишь всех на работу? Кажется, мог бы ты угомониться. Вспомни, сколько уже удобств приобрел ты при моем содействии: тебе дали говорить, тебя не перебивали, слушали, поняли, убедились твоими словами; чего же тебе больше! Ты бы с радостными слезами благодарности должен был принимать каждое из оказанных тебе благодеяний, а ты все в гору лезешь", И вы полагаете, что урезонили злого человека. Но увы! этих людей нельзя урезонить! Он подымается еще пуще и с убийственным спокойствием, под которым вы чуете и яд, и огонь, и пику, начинает вам доказывать, что слово без дела есть праздное слово, что если не делать, то не стоит и говорить, и т. п. Вы приходите, разумеется, в ужас и оставляете наконец злого человека, который пускается в столь опасную философию и не умеет говорить для того, чтобы говорить. Вы видите, что он не понимает приятности и пользы развить свою мысль изящно и основательно, привлечь многочисленных слушателей, опровергнуть возражения логическими доводами, заставить замолчать противников и довести их до согласия с своими положениями... Злой человек недоволен даже убеждениями, согласными с ним, если они не выражаются на деле... Разумеется, вы не дожидаетесь этого дела, бежите от такого человека, и прекрасно делаете, потому что в практической деятельности он еще хуже, чем в разговоpax. Из самой пустой и обыкновенной вещи он сделает такую историю, что вы не рады будете, зачем с ним связались. У вас, например, зуб гнилой; гниет он уж несколько лет и побаливает этак в неделю раза два, три, Вы его пользуете, разумеется, одеколоном, теплыми подушечками, ромом, спиртом, хлороформом... Ну, поболит, поболит, да и перестанет. Правда, что через день, через два опять расходится; да ведь и успокоится же опять... Ну, а пройдет несколько лет, зуб выкрошится, и боли не будет, ежели только самым леченьем вы прочих зубов не испортите. Но попробуйте сказать о ваших страданиях злому человеку. Он посмотрит вам зуб: "гнилой,- так надо его выдернуть"... Вот и вся у него недолга... Да ведь пристанет к вам с участием этаким, докажет, что радикальная мера необходима, что зараз вырвать лучше, чем страдать беспрестанно... Вы поневоле должны согласиться, а между тем все-таки думаете: "Да, хорошо тебе говорить-то... Ведь не тебе будут зубы-то рвать".
   Одного такого злого человека послала судьба мне в приятели. Ему-то я вздумал отчасти похвалить стихотворения г. Розенгейма, полагая, что он должен остаться доволен их направлением. Но, как я уже сказал, приятель мой ничем не мог быть доволен. "Что же это,- новый талант?" - спросил он с таким ударением на слове "талант", что мне стало как-то неловко... Я принял самый скромный вид и стал объяснять моему приятелю:
   - Нет, этого нельзя сказать. Поэтического таланта у г. Розенгейма незаметно. Его стихотворения не отличаются ни живостью образов, ни глубиною чувства, ни задушевной теплотой, ни прелестью или силой выражения... Но зато во многих его стихотворениях подняты общественные вопросы, высказаны дельные и полезные мысли...
   - Да зачем же он стихами-то пишет? - перебил злой человек.- Верно, это неопытный юноша, утопающий в мировых мечтаниях?
   - Вовсе нет. Г-н Розенгейм должен быть уже человек почтенных лет. В числе его стихотворений есть одно, служащее ответом на письмо Лермонтова3. Лермонтов убит в 1841 году; человеку, который с ним переписывался, должно быть теперь уже лет около сорока. Сообразно с этим почтенным возрастом г. Розенгейм и в стихотворениях своих является весьма солидным и умеренным. Он ничего более не хочет, как только искоренения злоупотреблений и установления порядка на религиозно-нравственном основании. Об этом он сам говорит почти в каждом стихотворении. Вот какими стихами начинается его книжка:
  
   Мне говорят, что я рискую,
   Что слишком смело говорю.
   Не верю. - Речь веду такую
   Затем, что предан я царю.
   Не искони ль царей державных
   Сливалась слава на Руси
   Со славой Руси православной?
   Кто хочешь, летопись спроси.
   А славу матери России
   Я жарко, искренно люблю,
   Затем и кривды в ней лихие
   От всей души я не терплю.
   Ужель я меней гражданином
   И право слова потерял,
   Что не покрыт высоким чином,
   Что незначителен и мал?.. - и пр.
  
   Все стихотворение очень длинно, и потому я не стану его читать тебе (продолжал я объяснять моему злому приятелю), тем больше, что стихи, как видишь, очень плохи. Но это не мешает мыслям, высказанным в них, быть превосходными. Далее автор говорит, что всякий должен исполнять свой долг и что исполняющего долг, свой нельзя презирать за дурное исполнение, если у него есть добрая воля, а только "средств и мочи не дал бог". Поэтому, говорит он, и меня никто не может презирать и порицать за дурное качество моих стихов. Я сделал что мог; лучше меня сделают другие.
  
   Пускай стихи мои плохие
   Как звук в пространстве пропадут.
   Со мной, за мной пойдут другие
   И также правду понесут;
   И каждый каплю правды бога
   Внесет в сознанье сограждан;
   И капель тех сберется много,
   Сберется целый океан.
  
   Разумеется, стихи не совсем удачны. Слова: правду понесут напоминают выражение нести дичь. "Внести в сознанье сограждан океан, составленный из капель правды бога" - напоминает опять то же выражение. Но, во всяком случае, нельзя отвергнуть благородства побуждений, внушивших эти стихи. Вслед за тем автор объявляет, что он намерен обличать страсть неправого стяжанья, себялюбие и лень. Нельзя не согласиться, что все это очень смело и благородно.
   Вместе с тем нельзя не признать и другого обстоятельства, много говорящего в пользу г. Розенгейма: он не заносится далеко, он очень скромен, мало надеется на себя и всего ожидает от высшей помощи. Обличение пороков людских возбуждает в нем только благоговение к мудрости высшей, и он пишет:
  
   Под гнетом тяжких обличений,
   В сознаньи немощи своей,
   Мы клоним, господи, колени
   Пред светом мудрости твоей.
  
   Не помяни гордыни нашей
   И суеславье отпусти,
   И тем, что бренной славы краше,
   Нас духом правды просвети4.
  
   Эти высокие чувства сопутствуют г, Розенгейму во всех его обличительных стихотворениях. Вообще в нем не заметно ни малейшей кичливости, столь свойственной людям, принимающимся за обличение собратий. Если он чем гордится, так это величием русского народа и его славной будущностью. Он призывает всех нас:
  
   Покажем народам чудесный пример
   Развития в недрах закона,
   Без ложных стремлений, без вздорных химер,
   Под сенью могучего трона.
   Пусть видит Европа, британец, француз,
   Что там плодотворна невзгода,
   Где тройственный крепок и силен союз
   Меж богом, царем и народом!5.
  
   В другом стихотворении г. Розенгейм указывает на высокое назначение русского народа, который называется у него народом избранным. По его мнению, Руси назначено провидением -
  
   Свершить народов обновленье,
   Когда германец на земле
   Свои окончит разъясненья
   И суемудрия во мгле,
   Замрет, заглохнет Запад хилый,
   В туман сомненья погружен, -
   Ввесть в дряхлый мир живые силы
   И стать в главе земных племен6.
  
   Прославляя таким образом Русь, г. Розенгейм чрез то самое блистательным образом опровергает тех отсталых господ, которые утверждают, будто обличение пороков своих собратий показывает отсутствие любви к отечеству и заражение идеями лукавого Запада. Г-н Розенгейм весьма ядовито отзывается о Западе, говоря;
  
   Посмотрите, Запад хилый,
   Переживший все старик,
   Остальные тратит силы
   В корчах козней и интриг7.
  
   Г-н Розенгейм утверждает, что на Западе "веру, верность и правоту подъело коварство, злоба, зависть и нищета", что там "всякий хочет править" и потому сдуру Запад и полез на нас - драться...
  
   Мудрено ль, что им завидны
   Наша слава, наш покой,
   Что, отступники, бесстыдно
   Угрожают нам войной?
   Русь - защита царских тронов,
   Русь - спасенье алтарей,
   Правой власти оборона,
   Страх и ужас мятежей;
   Русь - слабейшего ограда,
   Русь - безверию упрек,
   Козням сильного преграда,
   Безначалию урок.
   Эту Русь для вас, народы,
   Фабриканты мятежей,
   Провозвестники свободы
   Средь насилий и цепей,
   Эту Русь, ее, что вечно
   Как бельмо вам на глазу,
   Вы не любите, конечно,
   Точно школьники лозу.
  
   - Довольно,- проговорил мой приятель умоляющим тоном.
   - Нет, погоди,- отвечал я и продолжал читать:
  
   Что ни будь, а, супостаты,
   Вам ее не проглотить:
   Нет, подавитесь, ребята,
   По горбам придется бить.
   Тут ведь салили уж губы
   Не такие едоки...
  
   - Остановись,- провозгласил мой приятель.- Я не могу дольше выносить твоих насмешек надо мною: ты объявил мне, что г. Розенгейм есть обличитель современного русского общества, а вместо того читаешь мне его проклятия Западу.
   - Друг мой,- кротко возразил я,- мне хотелось сначала показать тебе, с какой точки зрения обличает пороки г. Розенгейм. Ты ведь любишь во всем доискиваться до коренных начал и побуждений. Дай же мне досказать то, что я начал. Г-н Розенгейм скромен в своих требованиях; любя Русь, он делает ей замечания за некоторые ее недостатки, но тем не менее ставит ее превыше всех земных племен. Он не любит тех, которые, указывая нам на пример других, требуют преобразований нашего общественного устройства. Нет, говорит он им,- не шуми:
  
   Что порочишь ты так бестолково, легко, -
   Создано не такими людьми!8
  
   Устроено все прекрасно, но беда в том, что не во всех внедрено почтение к существующему устройству. Поэтому:
  
   Если зол ты на свет, точно правду любя,
   То не тронь в нем порядок вещей;
   Но исправь-ко сперва, мой почтенный, себя,
   Отучи от неправды людей...
  
   При такой скромности г. Розенгейм, разумеется, не может взять на себя каких бы ни было изменений и улучшений в общественном порядке. Он считает своей обязанностью всегда идти за тем, кто идет впереди, куда бы тот ни шел. Только уже в крайнем случае решается он скромно попросить, чтоб его не завели в какую-нибудь трущобу, а доставили куда следует. Такой же точно образ действия присоветывает он и народу. Так, в стихотворении "Памятник" он заставляет весь русский народ говорить какому-то боярину:
  
   Будь меж нами старшой, но как старший наш брат,
   В каждом лихе у нас будешь ты виноват,
   Потому что тебе свет и сила даны
   И познанья, а мы - мы, боярин, темны;
   Потому что везде за тобою идем.
   Мы неправы, - знать, ты шел неправым путем;
   Мы порочны, - то ты нам пороки привил;
   Кривда в нас завелась, - ты нас кривде учил;
   В беззаконья вдались, - ты законом играл,
   Ты его оскорблять нам пример показал.
   Так ко всякому злу от тебя идет след,
   И за всякое зло ты дашь богу ответ.
   Да, боярин, у нас ты причиной всего!
   Кому много дано, много спросят с того.
   Так веди ж нас; а мы за тобою пойдем.
   Но веди только нас всюду правым путем.
  
   - Вот уж этого я никак не ожидал! - вдруг воскликнул злой приятель мой.- Я думал, что он скажет по крайней мере: так как от тебя у нас все гадости, то уж не трудись вести нас; лучше нам самим поискать дороги, А он вдруг заключил: так веди ж нас!.. Вот логика!..
   - Друг мой, зачем замешивать логику в поэзию? - скромно заметил я.
   - Да какая же тут поэзия! До сих пор не заметил я ни малейшей искры поэзии во всем, что ты читал мне. Одни только фразы, самые избитые и пошлые.
   - Зачем выражаться так резко, мой друг? Вспомни, что я ведь и читал тебе именно такие места, из которых следовало тебе увидеть общие понятия г. Розенгейма. А ведь у него есть обличительные стихотворения, в которых гораздо более...
   Я замялся, не зная, чего более в обличительных стихотворениях г. Розенгейма. Злой приятель тотчас заметил мое затруднение и, чтобы увеличить его, спросил резко:
   - Какие же именно явления обличает г. Розенгейм?
   Я смутился еще более, потому что вовсе не был приготовлен к такому вопросу.
   - Как же - какие? - отвечал я...- Всякие... Г-н Розенгейм пишет вообще... Да вот всего лучше - пример. Я не стану читать целого стихотворения: все они непомерно длинны. Но вот несколько стихов:
  
   Край родной, избранник бога,
   Ты заснул в пути;
   Ты петровскою дорогой
   Не сумел идти.
   Заменив живое дело
   Грудою бумаг,
   Ты погряз душой и телом
   В формах и словах.
   И, валя чрез пень-колоду,
   Вечное авось
   Черной немочью народу
   В плоть и кровь впилось.
   В каждой сделке ход привычный -
   Сбыть товар лицом;
   А к успеху путь обычный -
   Заднее крыльцо9.
  
   Прочитав это, я посмотрел на приятеля; злой человек этот презрительно улыбался. Я поспешил перевернуть несколько страниц.
   - А вот из другого стихотворения,- сказал я,- здесь поэт обращается к "молве", называет ее криксой-говоруньей и просит звать нас всех к правде. Затем он продолжает:
  
   Проникая в глубь сердец
   Этим мощным зовом,
   Вразуми нас наконец
   Задушевным словом,
   Как честным трудом найти
   И честной достаток,
   Что к богатству есть пути,
   Кроме краж и взяток,
   Что отечеству служить
   Можно без поклонов;
   Уваженье нам внуши
   К святости законов,
   Убеди, что сила царств,
   Краев преуспенье, -
   Честь и благо государств
   В этом уваженьи.
   Провозвестница начал...10
  
   - Перестань,- перебил меня злой приятель.- Как тебе не надоест читать все это? Неужели ты не понимаешь, что все это есть не более как плохое переложение в стихи очень прозаических фраз, бывших у нас в ходу года три тому назад? Если хочешь, я тебе такие переложения могу доставлять сотнями. Да вот кстати одно из них; мне принес его один юноша с просьбой передать куда-нибудь для напечатания. Не хочешь ли?
   И он подал мне листок, на котором написаны были следующие стихи:
  
   ПОРА!
  
   Нет, уж нечего больше шутить,
   Нет, не в силах я больше смеяться.
   Надо слезы раскаянья лить
   И в слезах от пятна омываться,
   Что века наложили на нас...
   Нам в самих себя надобно вникнуть
   И исправить себя от проказ,
   И на целую Русь надо крикнуть,
   Что теперь наступила пора -
   Да и точно она наступила -
   С корнем вырвать все отрасли зла,
   Что так долго Россию губило.
   Не поможешь словами теперь,
   Надо действовать честно и смело.
   И при этом - хороший пример
   Лучше брани постыдному делу.
   Честью родины кто дорожит,
   Пусть пожертвует выгодой личной -
   Мелкой должностью пусть не презрит
   И пример всем представит отличный.
  
   Конрад Лилиеншвагер
  
   - Немножко бессвязно,- заметил я, прочитавши стихотворение.- Впрочем, это что-то знакомое.
   - Я думаю, знакомое,- отвечал мой приятель.- Может быть, ты даже рукоплескал этим фразам вместе с другими... Из "Чиновника",- добавил он особенно презрительным тоном.
   Тут действительно представилось мне, что стихотворение напоминало знаменитую тираду Надимова11. Из любопытства я справился, и что же? Оказалось, что г. Лилиеншвагер просто переложил в стихи слова Надимова, и переложил с собачьей верностью подлиннику!.. {Вот прозаический текст для забывчивых читателей: "Нет, графиня, шутить тут нечего. Тут ничего нет смешного, и смеяться я не в силах. Мне кажется, что тут, напротив, надо плакать, и каяться, и слезами покаяния стереть пятно, наложенное на нас веками. Надо вникнуть в самих себя, надо исправиться, надо крикнуть на всю Россию, что пришла пора, и действительно она пришла, искоренить зло с корнями. (В переложении эта тавтология исправлена.) Теперь словами не поможешь, надо действовать... и лучшее порицание дурному - пример хорошего. Надо, чтобы каждый из нас, кто дорожит честью своего края, пожертвовал собой и, не гнушаясь мелких должностей, в себе показывал бы другим образец".}
   - Но ведь это просто пошлость,- заметил я, стараясь оправдать себя в глазах злого приятеля,- а у г. Розенгейма встречаются мысли, не лишенные значения.
   - Не заметил я таких мыслей,- с обычной злостью возразил мой приятель.- Но если бы и так - стоит ли из-за этого приходить в восторг? Ну, попалась человеку неглупая книга, выдрал из нее тираду - и готово стихотворение. Да такие стихотворения я сам могу писать, хотя никогда не занимался стихослагательством. И я думаю, что не найдется теперь ни одного грамотного человека, который бы не смог написать таких стихов, какие пишет г. Розенгейм. Я хоть сейчас готов попробовать.
   И, желая доказать свою мысль, приятель мой взял лежавшую на столе книжку "Русского вестника", развернул статью "Несколько мыслей о судопроизводстве"12 и начал писать стихи на лоскутке бумаги. Через несколько минут он передал мне книгу. На стр. 385 прочел я следующее:
  
   В стране, где устраивают железные дороги и пароходное движение, где поощряется устройство и развитие всяких промышленных предприятий, где сняты с народа оковы, препятствующие его свободному труду, где возвышают уровень народного воспитания, где вызывают к деятельности и движению все живые силы; в стране, которая громко просится на полезный и свободный труд, - можно ли еще сомневаться, что в такой стране необходима адвокатура как непременная часть преобразованного судопроизводства, как вернейшее средство в одно и то же время, обеспечить правильность и быстроту суда и открыть народной деятельности новый источник к умножению частного богатства, к полезному занятию множества юных сил?
  
   Когда я прочитал это, приятель мой прочел мне свое стихотворение:
  
   PIA DESIDERIA {*}
   {Благие пожелания (лат.). - Ред.}
  
   Там, где строют дороги железные,
   Пароходство растет каждый час,
   Предприятья заводят полезные,
   Поощряют промышленный класс;
  
   Где оковы с народа снимаются,
   Где свободный рождается труд,
   Воспитание где возвышается,
   К делу, к жизни все силы зовут;
  
   Где повсюду заметно стремление
   На свободный, полезный всем труд;
   Допустить там возможно ль сомнение,
   Что полезен и праведный суд
  
   С непременною адвокатурою,
   Как надежнейшим средством - суду
   С переделанной магистратурою
   Дать и правильность и быстроту,
  
   И труду в то же время народному
   Вновь обильный источник открыть
   Юных сил к упражненью доходному
   И к возможности деньги скопить!..
  
   - Стих мой, конечно, плох,- заметил мой приятель.- Но согласись, что все же ведь он не хуже стиха г. Розенгейма... А какая мысль-то богатая: об адвокатуре!.. Об этом еще никто не писал у нас стихов.
   - Относительно мысли я с тобой не спорю, но насчет стиха позволь мне заметить, что тебе никогда не достигнуть той силы выражения, какой обладает г. Розенгейм. Вспомни -
  
   Что, отступники, бесстыдно...
   По горбам придется бить.
  
   - Как! ты думаешь, что у меня нет силы выражения? Так ты еще не знаешь меня... Да хочешь ли, я прочту тебе стихи, которые вчера написал. Я их не хотел никому показывать, считая неприличными... Но когда дело коснулось силы выражения, я их прочту тебе.
   И он действительно прочитал:
  
   В АЛЬБОМ
   Поборнику взяток
  
   Верно, ты негодяй и мошенник,
   Если ты уж решился сказать,
   Будто тот есть отчизны изменник,
   Кто на взятки посмеет восстать.
  
   Нет, неправда, что тот есть скотина,
   Ветрогон и пошлейший дурак,
   Кто не алчет высокого чина,
   Кто на службе не множит бумаг.
  
   Кто, служа бескорыстно и честно,
   Не по взяткам расправу творит
   И, преследуя зло повсеместно,
   Чистой страстию к долгу горит.
  
   Нет, не он есть отчизны губитель,
   Губишь ты ее, злая змея,
   Губишь ты ее, вор и грабитель,
   Ты, корыстный, рутинный судья.
  
   Патриотом слывешь ты, надменный,
   Но отчизну ты хвалишь, - губя...
   О, с каким аппетитом, презренный,
   По зубам бы я съездил тебя!!!
  
   - Ну, уж это неприлично,- воскликнул я.
   - Отчего же неприлично? - возразил мой приятель.- Если по горбам бить позволяется в поэзии, так отчего же и в зубы не съездить? Если иностранцев можно называть бесстыдниками и отступниками, так почему же своего-то не назвать вором и мошенником! Ничего, можно...
   - Можно-то, конечно, можно, да что же из этого толку? Ты ведь пишешь все это на смех, и в стихах твоих так и видно отсутствие всякого поэтического чувства, всякой искренности. Напротив, г. Розенгейм, по крайней мере по его собственному признанию, говорит искренно. А, согласись, что благородные убеждения, искренно высказываемые, всегда, заслуживают убеждения, одобрения и поощрения. Ты сам года три тому назад с радостью встречал всякий новый голос, поднимавшийся в литературе в защиту правды и добра. Отчего же ты вдруг так переменился?
   - Я вовсе не переменился,- запальчиво возразил злой приятель,- а вы обманули меня. Разумеется, слово должно предшествовать делу; поэтому, услышав ваши возгласы, я и подумал, что если вы заговорили, то, значит, и за дело скоро возьметесь. В этой надежде я и радовался и поощрял ваши возгласы. Но очень скоро они мне надоели, стали смешны и неприятны. Вы меня своими криками поставили в положение человека, которому с утра предложили приятную прогулку. Погода прекрасная, местоположение великолепное, все общество так и рвется вон из комнаты; но между тем все сидят по углам, разговаривая о предстоящей прогулке. Проходит время до завтрака; за завтраком тот же разговор, те же сборы. Все толкуют, что после прогулки и обед будет приятнее. В рассуждениях об этом проходит все время от завтрака до обеда; за обедом все жалуются, что нет аппетиту, оттого что не гуляли; собираются идти после обеда. Но после обеда все дремлют, а потом садятся за карты, все продолжая разговаривать о прогулке. Ну скажи пожалуйста, приятно такое положение? По-моему, коли идти, так идти; а ежели нельзя идти, так нечего и толковать целый день об этом. Да, пожалуй, и толкуй, наконец. Иногда это необходимо. Я сам готов одно и то же целую неделю долбить какому-нибудь дураку, который иначе не может понять, в чем дело. Да только я этим гордиться не буду, Я буду говорить: вот в каком я плачевном нахожусь положении; должен с этаким дураком возиться, который ничего уразуметь не может ранее семи дней, и должен я с ним одну и ту же кашу по семи раз есть... Пожалейте, мол, меня бедного. А у вас-то что делается в литературе? Ведь безобразие. Каждая статьишка фельетонная, хоть бы то было о привилегированной ваксе, непременно начинается стереотипной фразой: "В настоящее время, когда у нас возбуждено так много общественных вопросов..." Сколько уж лет это идет... Всё вопросы задают... Вот, подумаешь, ватага глухих собралась: один другого спрашивает, а никто ни расслушать, ни ответить не может. Да и вопросы-то все такие мудреные: красть или не красть? бить в рожу или не бить? молчать или говорить?.. И кто скажет: не красть или говорить,- пред тем все сейчас и кинутся на колени. Ах, говорят, как ты умен, как ты благороден, как ты велик!.. Ну, что это за безобразие!.. У меня недавно был все тот же шут - Лилиеншвагер и оставил стихи, которыми он гордится, потому что дошел собственным умом до мысли, в нем выраженной. Мысль в самом деле хорошая: не нужно, говорит, таскать платки из чужих карманов. Да вот и самые стихи:
  
   МОЕМУ БЛИЖНЕМУ
   (Обличительное стихотворение)
  
   Знаю, что правду пишу, и имен не значу.
   Кантемир13
  
   Брось ты промысел свой гнусный
   Залезать в чужой карман;
   Пусть мошенник ты искусный,
   Но постыден ведь обман.
  
   По закону ты не смеешь
   Воровать чужих платков,
   И часов коль не имеешь,

Другие авторы
  • Белый Андрей
  • Южаков Сергей Николаевич
  • Толстая Софья Андреевна
  • Фурман Петр Романович
  • Сельский С.
  • Зарин Андрей Ефимович
  • Успенский Глеб Иванович
  • Соболь Андрей Михайлович
  • Струговщиков Александр Николаевич
  • Урванцев Лев Николаевич
  • Другие произведения
  • Аксаков Сергей Тимофеевич - Хронологический указатель произведений,
  • Розанов Василий Васильевич - К. И. Чуковский о русской жизни и литературе
  • Верхарн Эмиль - Кузнец
  • Оленин Алексей Николаевич - Облик или портрет Великого Князя Святослава Игоревича
  • Лесков Николай Семенович - Случай у Спаса в Наливках
  • Рожалин Николай Матвеевич - (Предисловие к изданию сочинений Д. Веневитинова)
  • Амфитеатров Александр Валентинович - М. А. Бакунин как характер
  • Овсянико-Куликовский Дмитрий Николаевич - Якобсон Л. Овсянико-Куликовский
  • Есенин Сергей Александрович - Дарственная надпись Нечаеву Е. Е.
  • Лукаш Иван Созонтович - Мережковский
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 394 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа