Главная » Книги

Хлебников Велимир - Андрей Шишкин. Велимир Хлебников на "Башне" Вяч. Иванова

Хлебников Велимир - Андрей Шишкин. Велимир Хлебников на "Башне" Вяч. Иванова


1 2 3

  

Андрей Шишкин

Велимир Хлебников на "Башне" Вяч. Иванова*

  
   Новое литературное обозрение, No 17(1996)
   Scan ImWerden
  
   * Расширенный вариант доклада, прочитанного 4 ноября 1993 г. в Институте высших гуманитарных исследований, Москва (РГГУ). Автор благодарит выступивших в обсуждении М. Л. Гаспарова, Р. В. Дуганова и В. Я. Мордерер за ценные замечания.
  

1

  
   Отвечая в 1914 г. на анкету С. А Венгерова, Хлебников предельно кратко сформулировал тему размышлений своего казанского периода: "В годы студенчества думал о возрождении языка"1. Многие связанные с этой темой идеи были сформулированы в законченной уже в Петербурге в конце 1908 г. первой декларативной статье Хлебникова "Курган Святогора". Здесь Хлебников ставил вопросы о Слове и Бытии, об исполнении народом некоего завета, предписанного волями земли, о "бытийственном лике" народа, о едином общеславянском слове, о числах бытия и "великом изначальном числе бытия-прообраза", о народе и его божестве.
   Литературные интересы Хлебникова того времени известны. В январе 1908 г. студент Виктор Хлебников делает запись, где перечисляет прочитанные им драматические произведения А. Грибоедова, М. Горького, В. Брюсова, Вяч. Иванова, А. Ремизова и А. Блока: "Горе от ума", "На дне", "Земля", "Тантал", "Бесовское действо", "Балаганчик"2. По свидетельству казанской знакомой поэта В. И. Дамнеровой, Хлебников в университетские годы "ходил с номерами журнала "Весы"; очень любил Сологуба и любил декламировать его стихи"3. Но в Казани он внимательно читал также сочинения другого мэтра петербургского символизма - Вяч. Иванова, в том числе напечатанную в пятом номере журнала "Золотое руно" за 1907 г. статью "О веселом ремесле и умном веселии". Последняя, девятая главка этой статьи, центральная для того "реалистического" или "онтологического" направления русского символизма, вождем которого был Вяч. Иванов, называлась "Мечты о народе-художнике". Здесь Вяч. Иванов в афористической форме писал о будущем искусства и его предназначении, о символе и мифе народа, о народном и всеславянском языке, богопознании как конечной цели поэзии:
   "Искусство идет навстречу народной душе. Из символа рождается миф. Символ - древнее достояние народа. Старый миф естественно оказывается родичем нового мифа. <...> Чрез толщу современной речи, язык поэзии - наш язык - должен прорости и уже прорастает из подпочвенных корней народного слова, чтобы загудеть голосистым лесом всеславянского слова. Чрез пласты современного познания суждено ее (поэзии. - А. Ш.) познанию прозябнуть из глубин подсознательного. Ее религиозной душе дано взрости из низин современного богоневедения, чрез тучи богоборства, до белых вершин божественного лицезрения"4.
   В этих строках, как видим, сформулирована как бы уже вся программа раннего Хлебникова. Скорее всего, именно чтение ивановской статьи привело его к мысли искать в Вяч. Иванове как единомышленника в поисках путей возрождения языка, так и первого судью своих еще никому неизвестных литературных опытов. 31 марта 1908 г. Хлебников отправил Вяч. Иванову послание. Оно состояло из ряда стихотворений, написанных на нескольких полулистах, после которых следовало непосредственное обращение к Вяч. Иванову - в нем объяснялось, почему именно мэтру "башни" незнакомый двадцатитрехлетний поэт посылал свое первое собрание стихотворений. Первая фраза хлебниковского обращения прямо отсылала к тезису ивановской главки "Мечты о народе-художнике": "Читая эти стихи, я помнил о "всеславянском языке", побеги которого должны прорасти толщи современного, русского. Вот почему именно ваше мнение о этих стихах мне дорого и важно и именно к вам я решаюсь обратиться"5.
   Осенью 1908 г. Хлебников переехал в Петербург. В письмах из Петербурга, рассказывающих о первых неделях в столице, слышно разочарование: "Веду жизнь "Богемы". Петербург действует как добрый сквозняк и все выстуживает. Заморожены и мои славянские чувства". Звучат сомнения в том, что его поэтическому призванию суждено осуществиться: "В хоре кузнечиков моя нота звучит отдельно, но недостаточно сильно и, кажется, не будет дотянута до конца" (письмо к матери, Б. Н. Хлебниковой, от 28 ноября 1908 г.6). "Побеждает" и "завоевывает" Хлебникова, по его словам, напротив, Москва, куда он едет на Новый год (письмо к ней же от 28 декабря 1908 г. - 3, с. 285). Еще в письме от 22 мая 1909 он писал к матери: "Так как в Петербурге я incognito, то я никого не посетил и не посещу. Делаюсь сыном улицы <...>" (3, с. 285). Но уже в следующем письме от 31 мая 1909 он сообщает о первом одобрении, которое пришло со стороны петербургского писателя. Им оказался Вяч. Иванов: "Я виделся с Ивановым. Он весьма сочувственно отнесся к моим начинаниям" (письмо В. А. Хлебникову - НП, с. 286). Письмо, посланное Хлебниковым Иванову 10 июня 1909 г., свидетельствует уже о глубокой душевной и сердечной близости. Кажется, что Хлебников близко сходится с Ивановым в течение именно 1909 г., хотя их первое знакомство состоялось еще летом 1908 года в Судаке7. Об одном из первых появлений Хлебникова на "башне" подробно рассказывал немецкий поэт фон Понтер, автор написанных много лет спустя ярких, но не всегда точных мемуаров:
   "Как-то в июле8 Иванов получил письмо от незнакомого молодого человека, который спрашивал, не может ли он его навестить. И однажды после обеда он пришел. Очень стройный, высокий, волосы соломенного цвета на пробор под высоким широким лбом, водянисто-голубой пустой взгляд чудака. Вначале бесцветный, так как небольшой, с бледными целомудренными губами рот мало что говорил. Он был студентом-естественником и писал стихи. Его попросили что-нибудь почитать. Он вытащил из кармана несколько скомканных бумажек и начал тихо читать. Он вообще говорил очень тихо и несколько запинаясь. Но то, что он читал, настолько отличалось от стихов символистской школы, что мы удивленно переглянулись. Мы - то есть Вячеслав и Кузмин, которые меня на эту встречу позвали. Никакой символики, но и никаких социалистических откровений. Там были птицы, которым он дал собственные, им изобретенные названия видов (artnmen). Там были малоправдоподобные картины и, прежде всего, очень произвольно выглядевшее интенсивное обращение с языком, которое, как бы играя, проникало до самых корней слов. Хлебниковская молчаливая сдержанность иной раз несколько беспокоила, иногда можно было думать, что этот молодой человек не совсем нормален. При этой первой встрече мы еще не поняли, что имеем дело с природным гением. <...> Хлебниковские стихи нам не очень понравились. Но они имели столь своеобразный чекан, что Вячеслав, рожденный kingmaker ("делатель королей". - А. Ж.), сразу оживился и стал стараться запутать молодого человека, который был чуть старше меня, в сети широко задуманного диспута о стихотворной просодии. Мы же с трудом могли следовать его теориям о языке, углублению в язык и дерзким корневым конструкциям. Из корня одного слова он мог логически развить десять новых прилагательных и десять новых глаголов. Вспоминаю сейчас его стихотворение, где слово "смех" с такой завидной смелостью склонялось, изменялось и превращалось, что мы просто опешили. При всем том можно было сразу заметить, что у него не было никакой стихотворной школы, и ученый друг муз Иванов проповедовал Хлебникову, что тот еще много должен заниматься поэтикой формы. Но молодой человек этим совершенно не интересовался. Его одержимый, может быть магический, внутренний пыл стремился только к слову как таковому. За его запинающейся немотой скрывалась несгибаемая воля, которая держала его на выбранном пути. Когда Хлебников ушел от нас поздно вечером, нам было ясно, что мы встретили особенного человека, которому предстояла очень нелегкая дорога. Нам казалось, что он мечтает о литературном будущем, что он умен и начитан"9.
   В какой-то момент лета 1909 г. тон в хлебниковских письмах меняется, слышен юношеский энтузиазм и удовлетворение: он признан, принят молодым петербургским Парнасом, свободно вращается среди известных поэтов, допущен в их высший круг, ему покровительствует Кузмин. Чувство дружества и кровного братства со своими новыми писателями-приятелями так велико, что когда честь одного из них - А. М. Ремизова - затронута, он готов драться на дуэли вместо него (см. письмо к В. Каменскому от 8 августа 1909. - НП, с. 359). Окрыленный успехом, Хлебников рассказывает о современных литературных новостях, анекдоты о петербургских поэтах - гостях "башни", о их последних жизненных событиях, своих новых симпатиях, новоприобретенных литературных друзьях: "Я познакомился со всеми молодыми литераторами Петербурга - Гумилев, Ауслендер, Кузмин, Гофман, гр. Толстой и др., Понтер. <...> Я подмастерье и мой учитель - Кузмин (автор Александра Македонского и др.). Гумилев собирается ехать в Африку. Гюнтер собирается женить Кузмина на своей кузине. Гр. Толстой собирается написать <нрзб.> и освободиться от чужих влияний. У Гумилева странные голубые глаза с черными зрачками. У Толстого вода <так!> современника Пушкина. Некоторые пророчат мне большой успех" (письмо к Е. Н. Хлебниковой от 16 окт. 1909 г. - 3, с. 286-287).
   "Я буду участвовать в "Академии" поэтов. Вяч. Иванов, М. Кузмин, Брюсов, Маковский ее руководители. Я познакомился с Понтером, которого я полюбил, с Гумилевым, Толстым. <...> Я пишу дневник моих встреч с поэтами" (письмо к А. В. Хлебникову от 23 октября 1909 г. - 3, с. 287). Показательно, что в ответах на анкету Всероссийского союза поэтов 1922 г. Хлебников отнес начало своей литературной деятельности к 1909, а не 1908 г., когда петербургский еженедельник "Весна" напечатал его первый рассказ (Хл., 1986, с. 644)10.
   О том же признании Хлебникова как поэта свидетельствуют отзывы с "башни": его дарование в своем роде единственное. Эти отзывы принадлежат двум мэтрам новой петербургской литературной культуры, насельникам "башни", - Вяч. Иванову и Кузмину. Можно думать, что две ивановские оценки хлебниковского творчества восходят уже к 1909 г., причем обе содержат слово "гениальный": "Это мог написать только гениальный человек" (о "Зверинце")11, "Велимир - безусловно гениален. Он подобен автору "Слова о полку Игореве", чудом дожившему до нашего времени"12. Об исключительности и гениальности поэтического дарования Хлебникова писал в своем дневнике Кузмин, сообщая подробную хронику хлебниковских посещений "башни":
   "12 сентября 1909 <...> Пришел Хлебников... Он читал стихи; говорят, что я ему покровительствую, но в его вещах есть что-то яркое и небывалое". "17 сентября 1909. Пришли <Модест> Гофман и Хлебников. Модеста цукали, второго оставили мне, как protege. Дурили, рядились, играли в petits jeux, прислуга плясала, горели свечи, был крендель и ati spumante. <...> Было хорошо". "20 сентября 1909. Приехал Хлебников ко мне, но Вяч.<еслав> взял его к себе, приплелся и я туда. Читал свои вещи гениально-сумасшедшие". "30 сентября 1909. <...> Пришел Макс <Волошин> и Хлебников. Я играл "Куранты" до прихода гостей. (Среди гостей были: Гумилев, Ауслендер, Потемкин, Нувель, Зноско-Боровский, Сомов. Читали стихи)". "И октября 1909. <...> задержан Хлебниковым и Гюнтером. Сидели они очень долго". "15 октября 1909. <...> У нас был Хлебников и Гюнтер, я слушал <...> потом учил Хлебникова. Пришли Толстой и Белкин, тоже Мксенок какой-то. Читал и Толстой до бесчувствия, я играл разные разности. Любик говорит, что мой голос его волнует". "29 октября 1909. Дома были Любик и Тамамшев. Любик массу написал". "30 октября 1909. Все приглашенные были, с прибавкою Хлебникова и Юраши. Рассказ Толстого очень хорош". "5 ноября 1909. Холодно, туманно, топят печи. Нужно заниматься. Пришел Сережа в голубой рубашке, Хлебников, Веньямин, наконец Толстые; читал "Иосифа" и пел "Куранты". Кажется, понравилось". "10 декабря 1909. <...> Пришел Хлебников, Потемкин и Нувель. Было не очень приятно. Пели "Кармен". "22 декабря 1909. <...> Сомов приехал вместе со мною, потом явился Хлебников и, наконец, Потемкин с переводом. Сидели до 4-х часов". "27 декабря 1909. <...> Дома застал Судейкина. <...> Был и Хлебников". "1 января 1910. <...> Явился Хлебников. Было человек 25. <...> Читали стихи, но было плохо. Когда часть гостей ушла, я пел "Мудрую встречу". Аничков, Юраша и Хлебников сидели очень долго". "6 января 1910. <...> Вечером пришел Потемкин и Валечка, но ничего не читали, так изнывали. Был Хлебников и Сюннерберги. Гадали"13.
   А. Ремизов, вероятно, в том же 1909 году, перечисляя писателей, которые посещали его дом в Малом Казачьем переулке, вспоминал о появлении В. Хлебникова с гораздо меньшим энтузиазмом: "В Казачьем появился Н. С. Гумилев <...> о ту же пору Яков Годин привел А. Н. Толстого. <...> Пришвин с Коноплянцевым, М. А. Кузмин с С. С. Поздняковым, Гр. П. Новицкий, автор "Необузданные скверны", потом Вас. Вас. Каменский, В. Хлебников, с которым слова разбирали"14.
   За неделю до последней записи дневника Кузмина, в канун истекающего 1909 года, Хлебников подводил итоги своего первого года жизни в невской столице:
   "Что дал мне прошлый год? Усталость, беспечность, бесшабашность. Кто-то сказал мне, что у меня есть строки гениальные, кто-то [В. Иванов], что в моей груди Львиное сердце. Итак я - Ричард Львиное Сердце. Меня зовут здесь Любек15 и Велимир <...> Я пришлю вам визитную карточку с Велимиром вместо зачеркнутого Виктора" (письмо к семье от 30 декабря 1909 г. - 3, с. 289).
   Здесь звучат несколько связанных друг с другом идей: признание гениальности хлебниковского поэтического творчества; сравнение его с английским королем, прославленным своим благородством и отвагой (не связано ли оно с "рыцарской" защитой Хлебниковым Ремизова - вплоть до намерения защищать честь писателя на дуэли?); наконец, признание его прозваний-имен, из которых второе - "Велимир" - кажется, особенно важно в это время для Хлебникова: именно этим именем он подписал свое письмо к Вяч. Иванову от 10 июня 1909 г., содержащее поэму "Зверинец" (НП, с. 357), - это, насколько мне известно, первое использование данного имени Хлебниковым. Почти идентична фразе "Меня зовут здесь Любик и Велимир" строка "Его величают Vlimir'ом" (НП, с. 424) в поэме того же 1909 г. "Передо мной варился...", где описывается собрание петербургских поэтов на ивановской "башне".
   В раннем, "эстетическом" русском символизме 1890-х гг., как и в "мифопоэтическом" или "религиозно-философском" символизме "второго поколения", номинация была главной функцией художника как творца или демиурга нового мира. Вяч. Иванов писал в стихотворении "Творчество" (кн. "Кормчие звезды" 1902 г.):
  
   И ликам реющим их имя нареки
   Творца безвольным произволом,
   И сокровенное Явленьем облеки,
   И Несказанное Глаголом.
   (1, с. 536)
  
   В статусе уже не поэта, а теоретика символистской эстетики Вяч. Иванов в 1908 г. писал о том, как символическая значимость имени героини пушкинской поэмы "Цыганы" соответствовала внутреннему смыслу поэмы (4, с. 299-302)16.
   Номинация - правда, всегда в других эстетических, философских и т. д. контекстах - стоит также в центре поэтики Хлебникова17; имя писателя у него могло представать как "символ его мира, понимаемого как миф"18.
   В высшей степени вероятно, таким образом, что приобретение собственных имен на "башне" 1909 г. имело в поэтическом сознании Хлебникова исключительно большое значение.
   Случайно ли то обстоятельство, что именно на "башне" впервые прозвучали хлебниковские имена? Был ли изобретателем этих имен сам Хлебников или кто-то из поэтов-законодателей "башни"? Каков символический смысл этих имен и как они соотносятся с хлебниковской поэтической картиной мира? - Эти вопросы мы рассмотрим в следующей главке.
  

2

  

Два звука в имя сочетать умей.

Вяч. Иванов. "Золотые завесы"

  
   Насколько поэтическое слово как орудие познания и творчества было в центре интересов и занятий на "башне", несмотря на множество последних публикаций, в должной мере еще не выяснено до конца. На "башне" - этой в своем роде уникальной "духовной лаборатории" серебряного века - могли совмещаться и сталкиваться самые различные подходы к слову: философские, мифологические, герменевтические, филологические. Неслучайно председатель многих "сред" философ Н. Бердяев утверждал, что художественное творчество имеет онтологическую, а не психологическую природу. Поиски смысла могли двигаться от метафоры к символу и затем к мифу и от поэтической формы к создавшему ее исконному религиозному культу и ритуалу. Одной из главных задач, объединявшей собиравшихся на "башне", был поиск неизвестного, образцом башенных собеседований служил платоновский симпосион, где слово - logos sympoticos - есть попытка освободиться от закрытого, завершенного текста, вернуть слову его творящую космогоническую функцию.
   Одним из проявлений напряженного интереса к слову как орудию познания и творчества была игра, которая для поэтов "башни" была не только поэтической шуткой или фокусом. В августе 1909 г., когда Хлебников начинал регулярно ходить на "башню", Ю. Верховский послал Вяч. Иванову сонет с опущенными последними словами строк, требуя ответа "на те же рифмы". В дневнике от 12 августа Вяч. Иванов записал: "От Юрия Верховского сонет без рифм, которые я прочел без труда, а Кузмин долго с трудом склеивал" (2, с. 788). Иванов и Кузмин справились с отгадкой и написали Верховскому по сонету на разгаданные слова19; замечательно при этом, что в "скрытой" и "нескрытой" частях сонета Верховского обыгрывались названия пяти книг Вяч. Иванова, а также обычаи и занятия башенных собраний.
   Несколько раньше поэты на "башне" занимались анаграмматической игрой с именами собственными. В 1906 г. Сологуб послал Иванову стихотворение, представляющее собой различные возможные разгадки его имени: "Что звенит? / Что манит? / Ширь и высь моя! / В час дремотный перезвон / Чьих-то близких мне имен / Слышу я. <...> Вящий? Вещий? / Прославляющий ли вещи? / Вече иль венец? / Слава? Слово или слать? / Как мне знаки разгадать? <...> В сочетаньи вещих слов, / В сочетаньи гулких слав, / В хрупкий шорох ломких трав, / В радость розовых кустов / Льется имя ВЯЧЕСЛАВ"20. Вяч. Иванов записал в дневнике от 2 июня 1906 г.: "Неожиданное письмо от Сологуба, полное какой-то двоящейся любви-ненависти, с красивыми стихами на имя "Вячеслава". Какая-нибудь новая попытка колдовства. Игра в загадки, за которой таится нечто, глубоко им переживаемое" (2, с. 745). В ответ Вяч. Иванов написал стихотворение, которое сам определил как "поэтический апотропей против чар Сологуба" (дневник от 4 июня 1906 - 2, с. 746; "апотропеем", по-гречески "отвращающим беду", в архаической древности называли волшебный оберегающий талисман), противопоставляя себя - поэта солнца и дня - Сологубу - поэту солнечного заката и ночи, поэту-солнцеборцу (см. стихотворение "Змий, царящий над вселенною..."). Эту же идею демонстрировала изощренная игра с именем и псевдонимом Сологуба: исконное имя поэта Федор по-гречески означает "Божий дар", а принятый им псевдоним "Сологуб" с помощью анаграмматической перестановки букв преобразовывается в нечто прямо противоположное дарованному ему при крещении имени: "СОЛнцеГУБитель". В отосланном автору "Навьих чар" "магическом" стихотворении это мифопоэтическое "истолкование имени" было раскрыто прямо в заглавии: "Федору Сологубу (в истолковании: Божидару, нарекшемуся Солнцегубителем)"21, а в публикации в "Золотом Руне" (1909. No 2-3), напротив, скрыто, но ключ для разгадки выделен графически. Кажется, на это увлечение Вяч. Иванова словесными загадками и разгадками намекала эпиграмма на него Сологуба того же 1906 г.: "Из леса криптомерии / Встает Комплиментарий <...>"22; по составляющим слово "криптомерии" греческим корням "скрытый" и "часть" оно могло указывать на криптограмматические опыты Вяч. Иванова23.
   Хлебников мог читать опубликованный в 1907 г. в "Цветнике Ор" цикл Вяч. Иванова "Золотые завесы", где скрываемое имя было анаграмматически разъято и рассредоточено по всему тексту, причем читателю несколько раз указывалось, что он должен пытаться разгадать его; это имя - Маргарита, Маргарита Сабашникова, к которой обращен цикл24. Стихи с анаграммами на "башне" писал и Кузмин ("Петь начну я в нежном тоне..."25, 1909, посвященное падчерице Вяч. Иванова В. К. Шварсалон, и др.).
   В такую среду, провоцирующую поиски смысловых возможностей слова, окунулся молодой Хлебников, когда с осени 1909 г. начал регулярно посещать "башенные" собрания.
   Переходя к вопросу, откуда взялись хлебниковские прозвища-псевдонимы, следует прежде всего остановиться на одном поэтическом свидетельстве самого Хлебникова, непосредственно относящемся к загадке его имен. Опубликованное Н. И. Харджиевым в 1940 г., оно до сих пор не становилось предметом специального рассмотрения. Речь идет о стихотворении "Охотник скрытых долей...", последнем среди тех поэтических опытов, которые были посланы Вяч. Иванову 31 марта 1908 года; оно находилось непосредственно перед прозаическим обращением к Иванову, где объяснялось, почему именно к мэтру "башни" адресуется тогда ему незнакомый Хлебников. Иными словами, этот текст был в достаточно выделенной, сильной позиции. Тему "Охотника" можно определить как познание онтологического через проникновение в мир живой Природы или одухотворенного Космоса, открытие реальной жизни как чуда и мистерии в некоем визионерском видении. Эта "надреальная" визионерская нота и весь мифопоэтический тон26 отчасти напоминают "магические" стихотворения Сологуба и Вяч. Иванова (что, конечно, не более, чем совпадение: стихи Иванова и Сологуба Хлебников в 1907 году знать не мог). Едва ли не самое существенное, однако, - двукратное указание в начальных строках на нечто скрытое, спрятанное, загадочное. Вот это стихотворение:
  
   Охотник скрытых долей, я в бор бытий вошел.
   Плескались тайно соли, тонул и гаснул дол.
   И навиков скаканье в вместилищах воды.
   И любиков смеянье в грустилищах зари.
   И веток трепетанье и воздуха смеянье
   Там, где проскользнули жарири
   И своим огнистым свистом
   Воздух быви залили.
   Тонул и гаснул дол...
   - И велям вейных волей весь мир - покорный вол.
   (НП, с. 117)
  
   В этом стихотворении можно обнаружить оба имени Хлебникова, которые признаны за ним на "башне" и которые он называл в письме от 30 декабря 1909 г.: "Любик" (4 строка) и "Велимир" (10 строка). И то и другое имя могут быть представлены как анаграммы: Велимир составляется из "иВЕЛям ВЕйных ВоЛЕй Весь МИР - покорный ВоЛ", а имя "Любик" из фамилии поэта: хЛеБнИКов.
   Теперь перед нами встает обычный для исследователей анаграмм вопрос: были ли анаграммы Хлебникова сознательными, сознавал ли наличие анаграмм в "Охотнике" его автор, когда весной 1908 г. отсылал свои сочинения Иванову, или же имена молодого поэта, напротив, были анаграмматически составлены мэтром "башни", который сохранил стихи и письмо Хлебникова в своем архиве и припомнил их, когда автор "ярких и небывалых" стихов в 1909 г. стал его частым посетителем? Не напоминает ли своим методом анаграмматическое составление имени из фамилии - хЛеБнИКов - ЛюБИК - другое, осуществленное в 1906 г.: СОЛоГУБ - СОЛнцеГУБитель? Далее, когда Хлебников в октябре 1908 г. дебютировал в петербургском еженедельнике "Весна", он подписывался именем "Виктор"27; псевдоним "Велимир" он стал употреблять только после первой серьезной встречи с Вяч. Ивановым на "башне". Подтверждает приоритет последнего в этом наречении и достаточно достоверное свидетельство Н. Асеева (оно восходит, по всей вероятности, к встречам с мэтром символизма осенью 1914 г.), что ""Велимиром" - повелителем миров" назвал Хлебникова именно Иванов28". С другой стороны, анаграммы можно найти в сочинениях Хлебникова начиная с того же 1908 г. ("Благословляй или РОСИ Яд, / но ты останешься одна. - / Завет морского дна - / РОССИЯ. - "Снежимочка", 1908 и "Курган Святогора", 1908), а несколько позднее и анаграмматическую игру с именами собственными (КУЗМИн - аМИЗУК, ВЯЧЕСЛАВ - ВсеЧЕлоВЕЧЕСкий Вплетает СтрАх - поэма "Передо мной варился вар..." 1909 г., "Руку, товаРИЩ ВаСиЛИЙ, пожаРИЩ ВеСеЛИЙ" - письмо к В. В. Каменскому 1910 г. - 3, с. 291).
   Представляется, однако, что у нас не хватает материалов для окончательного решения, и, не вдаваясь в трудноразрешимые загадки бессознательного в поэзии, констатируем, что отправленный на "башню" текст Хлебникова был в весьма большой степени ориентирован на поиски в нем криптограмм, и что имена "Велимир" и "Любик" возникли в поле взаимодействия этого текста с ориентированной на загадки и разгадки криптограмм поэтической культурой "башни""
   Теперь настало время перейти к последнему вопросу о символическом смысле имен "Любик" и "Велимир" и о том, как они соотносятся с поэтической картиной мира Хлебникова. Если в написанном в те же годы стихотворении "О достоевскиймо..." Хлебников шел от имени писателя (Достоевского, Пушкина, Тютчева) к картине Космоса, то здесь специфическая картина Космоса определяет смыслы имен. Смысл первого имени в стихотворении ясен: "навики", которые скачут в стихии воды, являются жителями мертвого царства30. Им противопоставлены "любики" - природа этих смеющихся созданий, которые причастны стихиям огня и воздуха, определена как последующими строками, так и позднейшими хлебниковскими трактатами о значении звуков языка.
   В поэтической филологии Хлебникова любовь манифестируется "мягким Л" - "Эль"31, есть как бы производное от "Л". Она является как идеальным принципом строительства социальных отношений, принципом познания32, так и той силой или энергией, с которой одна душа передает другой свое движение и трансформирует одномерный мир одного человека в двумерный мир двух людей33. Из стихотворения "Охотник скрытых долей" следует, что референт хлебниковского имени - Любовь, носителем творческих энергий Любви является сам поэт, ибо идея Любви непосредственно присутствует в одном из его поэтических имен. Такого рода заключение подтверждается и другими текстами Хлебникова34.
   Подобным же образом стихотворение "Охотник скрытых долей" дает ключ к тому смыслу, который сам Хлебников вкладывал в свое второе имя, ставшее впоследствии его признанным псевдонимом. Современный исследователь писал о "загадке хлебниковского псевдонима"35; для такого утверждения есть, кажется, основание. Имя "Велимир" вообще может обладать двумя, казалось бы, противоположными смыслами: "тот, кто велит миру", и "вели мне, мир". С большой долей приблизительности эта антиномичность могла бы быть обозначена цепочкой Поэт - Слово - Мир - Бытие - Воля - Божество; кажется, что именно подобного рода антиномичность присутствовала в некоторых текстах Хлебникова 1908 г. В этом отношении близким к идеям стихотворения "Охотник скрытых долей" оказывается другой текст, созданный в начале 1908 г.:
  
   И я свиреп в свою свирель,
   И мир хотел в свою хотель.
   Мне послушные свивались звезды в плавный кружеток.
   Я свирел в свою свирель, выполняя мира рок36.
  
   У "ранних" символистов 1890-х гг. и "декадентов", равно как и "левых" футуристов, особенно послеоктябрьской эпохи, художник-демиург узурпирует место Бога-творца или как демиург анти-мира аннигилирует данный мир, созданный положительным миротворцем. Совершенно отлична позиция религиозно-мифопоэтического символизма, где семантическая и символическая система искусства интегрируется в систему религии или мифологии37. В приведенном выше стихотворении "Творчество" Вяч. Иванов неслучайно писал о "безвольном произволе" творца-художника, а в теоретических статьях утверждал, что "теургический принцип в художестве есть принцип наименьшей насильственности и наибольшей восприимчивости. Не налагать свою волю на поверхность вещей - есть высший завет художника, но прозревать и благовествовать сокровенную волю сущностей" ("Две стихии в современном символизме", 1908. - 2, с. 538-539). В том же 1908 г. Иванов афористически писал, что "Художник угадывает волю Творца миров" ("Спороды", - 3, с. 115).
   Хлебников поразительным образом оказывается близок к идеям религиозно-философского символизма и особенно его вождя Вяч. Иванова: художник исполняет "рок" (в "И я свирел") или "волю" (в "Охотнике") мира и благодаря этому становится его господином.
   Те же идеи возникают в завершенной в конце 1908 г. статье "Курган Святогора". Религиозный и мифологический текст этого манифеста (или "статьи-проповеди", по определению В. Григорьева - Хл., 1986, с. 704) о Слове и Бытии замечательным образом содержит идеи и словоформы, которые отсылают нас к стихотворениям Хлебникова 1908 г. о Поэте - Мире - Воле - Божестве:
   "Не следует ли предаться непорочной игре в числа бытия своего, чаруя ими себя <...> и прозревая сквозь них великие изначальные числа бытия-прообраза? <...> И не станем ли мы тогда народом божичей, сами зоревея вечностью, а не пользуясь лишь отраженным? Обратимте наши очи к лучам земных воль; если же мы воспользуемся заимствованным светом, то на нашу долю останется навий свет, добрые же лучи достанутся на потребу соседей. Мы не должны быть нищи близостью к божеству <..>" (Хл., 1986, с. 581).
  

3

  
   Признание дарования, признание нового имени, особенно имени с такими вселенскими императивами, связаны с идеей посвящения, инициации. Рассказ о какого-то рода посвящении, прохождении через испытание - тема первой части поэмы "Передо мной варился...". В основе поэмы, как можно думать, лежали записи позднее утраченного хлебниковского дневника встреч с поэтами в 1909 г.38 Поэма представляет собой, по определению Н. Харджиева, "протокольное описание "среды" у Вяч. Иванова" (НП, с. 18). Но в своем "описании" Хлебников играл неоднозначными оценками увиденного, художественно показывая свое очень дифференцированное и порой критическое отношение к вождям различных течений русского символизма - от восхищения до неприятия - и к символистской культуре в ее разных направлениях: к символистскому отношению к слову и к символу, к совмещению в жизни сакрального и бытового, к игре с высоким идеальным образом Вечной Женственности, игре, которая вошла в моду с "Незнакомки" А. Блока39.
   Изобразительный ряд поэмы, некоторые ее остраненно-примитивистские образы в чем-то напоминают искусство живописи левого авангарда 1910-х гг., поэма в целом построена по законам уже сформировавшейся у Хлебникова футуристической поэтики и близка к написанной в ту же пору драме "Маркиза Дэзес". Хлебников изображен в поэме в двух лицах - простеца с российской окраины, чуть ли не завсегдатая "скотного двора" (см. строки 23-24, 28) (которому можно язвительно задать вопрос: "Скажите, вы где изволили вкусить блага наук?"), и изысканно одетого светского "денди". Подобным же образом могут двоиться или, по крайней мере, стремиться к неоднозначности хлебниковские изображения Кузмина и Вяч. Иванова.
   Мифопоэтическому рассказу о своем дебюте на "башне" Хлебников посвятил начальные 36 строк поэмы. Герой поэмы находится в аду и должен оправдать свершенное им в жизни перед неким "божественным поваром" - существом, видимо, демоническим, властелином земли, которую он "трижды обернул... своим крылом". Грозное божество (не мифологизированный ли образ "грозного судии" поэтов-дебютантов на "башне", то есть ее хозяина?) после специального разбирательства увенчивает поэта венцом: "О поэт, поэт <...> // <...> прийми венец!" Эпизод с присуждением высшей награды, которая может ожидать поэта - увенчание его лавровым венком - иронически повторяется в вариантах поэмы: оказывается, что лаврами награждают едва ли не всех пришедших на ивановскую "башню" молодых поэтов:
  
   Здесь Гумилев, Потемкин, Ауслендер, я.
   И каждому из нас с мечтательною улыбкой
   Лавровый венок из лавровы<х> <листьев> муз предлагает насмешливая семья.
   (НП, с. 423)
  
   Герой Хлебникова изображен перед котлом40, который предназначен для жарения быка. Кажется, что подобным быку, обреченному на ритуальное заклание41, как-то иронически ощущает себя поэт, ожидающий суда/посвящения; между прочим, как следует из последней строки стихотворения "Охотник скрытых долей", образ быка в виде своего символического антитезиса - вола - каким-то образом мог входить в семантический ореол имени "Велимир"42:
  
   10 Божественный повар
   Готовился из меня сотворить битки,
   Он за плечо меня взял, и его мышцы были здоровы.
   Готовясь в печь меня швырнуть,
   Сладкоголосого в земные дни поверг в кипящую смолою глубь
  
   Я умолял его вернуть
   К реке Сладим текущей
   Мимо с цветами и птицами кущи,
   Но он ответствовал сурово:
   - О, блудодей словес, что делал ты на трижды обвернутой моим крылом земле?
   Что делал, что знал ты?
   (НП, с. 197)
  
   Последующая часть поэмы - рассказ о том, что следовало на "башне" после выступления Хлебникова. Это "речи" Вячеслава Иванова (строки 37-44) и М. Кузмина (строки 45-50), которые оценивают прочитанное Хлебниковым, и затем описание поэтов, пришедших на "башню", - это в основном те самые поэты, имена которых он перечислил в письмах к родным от 16 и 23 октября 1909 г.
   Первые слова Вяч. Иванова о прочитанном Хлебниковым "Но ведь это - прелесть" несколько двусмысленны: в поэтике "дважды разумной, двоякоумной-двуумной речи" Хлебникова слово "прелесть" могло обладать двумя значениями - как прямым, позитивным43, так и "перевернутым", магически-негативным, архаическим и могущественным - "бесовская прелесть". Затем, однако, следует оценка безусловно положительная: Иванов признает, что видит в услышанном "Челюсть каких-то старых страшных глав // Я заметил в этом глаз..." Но вслед за этим в тексте Хлебникова следует смысловой поворот, по функции чем-то напоминающий прием авангардистского монтажа: оказывается, что Иванов (а тремя строчками ниже Кузмин) восторгается каким-то совсем другим хлебниковским стихотворением - кажется, о женственном духе воздуха:
  
   42 Не правда ли, она прекрасно улеглась
   Красивостью небесных струй,
   Которых ждет воздушный поцелуй?
  
   Кузмин готов к тому, что другие поэты на "башне" поставят под сомнение его одобрение прозвучавшей поэзии Хлебникова, но решительно присоединяется к реплике "прекрасно" Вяч. Иванова:
  
   45 Да. Я тоже нахожу
   . . . . . . . . . .
   47 И, может, глупость, что я скажу,
   Но только мне кажется, что понравилось. Очень.
   Он вдруг покраснел и был, казалось, сильно озабочен.
  
   Общий разговор на минуту касается личности самого Хлебникова, с которым заговаривает В. Брюсов44. Московский поэт допускает обмолвку, вызывающую общий хохот (строки 53-64) и какие-то насмешливые действия Гумилева (строки 65-74). Стихи из второй главы "Новый Ролла" читает Кузмин (строки 74-76)45, на него одобрительно смотрит "ясница с голубыми глазами", в которой угадывается облик Веры Шварсалон.
   Часть хлебниковского описания собрания поэтов на "башне" составляют своеобразные портреты В. Брюсова, Н. Гумилева, А. Н. Толстого (последнего - в дополнительных вариантах - НП, с. 423), Вяч. Иванова, М. Кузмина. Особенно интересны изображения последних двух поэтов.
   Вяч. Иванов нимало не напоминает подобие грозного демона, как в начале поэмы. "Футуристический" портрет Иванова, созданный Хлебниковым, рассказывает и об освобождающем от "человеческого, только человеческого", дионисийском хмеле, который был воплощен в хозяине "башни", о его речи, возвещающей "откровение лозы", то есть религию Диониса, и об амбивалентном совмещении в его облике черт юного духом любителя веселья, забав, игры и розыгрышей и ученого-"олимпийца". Поэтическое искусство Хлебникова предваряет живописные композиции его друга М. Матюшина: изображение человеческой внешности может быть совмещено с пластическим изображением неких идеологем, концепций и пр., которые составляют внутренний сущностный элемент личности, что мы имеем в строках 91-93, где речь идет, как представляется, о ивановских идеях и мироздании, числе, времени и конце времени:
  
   84 Свой взор струит, как снисходительный указ,
   Смотрящий сверху Вячеслав.
   Он любит шалости проказ,
   От мудрой сухости устав.
   С буйством хмеля в глазах
   Освобожденного от уз невольника
   90 Кто-то всечеловеческий вплетает страх
   В немного странную игру природы: треугольник,
   Которого катеты, сроки и длина
   Чудесно связаны с последних дней всего забвением.
   Столовая немного удивлена
   95 Внезапным среди лозы и кудрей откровением.
   И укрощает буйство быстрое речей...
  
   Речи Вяч. Иванова или последующий совместный разговор среди гостей "башни" наводят М. Кузмина на какие-то очень далекие размышления - он
  
   98 ...прилег болванчиком
   На голубом диванчике.
   100 Он в красной рубашке,
   И мысли ползают по его глазам, как по стеклу букашки,
   Он удивлен речей началом,
   И мысли унесены его на одиннадцатую версту,
   Где лен прикреплен мочалом
   105 К шесту.
  
   Затем гостя "в черных воротничках" просят читать стихи (строки 106-111), и тот "с осанкой лорда" декламирует три стихотворения (строки 114-121). Этот гость оказывается вновь Хлебниковым46 - подобный аристократический облик поэта в эпоху "башни" также засвидетельствовал Городецкий, который вспоминал, как "на вечерах у Вячеслава Иванова появился, "как дэнди лондонский одет", еще один поэт - Велимир Хлебников"47.
   Бьет два часа ночи, а гости едва начинают собираться к ужину (строки 130-132). Описание пиршественного круга амбивалентно - оно возвышенно и одновременно иронически снижено: "уселись за стол как полководцы,//Ученики военных училищ, - //У них отсутствуют мечи лишь" (строки 133-135). Наконец, начинается общий разговор "о человеке и вере"48 - перед этим разговором из божницы появляется и после его начала уходит Богородица (строки 138-148).
   Смысл этого эпизода, без сомнения, первостепенен. Разговор о человеке и вере вызывает чувство стыда (строка 141) у Богородицы, и в горе Она покидает собравшихся (строка 146). На первый взгляд может показаться, что здесь - некий суд и осуждение Хлебниковым собрания на "башне". Уж не из-за присутствия ли среди поэтов декадента и "дьяволиста" Брюсова?49 Но вся поэтика хлебниковской пьесы препятствует однозначным оценкам. С точки зрения литературной, в эпизоде сошествия Богородицы с иконы заключается ироническая реминисценция из блоковской пьесы "Незнакомка", где непосредственно перед явлением в гостиную небесной посетительницы Поэт читал стихотворение:
  
   Уже сбегали с плит снега,
   Блестели, обнажаясь, крыши,
   Когда в соборе, в темной нише,
   Ее блеснули жемчуга.
   И от иконы в нежных розах
   Медлительно сошла она...50
  
   У Блока Поэт встретил деву-звезду Марию (связь ее с образом Богородицы более или менее очевидна51) и не узнал ее. Это причина того, почему она, непризнанная, удалилась. У Хлебникова причина ухода Богородицы иная - это сам разговор поэтов на "башне" - хотя, с другой стороны, тот же разговор, кажется, побудил Бе первоначально сойти из божницы...
  
   И вот из божницы сходит Богородица
   И становится тихо за стулом.
   140 И когда заговорили о человеке и вере, - тогда
   Ее божественные веки дрожали прелестию стыда.
   Она скользнула в дверь за Ниссой,
   Она спустилась по лестнице вниз, и
   Она сошла на далекую площадь
   145 И, обняв, осыпала поцелуями в голову лошадь.
   Так изливала Богородица свое горе,
   А над ней опрокинутое сияло звездное море
   (НП, с. 200-201).
  
   Здесь у Хлебникова по сравнению с драмой Блока существенное различие смысла: у Блока дева-звезда Мария, исчезнув, вновь возвращается на небо, где зажигается звезда; у Хлебникова Богородица остается на земле.
   Но ответ на вопрос о смысле и причине ухода Богородицы с собрания поэтов мы находим в одном из вариантов финала поэмы (Хлебников предполагал доработать его - сообщение Н. И. Харджиева в НП, с. 422). Здесь содержится диалог с Богородицей, именно он, кажется, освещал смысл этого ключевого для всей поэмы эпизода:
  
   - Вы Богородица?
   - Да, я Богородица.
   - Садитесь, не хотите ли вина? <...>
   - Извините - моя вина - я не знаю, в чем моя вина. Ах, вы не желаете вина?
   Ну, тоща, может быть, вы хотите чаю? - Я чаю воскресения мертвых
   (НП, с. 422).
  
  &nb

Другие авторы
  • Хаггард Генри Райдер
  • Красов Василий Иванович
  • Чюмина Ольга Николаевна
  • Рачинский Григорий Алексеевич
  • Авилова Лидия Алексеевна
  • Брусилов Николай Петрович
  • Неведомский М.
  • Ключевский Василий Осипович
  • Ермолова Екатерина Петровна
  • Дерунов Савва Яковлевич
  • Другие произведения
  • Адикаевский Василий Васильевич - Стихотворения
  • Добролюбов Николай Александрович - О степени участия народности в развитии русской литературы
  • Сосновский Лев Семёнович - Тяжелые дни Волховстроя
  • Гроссман Леонид Петрович - Салтыков-сказочник
  • Короленко Владимир Галактионович - С двух сторон
  • Веневитинов Дмитрий Владимирович - Веневитинов Д. В.: Биобиблиографическая справка
  • Боборыкин Петр Дмитриевич - Проездом
  • Позняков Николай Иванович - Злое дело
  • Скотт Вальтер - Квентин Дорвард
  • Дурова Надежда Андреевна - Записки "Кавалерист-девицы"
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 421 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа