Главная » Книги

Короленко Владимир Галактионович - О Глебе Ивановиче Успенском, Страница 2

Короленко Владимир Галактионович - О Глебе Ивановиче Успенском


1 2

- Мало, Глеб Иванович,- сказал я.- Ведь далеко.
   - Нет! Десять ровно. Я знаю... Я дам телеграмму, мне вышлют туда-то.
   Мы не спорили, но вместо десяти рублей сунули Глебу Ивановичу в карман столько, сколько, по нашему мнению, должно было бы хватить на обычные путевые расходы.
   На верхней палубе парохода ожидали уже две певицы из вчерашнего хора: осетинка и молодая девушка, почти ребенок, которую регентша, по-видимому, взяла под свое особое покровительство. Обе были одеты скромно и производили очень приятное впечатление. К Глебу Ивановичу они относились с какой-то особенной почтительностью, и радость, сверкнувшую в их глазах, когда он подходил к ним, можно понять, если представить себе обычный тон обращения публики с этими бедными созданиями... Хор был сравнительно приличный, но существование женщины даже в самом "приличном" хоре представляет только тщетные усилия удержаться на наклонной плоскости. Ежегодно ярмарочная хроника отмечает не одну трагедию из этой области, которые мелькают и исчезают на общем фоне ярмарочной жизни. И те самые люди, которые вчера еще проводили вечер с певицами, забывая всякие "условности",- сегодня не решаются подойти к ним днем и на глазах у публики...
   Глеб Иванович поздоровался с ними просто и радушно. То, что составляло их жизнь,- являлось его болью, его страданием, предметом его неугомонной мысли, и это давало какой-то особенный тон их взаимным отношениям. Обычные расспросы равнодушных людей, бередящих и без того болящие раны,- без сомнения, являются для этих бедных девушек новым источником нравственных страданий, и они защищаются от них по-своему: никогда они не говорят своих настоящих имен, друг друга называют вымышленными и каждому любопытному допросчику рассказывают новую свою биографию. Но для Глеба Ивановича это были "настоящие" люди, он уже знал их "настоящую" жизнь и теперь с серьезным сочувствием записывал адрес какой-то сызранской мещанки, у которой находился на воспитании ребенок осетинки. Для них это было как бы свидание с добрым земляком, случайно встреченным в шумном городе...
   Никаких денег они, разумеется, не ждали, и никому бы не пришло в голову предложить их. Мы позвали официанта и, устроившись в уголке, велели принести чайный прибор, так как все приехали сюда без чаю.
   Публика прибывала, прогудел первый свисток.
   К столику, за которым сидела наша небольшая компания, подошла какая-то старушка, маленькая, худая, с колющими бегающими глазами, в черном платье и темном платке, повязанном по-скитски, в роспуск. Она поклонилась нам всем и, называя девушек красавицами-прынцессами, стала просить денег. Она едет к Иоанну Кронштадтскому и просит на дорогу. Голос у нее был ханжески-фальшивый и неприятный. В словах "красавицы" и "прынцессы", которые она адресовала певицам, слышалась скрытая двусмысленность и осуждение.
   Глеб Иванович как-то особенно насторожился и торопливо сунул ей серебряную монету. Она быстро схватила ее и отошла к другой группе, но в это время младшая певица засмеялась: у старухи из-под темной короткой юбки мелькнули желтые туфельки на высоких каблуках. Эти туфли, при костюме черницы-богомолки, производили, действительно, странное впечатление. Вероятно кто-нибудь просто подарил их старухе, но молодая девушка с наивной бестактностью сказала:
   - Господи! Точно у танцовщицы!
   Старушка повернулась, смерила девушек пристальным, колющим взглядом и стала опять приближаться к столу, не спуская с юных грешниц своих строгих маленьких глазок. Девушки сразу притихли, а она не знала, которая из них оскорбила ее своим замечанием. Наконец, она почему-то остановилась на осетинке.
   - Нет, прынцесса моя,- сказала она зловещим голосом,- я не танцовщица, я богомолка. А тебе, миленькая, я скажу судьбу. Денег ты наживешь, ох, много! А прожить-то вот, прожить... и не успеешь...
   Осетинка сразу побледнела. Старушка хотела сказать еще что-то, но в это время Глеб Иванович, до тех пор смотревший на всю сцену со вниманием художника,- понял ее значение и поднялся с места.
   - Вот ведь, какая ты злая старушонка,- сказал он, заступая богомолке дорогу,- денег тебе мало дали? На вот, возьми, возьми... вот! И иди себе... куда тебе надо...
   Он сунул ей бумажку с таким видом, как будто это было орудие казни. Старушонка быстро схватила деньги и скрылась...
   Перед самым отходом парохода к нам подошел какой-то субъект мещанского вида, в картузе и порыжевшем старом суконном пальто. Он вчера приехал в Нижний вместе с Глебом Ивановичем, между ними завязались уже какие-то нам непонятные отношения, и, по-видимому, встреча на этой пристани была не случайна. Мещанин ехал в третьем классе и очень обрадовался, разыскав Успенского в нашем уютном уголке.
   - Вот и отлично,- говорил ему Успенский,- вот и превосходно. Мы с вами, значит, еще потолкуем дорогой. А теперь я вот тут... с знакомыми людьми.
   Незнакомец успокоенный удалился.
   - Превосходный человек,- объяснил мне Глеб Иванович.- Просто замечательный... И какую над ним устроили подлость...
   Последний свисток прервал рассказ об этой подлости, и через несколько минут пароход отошел от пристани, унося от нас Глеба Ивановича. Помню, я тогда заметил какое-то особенное изящество всей его фигуры. Рассеянный, не от мира сего, не думающий о себе,- он как-то всегда, инстинктивно, непроизвольно умел сохранить это прирожденное изящество во всем, что к нему относилось.
   Когда пароход повернулся, я еще раз увидел Успенского, сходившего вниз по лесенке. И мне показалось, что с ним шел человек, над которым "была сделана большая подлость"... На пристани, долго глядя вслед пароходу, стояли мы все, и среди нас две певички с "откоса". Знали ли они, с кем свели знакомство, имели ли представление о том, что этого человека знала и любила вся образованная Россия? Не думаю. Это были простые, необразованные девушки, которых жизненные невзгоды, собственная беззащитность и красота (челюсти у них обеих действительно были, как говорил Глеб Иванович, вполне "аккуратные") кинули на этот путь, покатый и скользкий. Обе они пытались еще удержаться и надеялись, что удержатся на наклонной плоскости. И я уверен, что как бы ни сложилась их дальнейшая судьба,- эта встреча с человеком, у которого были такие глубокие и любящие глаза, такая странная речь, к которому все относились с таким, может быть, не вполне понятным для них уважением и которого они провожали, как своего доброго знакомого в это утро,- осталась в их памяти светлым пятнышком, совершенно "особенным" в обстановке их нерадостной жизни...
  

V

   История этого дня имела некоторое своеобразное продолжение.
   Я знаю, что Глеб Иванович путешествовал много и всегда один; значит, он как-то справлялся со всеми условиями путешествия. Но меня всегда это удивляет, когда я вспоминаю его младенческую непрактичность и его отношение к деньгам, как к безразличному сору...
   Во всяком случае данное путешествие закончилось не совсем обычным образом. Денег ему не хватило. Имел ли на это обстоятельство какое-нибудь влияние человек, над которым была "сделана подлость", или опять встречались другие люди, другие итальянские мальчишки и зловещие старухи, которых нужно было наказывать подачками денег, только уже в Калаче или Царицыне - не помню) случилась катастрофа: нужно было взять билет, а денег не оказалось ни копейки... Глеб Иванович сам рассказывал мне впоследствии об этом эпизоде, при чем его рассказ, юмористический и простодушный вместе, удивлял меня опять смесью детской наивности и тонкой улыбки над ней, совмещавшихся странным образом в одном и том же лице.
   - Да... вот... Так как-то вышло. Смотрю: нет! Окончательно ничего! А тут один поезд уже ушел, пока я сводил свой бюджет... Другой, пожалуй, уйдет.
   - И что же?
   - Да вот видите: свет не без добрых людей... Сторож выручил.
   Оказалось, что, когда бюджет был сведен, Глеб Иванович не нашел сделать ничего лучшего, как поставить свой чемодан к стене, усесться на него и ждать событий или вдохновения. Так он просидел отход одного поезда. Когда народ начал набираться к другому, он все сидел на чемодане, наблюдая вокзальную толпу, чем обратил внимание служащего, стоящего у двери. Его обязанность состояла в том, чтобы открывать и закрывать двери и по пути наблюдать за публикой, чтобы не случалось каких-нибудь неблагополучий. Мало ли всякого народу в толпе! Среди этих наблюдений он не мог, разумеется, не заметить странного изящного господина, в коричневом пальто и серой поярковой шляпе, неподвижно сидевшего на чемодане.
   - Что вы, господин, сидите? Ведь поезд-то опять уйдет,- сказал он.
   - Уйдет,- ответил Глеб Иванович с фаталистической уверенностью.
   - Так что же вы?
   - Ничего, брат, не поделаешь! Денег нет...
   - Украли?.. Так вам бы заявить...
   - Нет... не то чтобы украли... Просто нет... нету, понимаешь... Не хватило.
   - А сколько не хватает-то?
   - Да рублей десять бы нужно... Да, десять рублей (почему-то эта цифра легче всего приходила в голову Глебу Ивановичу).
   - А куда ехать?
   - Еду я в N.
   - А сколько же у вас есть?
   - Да вот видишь: ничего нету... Окончательно, ни копейки, ни одной...
   Сторож смерил его удивленным взглядом и сказал, переходя на ты:
   - Чудак! Как же ты до N доедешь на десять рублей, когда билет стоит пятнадцать? Да, скажем, хоть три рубля на харч, да на извозчика. Прямо говори: тебе нужно восемнадцать серебра.
   - Да, да... именно выходит, что восемнадцать...
   - Ну, вот что я тебе скажу...
   Бывали ли уже такие случаи с этим наблюдательным человеком, много лет изучавшим людскую толпу у своей двери, или опять это нужно приписать особому впечатлению наружности Успенского, только сторож самым деятельным образом вошел в интересы странного незнакомца. Он взял ему билет и дал на руки три рубля. Справедливость требует сказать, что к сумме долга он прибавил два рубля вознаграждения за свои хлопоты и в обеспечение уплаты оставил себе чемодан. Они условились, что Глеб Иванович пошлет ему деньги, в том числе и на пересылку чемодана, а сторож пришлет чемодан багажом на нижегородский вокзал, так как Успенский опять предполагал побывать в Нижнем. Конечно, всего проще было бы прислать чемодан на мое имя, но Глеб Иванович как-то "не догадался".
   Деньги он послал вскоре же из Москвы, где мы с ним встретились, а поездку в Нижний отменил.
   - Ну, Глеб Иванович,- пропал ваш чемодан,- сказал я. - Сторож, разумеется, оставит у себя и восемнадцать рублей, и чемодан.
   - Нет! - с уверенностью сказал Успенский.- Не такой человек... Просто превосходный человек. Наверное уже выслал, и накладная, пожалуй, уже на почте. Получите, пожалуйста!
   И действительно, вернувшись в Нижний, я справился на почте и узнал, что есть заказное письмо на имя Глеба Ивановича из Калача или Царицына, но... мне его не могли выдать без доверенности. На вокзале оказался чемодан, которого опять я не мог получить без квитанции. А Глеб Иванович и по возвращении из своего путешествия все не посылал доверенности. По моей просьбе удержали письмо, и лично, при свидании в Петербурге я получил от Успенского обещание: "Пришлю, непременно! Вот увидите". Только в январе следующего (1888-го) года пришла, наконец, нотариальная доверенность от "домашнего учителя" Успенского. "Сегодня,- писал мне Глеб Иванович 18 января,- послал я вам доверенность на получение моего хоботья, но кажется переврал адрес... Посылаю это письмо на удачу... Хламье мое пусть лежит у вас столько, сколько оно захочет"...
   Однако, когда я опять справился на почте, то оказалось, что письма уже нет, а на вокзале, "неизвестно кому принадлежавший чемодан с бельем, носильным платьем и пальто" - был продан с аукциона.
   На Глеба Ивановича печальная судьба чемодана не произвела ни малейшего впечатления. Несколько раз он вспоминал только, что остался должен нам за билет... "Непременно пришлю",- прибавлял он при этом... От одного человека, говорившего о слабостях Глеба Ивановича, я слышал, между прочим, что он был не всегда аккуратен в уплате долгов... Фактически это, может быть, было верно, как и то, что Успенский пил вино... Но этот упрек показывает только, что говоривший не имел ни малейшего понятия об Успенском. Быть всегда аккуратным в уплате всех этих маленьких долгов для него было так же трудно, как не отдать всего, что у него было, первому встречному. И это так же мало касается оценки этого человека, как и толки об алкоголизме...
   Но что эта черта - пренебрежение к деньгам и нерасчетливость - страшно вредила Успенскому, вынуждая к труду для заработка, - это, к сожалению, верно.
  

VI

   Описанный выше приезд Успенского остался в моей памяти самым светлым воспоминанием, свободным еще от жутких опасений последующих годов. Правда, в нем была уже и тогда эта тревожная печаль, эта неотвязность болящих и грустных мыслей, эта особенная чуткость, которая даже общим понятиям придавала для него силу и боль реальных ощутительных явлений. Но я не знал его иным, и все это казалось почти нормальным состоянием человека, уже в юности плакавшего без видимых причин и содрогавшегося при всяком напоминании о прежней дореформенной среде и прежней жизни... Правда, к чувству умиления, вызываемому этой удивительной человеческой особью, уже порой присоединялось смутное опасение, как бы предчувствие, что такая впечатлительность и такая жизнь не может быть прочной. Но это было именно только смутное предчувствие, делавшее симпатию к нему близко знавших его людей чуткой и опасливой. Но сам он бывал еще оживлен, остроумен, весел, много работал, и наши тревоги смолкали.
   В следующий приезд в Нижний зловещие признаки выступали уже заметнее. Выражение лица было более страдальческое; он жаловался на галлюцинации обоняния и потерю вкуса.
   - Ничего не ощущаю... точно шапку солдатскую жуешь,- по-своему причудливо выражал он это ощущение. Его особенный юмор, которым природа наделила его в таком изобилии и который, быть может, один долго служил противоядием печали, разъедавшей эту чуткую душу, - вспыхивал все реже, а печаль выступала все острее и ощутительнее. Впечатлительность как будто еще обострялась, или сила сопротивления слабела...
   Из этого периода мне вспоминается один небольшой эпизод. Войдя в мой кабинет, он увидел над столом большой литографированный портрет Л. Н. Толстого.
   - Что это значит? - спросил он, указывая глазами на портрет. Это был период, когда великий писатель находился в полемическом фазисе "непротивления", когда из-под его пера появилась сказка об Иване-дураке и другие рассказы той же серии, из-за которых еще не развернулась новая эволюция этого беспокойного и могучего духа.
   Я ответил Глебу Ивановичу - перед чем именно я преклоняюсь в этом человеке. Он долго и задумчиво смотрел своими печальными глазами в суровые черты портрета и потом сказал:
   - Да! Я вот давно собираюсь к нему... Поговорить... о многом...
   И потом, улыбнувшись, прибавил:
   - Боюсь все. Огромный он... А все-таки соберусь, непременно... Вот укреплюсь и поеду поговорить... о многом.
   Сколько мне известно, он так и не собрался. Всю свою жизнь он отдал на служение любви и правде, не теоретизируя об их конечном источнике... Однако, в последний период в его речах и писаниях слова "бог", "нет бога в душе" попадались часто, и мне кажется, что в них было больше, чем простая форма выражения известной мысли. Может быть, уже тогда в взволнованной душе Успенского вставали мысли и образы, которые впоследствии отлились в определенные представления инокини Маргариты, ангелов, бога... И в содрогании чуткой души перед огромностью этих вопросов уже чувствовалась, может быть, надломленность и страдание надвигавшейся болезни...
   Свои статьи этого времени он буквально писал соком уже больных нервов, а не писать не мог. Он все равно переживал их всем своим существом, страдал и мучился своими темами.
   Помню, однажды, войдя к Н. К. Михайловскому, жившему тогда в Пале-рояле, на Пушкинской,- я застал в его номере Глеба Ивановича. Он сидел на кушетке с папиросой в руках. Лицо у него было искаженное внутренней болью, одна бровь поднялась значительно выше, в глазах душевная тревога. Это было время, когда он писал рассказ "Взбрело в башку". Сюжет рассказа разыгрывался у него на глазах в Чудове, и на некоторое время всех нас, своих друзей, он втянул в эту печальную историю, все фазы которой он переживал, как мы переживаем разве опасную болезнь самых близких людей. В этот раз он уговорил меня ехать с ним в Чудово, желая показать этого человека:
   - Может, вы ему что-нибудь скажете... Вы не можете себе представить, что это за человек... Какая душа! Просто замечательная! И как его всего перевернуло... Вот вы увидите сами... вот увидите!
   Человек этот был местный крестьянин, занимавшийся извозом, и, приехав в Чудово, Глеб Иванович тотчас же кинулся к перилам деревянного вокзального перрона, выглядывая своего Герасима (имя я, впрочем, забыл) среди ожидавших на площади извозчиков. Теперь каждый раз, когда я проезжаю мимо Чудова, мне кажется, что я вижу фигуру Глеба Ивановича, перегнувшегося через перила и всматривающегося с выражением такой тревоги и опасения, как будто он ждал вести об опасно заболевшем собственном ребенке.
   Герасима не оказалось, и вместо него нас повез другой извозчик, мужичонка неприятного вида, болтливый, с фальшивыми нотами в голосе. Глеб Иванович спросил у него о Герасиме, и затем, при разглагольствованиях нашего возницы, какие-то тени внутренней боли проходили по его лицу.
   - Вот... вот видите...- сказал он мне, при какой-то особенно резнувшей ухо фразе извозчика... - Никогда Герасим не скажет такого... Ник-когда! Просто удивительно деликатный человек.
   Приехав к своему дому, он отдал извозчику деньги и сказал:
   - Пожалуйста, теперь пришли мне Герасима. Через два часа опять на вокзал...
   - Да что вам, Глеб Иванович, Герасима? - сказал извозчик.- Я сам доставлю.
   - Герасима... Герасима мне... Понимаешь. Мне нужно...
   - Да на что же Герасима, когда я...
   Глеб Иванович, собравшийся уходить, вдруг повернулся, пристально всмотрелся в мужика и, вынув бумажку, сунул ему в руки.
   - Вот... возьми. Тебе непременно денег хочется. Вот, вот... вот тебе, вот! Теперь пришли Герасима, а сам не приходи, пожалуйста... Сделай ты мне одолжение, не приходи...
   На лице его было то же выражение, как в сцене со старухой на пароходе: гнев, презрение к деньгам и к человеку, которому только они и были нужны, и страдание за него и за себя. На этот раз мне показалось еще, что он откупается от этой мучительной для него неискренности. Однако Герасима все-таки не оказалось, и нас на вокзал повез другой извозчик.
   Это настроение непереносности обычных житейских лжи и фальши, неправды и страдания, мимо которых мы, люди с более грубыми нервами, проходим довольно равнодушно, которую прежде Успенскому помогала переносить смягчающая юмористическая складка,- теперь усиливалось быстро из года в год. Прежде он любил приезжать в Москву и иной раз, остановившись в гостинице, кончал здесь статьи для "Русских ведомостей" или "Русской мысли". Со временем, однако, ему становилась невыносима обстановка гостиниц и меблированных комнат.
   - Знаете! - радостно сообщил он мне однажды, при встрече в Москве.- Нашел-таки! Просто превосходно!
   - Что вы нашли, Глеб Иванович?
   - Гостиницу нашел... Такую, в которой можно жить... Просто рай. Номерки новые, еще не подернулись всей этой подлостью... Прислуга веселая, приветливая... должно быть, платят хозяева по-божески. Просто превосходно. Вот приходите, увидите сами...
   Не помню, в этот ли приезд, или в другой, я разыскал-таки Глеба Ивановича в этом хваленом его рае. И первое, что мне бросилось в глаза при входе на лестницу, это было лицо самого Успенского, склонившееся с верхней, площадки. Бровь опять была высоко поднята, на лице опять выражение боли...
   - Что с вами, Глеб Иванович?
   Он еще не ответил, как в коридоре затрещал электрический звонок. Где-то хлопнула дверь. Женщина с усталым лицом понеслась кверху по лестнице. Из какой-то каморки послышался плач ребенка. Все это я помню так ясно, как будто слышал и видел только вчера. Но все это я воспринял через Глеба Ивановича, так как и звонок, и суетливая беготня, и плач ребенка отражались на его исстрадавшемся лице.
   - Вот... вот видите. Не прошло и пяти минут - четвертый раз... Ну, вот еще...
   Новый треск электрического звонка прошел по его лицу новой волной нервной боли...
   - Так и знал! Четырнадцатый номер,- сказал он, указывая на электрический счетчик. - Второй раз... Это он, негодяй, сидит на своей постели... подай ему со стола стакан воды... Вот... вот опять... Господи боже!
   И этот его недавний рай уже был отравлен для него навсегда. Кто из нас замечал эти стороны гостиничной жизни? Кому из нас было бы интересно узнавать, сколько раз звонил четырнадцатый номер и почему хлопает внизу дверь, заглушая крик "собственного ребеночка" гостиничной прислуги. А между тем вся эта прозаическая изнанка жизни непроизвольно раскрывалась перед Успенским, со всем, что в ней было нехорошего и тяжелого,- и мучила его чужой усталостью и чужой болью...
   Помню, что после этого в некоторых из статей Глеба Ивановича фигурировали и полтора миллиметра, и звонки, и четырнадцатый номер, и статистические дроби, и "живые цифры"... И во всем этом уже чувствовалась развязка этой трагической жизни. Юмор постепенно исчезал, как меркнут краски живого пейзажа под надвигающейся грозовою тучей. Помню, что одного из этих рассказов ("Квитанция") я уже не мог дочитать громко до конца: это был сплошной вопль лучшей человеческой, души, вконец истерзанной чужими страданиями и неправдой жизни, в которой она-то менее всех была повинна.
  

VII

   Кажется, в 1893 году Глеб Иванович приехал в последний раз в Нижний-Новгород. На вокзале мы встретили его той же компанией, с которой когда-то он бродил по "откосу", большинство членов которой он уже знал и любил. Но сам Успенский был уже не тот. Не было того оживления, той улыбки, которая так часто сверкала тогда сквозь привычную печаль его глаз. На лице его лежала беспросветная грусть.
   Когда мы переехали через Оку и стали на извозчике подыматься по въезду, я в первый раз увидел, как он закрыл всей ладонью лицо, начиная от лба до подбородка; глаза тоже были закрыты, и под этим прикрытием он шептал что-то тихо и умиленно, как будто говорил с кем-то невидимым и молился...
   Это уже начиналась другая, таинственная жизнь омраченного духа, другое, параллельное существование... Через минуту он очнулся, оглянулся на светлый день, на Оку, на уступы гор, и взгляд его упал на ехавшего впереди, на извозчике, сына.
   - Вы...- сказал он,- и Сашечка... Хорошо...
   Около двух недель прожил он тогда в Нижнем-Новгороде, то у С. Я. Елпатьевского, то у меня... Часто, среди разговора, даже в многочисленном обществе, он вдруг закрывал глаза ладонью исхудавшей тонкой руки и начинал шептать. Мне он говорил несколько раз просто и задушевно о том, что он беседует в эти минуты с "инокиней Маргаритой", чистейшим существом ("женщина - чистейшее существо"), в котором странным образом сливаются несколько лиц, в том числе - боровшиеся и пострадавшие в борьбе. И она говорит ему хорошие речи, иногда горько упрекает его, а иногда ободряет. И что он делается легкий... и скоро полетит... А затем - он совершенно просто переходил к житейским темам и несколько раз, помню, повторил:
   - Смотрите на мужика... Все-таки надо... надо смотреть на мужика...
   После этого он уехал и уже навсегда ушел от нас - внешним образом в Колмово, внутренним - в свои видения.
   Все, что могла сделать наука, согретая личной привязанностью и любовью,- все, кажется, было сделано. Но... мне иногда приходит в голову, что, живи мы в другое время, все это, может быть, и сложилось бы по-иному. Может быть, гораздо хуже и жесточе, а может быть, и лучше... Несомненно, что в этом исстрадавшемся чужими страданиями подвижнике литературы в последний период жизни проснулся обычный тип подвижника, знакомый нашей русской, порою жестокой, порою умиляющей родной старине. И, может быть, в другие времена его бы оставили на свободе, и он бродил бы по деревням, или жил бы в какой-нибудь обители, и говорил бы людям о своей инокине Маргарите, которая учит побеждать в человеке зверя и помогает святому Глебу бороться с животным Иванычем, и раскрывает светлое небо... И его слушали бы темные люди и ловили бы в темных речах мерцание небесной правды...
   Впрочем, - едва ли это было бы лучше. Всю жизнь - он стремился к одной только правде, хотя бы и болящей, но истинной...
  
   1902
  

ПРИМЕЧАНИЯ

  
   В настоящий том включены избранные литературно-критические статьи, воспоминания и публицистические произведения В. Г. Короленко.
   Как критик и историк, литературы В. Г. Короленко начал выступать в середине 90-х годов прошлого века, однако вопросы эстетики, истории литературы и критики привлекали внимание писателя с начала его творческой деятельности. Об этом говорят его многочисленные письма к писателям и начинающим литераторам, а также дневниковые записи. Большое общественное и историко-литературное значение представляют высказывания Короленко о творчестве молодого Горького, Серафимовича и целого ряда писателей из народа (С. Подъячев, С. Дрожжин и др.).
   В основе литературно-критических взглядов Короленко лежат традиции русской революционно-демократической критики прошлого века. В своих статьях и рецензиях Короленко выступал непримиримым врагом литературной реакции. Литературно-критические статьи Короленко были направлены против декадентских и упадочнических литературных теорий. Он воссоздавал в своих статьях образы Гоголя, Белинского, Чернышевского, Салтыкова-Щедрина, выступал поборником принципов критического реализма. По своим эстетическим воззрениям Короленко принадлежал к тому демократическому лагерю в литературе, который с начала нынешнего века возглавлялся А. М. Горьким. При всем том литературно-критическая деятельность Короленко не свободна от известного субъективизма, недооценки философской самостоятельности гигантов революционно-демократической мысли, не лишена отдельных исторических и литературных неточностей.
   Мемуарные статьи Короленко дополняют его критические выступления. Короленко был лично знаком с крупнейшими писателями его времени - Н. Г. Чернышевским, Л. Н. Толстым, А. П. Чеховым, А. М. Горьким, Г. И. Успенским и др. Отличный мастер мемуарного жанра, Короленко оставил яркие портреты своих современников-писателей, имеющие не только историко-литературное, но и художественное значение.
   Из громадного публицистического наследия писателя в настоящий том входит лишь небольшая часть его очерков. Исполненные страстного протеста против политического произвола, очерки являлись действенной формой борьбы с самодержавием и реакцией. "Правда" писала в 1913 году: "Короленко не может пройти мимо целого ряда гнетущих явлений русской жизни, порожденных господством реакции, он тоже "не может молчать" и возвышает свой протестующий голос" ("Дооктябрьская "Правда" об искусстве и литературе", 1937).
   Рисуя ужасы беззаконий царской полиции, разоблачая темные силы реакции, Короленко твердо верил в торжество правды, в силы народа. "Короленко счастливо сочетал в себе, - писала "Правда" в той же статье "Писатель-гражданин",- дар недюжинного художника с талантом и темпераментом публициста и общественного деятеля. Свое бодрое настроение, свою большую веру в лучшее будущее Короленко от юношеских лет пронес через мрачную эпоху 80-х [годов], эпоху всеобщего уныния и безверия, и через мертвую полосу реакции, и в свои 60 лет является все тем же неутомимым протестантом..."

О ГЛЕБЕ ИВАНОВИЧЕ УСПЕНСКОМ

   Впервые напечатано в пятой книге журнала "Русское богатство" за 1902 год. Статья появилась как отклик на смерть Г. И. Успенского.
   В. Г. Короленко познакомился с Г. И. Успенским в марте 1887 года. В дневнике Короленко 9 марта этого года отмечено: "Познакомился в Петербурге с Гл[ебом] Ив[ановичем]. Впечатление от личности замечательно хорошее". Переписка между писателями началась несколько раньше их личного знакомства.
   По неоднократному признанию Короленко, Г. И. Успенский сыграл значительную роль в его литературной судьбе. Под влиянием творчества Успенского Короленко написал один из своих первых очерков - "Ненастоящий город". В "Истории моего современника" Короленко вспоминает, что в 1880 году "...написал очерк "Ненастоящий город", в котором, сильно подражая Успенскому, описывал Глазов". Рассказ "Чудная", написанный Короленко в Вышневолоцкой пересыльной тюрьме, был передан через Н. Ф. Анненского Г. И. Успенскому, который пытался напечатать его, но этому воспрепятствовала цензура. Успенский сумел лишь передать автору одобрительный отзыв. В 1888 году, вспоминая этот эпизод, Короленко писал Успенскому: "Я никогда Вам не говорил о том, как я Вас люблю, потому что говорить об этом трудно; а написать все-таки легче. Когда-то, еще в Якутской области, я тоже, еще не зная Вас лично,- получил от Вас (хотя и не непосредственно) несколько слов, которые меня ободрили. Это был Ваш отзыв о моем рассказике "Чудная", который как-то попал Вам в руки. Я тогда как раз решил, что из моих попыток ничего не выйдет, и хотя писал по временам, повинуясь внутреннему побуждению, но сам не придавал своей работе значения и смотрел на нее, как на дилетантские шалости. В это время, через третьи руки мне пишут, что Гл. Ив. Успенский читал где-то в кружке мою "Чудную" и просит передать автору, чтобы он продолжал. Я по нескольку раз снимал с полки в своей юрте это письмо и перечитывал эти строки, и мое воображение оживлялось. Когда я задумал и писал "Сон Макара", то Ваш хороший отзыв все мелькал у меня в уме".
   После смерти Успенского Короленко задумал издание сборника в его память, хотел написать биографию умершего писателя, собирал материалы, но недостаток данных помешал исполнить этот замысел. К осуществлению этих планов относятся и настоящие воспоминания, в которых ярко и выпукло нарисована фигура Г. И. Успенского.
  
   ..."когда не требует поэта к священной жертве Аполлон" - у А. С. Пушкина в стихотворении "Поэт": "...Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон".
  
   "Власть земли" - цикл очерков Г. Успенского, впервые напечатан в журнале "Отечественные записки" (1882, NoNo 1, 2, 4).
  
   ...я получил от него... несколько слов привета и одобрения по поводу моих первых литературных опытов - здесь имеется в виду одобрительный отзыв Г. И. Успенского на рассказ "Чудная".
  
   "Будка" - первое произведение Г. И. Успенского, напечатанное в журнале "Отечественные записки" (1868, No 4). "Разорение" - под этим заголовком были напечатаны три повести Г. И. Успенского, написанные в 1868, 1869 и 1871 годах.
  
   "Преступление и наказание" - роман Ф. М. Достоевского, напечатанный в 1866 году.
  
   Ломброзо Чезаре (1836-1909)- итальянский буржуазный антрополог и криминалист, основатель антропологической школы уголовного права, рассматривающей преступление не как явление социального порядка, а как биологическое явление, утверждая, что преступления совершаются теми или иными людьми лишь в силу свойственных им анатомических, физиологических и психологических особенностей.
  
   Немезида - в греческой мифологии богиня возмездия.
  
   ...и "живые цифры" - речь идет о цикле очерков Г. И. Успенского "Живые цифры", опубликованном в журнале "Северный Вестник" за 1888 год. В этот цикл входили: "Четверть" лошади", "Квитанция", "Дополнение к рассказу "Квитанция" и "Ноль-целых!".
  

Категория: Книги | Добавил: Ash (30.11.2012)
Просмотров: 214 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа