Главная » Книги

Плеханов Георгий Валентинович - Н. Г. Чернышевский, Страница 3

Плеханов Георгий Валентинович - Н. Г. Чернышевский


1 2 3

ституционный порядок утвердился сам собою. Они не только не прибегли к решительным действиям, - за это нельзя было бы их винить, так как при тогдашнем соотношении общественных сил такие действия, наверно, привели бы их к поражению, - но в принципе осуждали всякую мысль о таких действиях. А это значит, что они препятствовали такой перемене в соотношении общественных сил, которая позволила бы им прибегнуть к решительным действиям даже и в будущем. И этим ясно обнаруживается их политическая несостоятельность.
   Замечательно, что именно в то время, когда Чернышевский осмеивал прусских либералов в "Современнике", Лассаль громил их в своих речах. И еще более замечательно, что германский агитатор, иногда теми же словами, что и Чернышевский, указывал на соотношение общественных сил, как на истинную основу политического строя каждого данного государства.
   Отмечая это замечательное сходство, мы считаем, однако, нужным сказать и то, что взгляд Лассаля на "Сущность конституции" далеко не во всем совпадает со взглядом Чернышевского. Когда Лассаль определял понятие: "общественная сила", он не довольствовался ссылкой на взгляды людей. Он анализировал те общественные причины, которыми определяется развитие этих взглядов, и в конце концов приходил к общественной экономике. Не то у Чернышевского. На вопрос: "что такое сила?" он отвечал, что в теории сила дается логикою, а на практике она зависит от того, на чьей стороне большинство, которое живет рутиной и мысли которого представляют совсем не логическую связь взаимно противоречивых принципов. Вот почему в конституционных государствах власть принадлежит так называемым умеренным людям, т. е. людям непоследовательного образа мыслей. Стало быть, анализ Чернышевского останавливается на образе мыслей людей, не углубляясь в те общественные причины, которыми он определяется. Чернышевский и тут не идет далее идеалистического принципа: "мнение правит миром", между тем как Лассаль доходит до исторического материализма.
   Когда Чернышевский еще верил в то, что правительство может последовать его указаниям, его публицистические статьи имели совершенно другой характер. Тогда ему нужно было разъяснять не общие принципы, а известные практические возможности. И он внимательно, почти педантично, рассматривал эти возможности. Так было, например, когда он обсуждал крестьянский вопрос и когда он взвешивал возможные на практике условия выкупа наделов. Тут он сразу предлагал иногда по нескольку до мелочей разработанных планов выкупав. Относящиеся сюда статьи его очень важны для характеристики приемов его мысли, напоминающих в этом случае приемы мысли Р. Оуэна, который тоже любил до мелочей разрабатывать свои практические планы.
   Раз заговорив об относящихся к крестьянскому вопросу статьях Чернышевского, мы находим полезным напомнить читателю о знаменитых статьях в защиту общины. Самой замечательной из этих статей является блестящая статья "Критика философских предупреждений против общинного землевладения". Обыкновенно она принимается как безусловная защита нашей крестьянской общины. Но это ошибка. В этой статье надо различать два элемента: во-первых, теоретические принципы, говорящие, по мнению Чернышевского, в пользу общественной собственности на все средства производства (а не на одну только землю); во-вторых, соображения, относящиеся к вероятной судьбе поземельной общины в России. Что касается общих принципов, то Чернышевский с большим жаром и с непоколебимым убеждением защищает их, опираясь на Гегеля, утверждавшего, что третья и конечная фаза развития походит на первую его фазу: первой фазой развития собственности был коммунизм диких народов; поэтому надо думать, что последней его фазой будет коммунизм, опирающийся на все приобретения цивилизации. Что же касается соображений о вероятной судьбе общины в России, то Чернышевский говорит о ней совершенно другим тоном, и уже в начале его статьи мы встречаем горькие, полные разочарования строки.
   Это странное на первый взгляд обстоятельство объясняется не силой доводов, выставленных его противниками, а причинами совершенно другого свойства.
   "Предположим, - говорит Чернышевский, обращаясь к своему любимому способу объяснения посредством "парабол", - предположим, что я был заинтересован принятием средств для сохранения провизии, из запаса которой составляется вам обед. Само собой разумеется, что если я это делал собственно из расположения к вам, то моя ревность основывалась на предположении, что провизия принадлежит вам и что приготовляемый из нее обед здоров и выгоден для вас. Представьте же себе мои чувства, когда я узнаю, что провизия вовсе не принадлежит вам и что за каждый обед, приготовленный из нее, берутся с вас деньги, которых не только не стоит самый обед, но которых вы вообще не можете платить без крайнего стеснения. Какие мысли приходят мне в голову при этих столь странных открытиях?.. Как я был глуп, что хлопотал о деле, для которого не обеспечены условия! Кто, кроме глупца, может хлопотать о сохранении собственности в известных руках, не удостоверившись прежде, что собственность достанется в эти руки и достанется на выгодных условиях?.. Лучше пропадай все дело, которое приносит вам только разорение! Досада за вас, стыд за свою глупость - вот мои чувства".
   В этих горьких словах сказывается ясное сознание Чернышевским того, что его надежда на благоразумие правительства в деле решения крестьянского вопроса была совершенно не основательна. Земля доставалась крестьянам на таких тяжелых для них условиях, которые делали ее не источником их благосостояния, а, наоборот, новой тяготой для них. Поэтому Чернышевский считал бесполезным спорить о том, каковы будут у нас формы крестьянского землевладения. Более того. Он даже стал находить, что лучше было бы, если бы крестьян освободили совсем без земли. Это видно также из первой части романа "Пролог" ("Пролог пролога"; разговоры Волгина с Нивельзиным и Соколовским) {Мы обращаем на это обстоятельство внимание тех историков нашей публицистики, которые хотели бы сделать из Чернышевского родоначальника народников.}.
   Чернышевский говорил о себе, что не принадлежит к числу людей, готовых жертвовать нынешними интересами народа ради будущих его интересов. И он говорил правду. Если он защищал общинное владение землею, то это происходило оттого, что оно уже в настоящее время было, по его мнению, выгодно крестьянам при наличности известных практических предпосылок, указанных выше его собственными словами. Но это не мешало ему смотреть на общину и с другой стороны, а именно - видеть в ней такую форму экономического быта, которая облегчит распространение между крестьянами социалистических идей.
   "Введение лучшего порядка дел чрезвычайно затрудняется в Западной Европе безграничным расширением прав отдельной личности... Не легко отказываться хотя бы от незначительной части того, чем привык уже пользоваться, а на Западе отдельная личность привыкла уже к безграничной полноте частных прав. Пользе и необходимости взаимных уступок может научить только горький опыт и продолжительное размышление. На Западе лучший порядок экономических отношений соединен с пожертвованиями, и потому его учреждение очень затруднено. Он противен привычкам английского и французского поселянина" (Соч., III, 183).
   Взгляд на общину, как на учреждение, приучающее к ассоциации, привел Чернышевского в начале его деятельности к некоторому сближению со славянофилами. Сочувственное отношение славянофилов к общине ставило их во мнении Чернышевского "выше многих и самых серьезных западников". Так было тогда, когда он еще надеялся, что община может быть поставлена в условия, благоприятные для ее развития. Когда он потерял эту надежду, тогда его взгляд на русскую поземельную общину сделался гораздо более скептическим. Тогда же изменилось и его отношение к славянофилам, против которых он стал выступать с большой резкостью, как это было, например, в статье "Народная бестолковость", напечатанной в X кн. "Современника" за 1861 г., или в статье "О причинах падения Рима (подражание Монтескье)" ("Современник", 1861 г., кн. V). В этой статье, - в которой есть несомненные полемические выпады против Герцена с его полуславянофильским взглядом на будущее крестьянской России, - он говорит, что хотя община могла бы принести известную долю пользы в дальнейшем развитии нашей страны, однако смешно гордиться ею перед Западом, потому что она все-таки есть признак нашей экономической отсталости.
   Чем больше разочаровывался Чернышевский в возможности непосредственного влияния на экономические отношения современной ему России, тем более литературная деятельность его направлялась на пропаганду общих принципов социализма. Мы уже говорили, что его мысль оставалась в пределах того, что называется утопическим социализмом. Теперь пора подробнее остановиться на этом.
  

IX

  
   Эпитет утопический отнюдь не имеет под нашим пером смысла порицания. Он просто обозначает у нас ту точку зрения, с которой социализм смотрел на общественную жизнь в первой фазе своего развития. Эта его точка зрения стала неудовлетворительной с тех пор, как он перешел, благодаря Марксу и Энгельсу, на точку зрения науки. Но в свое время утопический социализм оказал огромные услуги делу развития общественной мысли, и в числе его представителей мы встречаем поистине гениальных людей, например, Сен-Симона, Фурье и Р. Оуэна. Утопический социализм был идеалистичен, между тем как в основе научного социализма лежит материалистический взгляд на общественную жизнь. Социалисты - утописты были, подобно французским просветителями XVIII века, убеждены, что "мнение правит миром"; научный социализм подверг своему исследованию те общественные экономические причины, от которых зависит развитие "мнения". Ручательство за осуществление своего идеала социалисты - утописты видели в отвлеченной правильности и красоте этого идеала; научный социализм ищет такого ручательства в экономической необходимости.
   Общественно-исторические взгляды Чернышевского достаточно известны читателю для того, чтобы он без труда понял, почему мы называем социализм нашего автора утопическим. Во всех своих социалистических рассуждениях Чернышевский всегда стоял на точке зрения исторического идеализма. Если он был твердо убежден в будущем торжестве социализма, то единственно потому, что, по его мнению, отсталая масса населения должна была рано или поздно нагнать "действующую армию" человечества, т. е. интеллигенцию, додумавшуюся до социалистического идеала. В деле осуществления этого идеала главная роль опять принадлежала интеллигенции. Чернышевский очень мало рассчитывал на самодеятельность пролетариата, который, впрочем, сливался в его представлении о нем с общей массой "простолюдинов".
   Правда, Чернышевский относился довольно отрицательно к некоторым представителям утопического социализма, например, к сенсимонистам (см. статью "Процесс Менильмонтанского семейства". "Современник", 1860 г., кн. V). Но в его критике сенсимонизма яснее, чем где-либо, обнаруживается идеалистический характер его собственных социалистических взглядов. Сенсимонисты были, по его мнению, фантазерами, даже и не подозревавшими, что экономический расчет является главным двигателем в истории. Нам уже известно, как тесно связано было это представление о роли экономического расчета с историческим идеализмом нашего великого просветителя.
   Чем абстрактнее была социалистическая точка зрения Чернышевского, тем легче ему было отвлекаться от индивидуальных особенностей каждой данной социалистической системы и защищать только то, что составляло общее содержание всех этих систем. И тем естественнее было для него с одинаковым сочувствием относиться к практическим планам различных социалистических писателей. Так, в статье "Капитал и труд" он изложил план Луи Блана. Главной особенностью этого плана явилось в изложении Чернышевского то обстоятельство, что его осуществление не стеснило бы ничьей свободы: "кто чем хочет тот тем и занимается" (Соч., т. VI, 47); "живи где хочешь, живи как хочешь, только предлагаются тебе средства жить удобно и дешево и, кроме обыкновенной платы, получать дивиденд. Если и это стеснительно, никто не запрещает отказываться от дивиденда" (Там же, 49). А в другом месте он поясняет, отчего ему "вздумалось взять в пример Луи Блана" Он говорит: "Мы хотели только сказать, что по особенному историческому случаю его мысли приобрели историческую важность, которой иначе бы и не имели, потому, что оригинального в них мало" (Соч., VII, 64).
   В статье "Капитал и труд" он называет план Луи Блана "собственным" планом.
   В другом случае он, как видим, мог бы применить то к плану какого-нибудь другого социалиста. Ему, как уже сказано, было важно не то, что составляет особенность того или другого из этих планов, а то, что принадлежало им всем: отрицательное отношение к существующему экономическому порядку и убеждение в том, что возможен экономический строй, основанный на товарищеском труде работников. Конечно, по характеру своего ума, в котором преобладала рассудочность, он склонен был более сочувствовать тем из великих основателей социалистических школ, которые меньше поддавались увлечениям фантазии. Так, например, Р. Оуэн был, несомненно, ближе к нему, нежели Фурье; однако у Фурье он тоже заимствовал очень много.
   При своем трезвом уме и при своем всегдашнем стремлении к практической деятельности Чернышевский не мог принадлежать к числу тех утопистов, которые требуют, чтобы человечество приняло целиком их построения, и пренебрегают всеми частными реформами. Таковы анархисты. Чернышевский не походил на них. "Во имя высших идеалов отвергать какое-нибудь, хотя бы и не вполне совершенное, улучшение действительности,- говорит он,- значит слишком уже идеализировать и потешаться бесплодными теориями". Он утверждал, что у людей, склонных к таким "потехам", дело кончается большею частью тем, что после напряженных усилий подняться до своего идеала они опускаются так, что уже вовсе не имеют перед собой никакого идеала".
   При всем том остается неоспоримым, что программа желательных для Чернышевского частных реформ отличается довольно большой неопределенностью. В общем можно, однако, сказать, что так как идеалом Чернышевского был товарищеский труд производителей, то он всегда был готов поддерживать все, в чем видел хотя бы намек на принцип ассоциации. Известно, что устройством ассоциации занимается и Вера Павловна в романе "Что делать?". Первый муж ее, Лопухов, горячо хвалит ее за это: "Мы все говорим и ничего не делаем. А ты позже нас всех стала думать об этом и раньше всех решилась приняться за дело". Очевидно, что устройство ассоциации и было тем практическим делом, о котором "говорили" и "думали" в кружке Лопухова и его друзей.
   Проповедь ассоциации велась тогда одновременно в России и Германии. "Гласный ответ" Лассаля - послуживший началом его агитации - появился в 1863 г., когда Чернышевский писал свой роман "Что делать?". Но у Лассаля план устройства ассоциации предполагает политическую самодеятельность рабочего класса: завоевание им всеобщего избирательного права. У Чернышевского о политической самодеятельности пролетариата нет и речи. Почин дела и главное его ведение принадлежит интеллигенции - этой уже так хорошо знакомой нам "действующей армии" человечества. Эта существенная разница объясняется, конечно, тем, что в социально-политическом отношении Россия была отсталой страной даже сравнительно с тогдашней Германией.
   Выше было уже замечено нами, что Чернышевский отстаивал общинное землевладение, между прочим, и с точки зрения большей легкости устройства в России ассоциаций.
   Насколько нам известно, сам Чернышевский никогда не приступал к устройству таких ассоциаций. Но зато тем энергичнее он вел литературную пропаганду принципов, которые должны были лечь в основу товарищеского труда производителей. Блестящий полемист, он горячо отстаивал эти принципы в спорах с "экономистами отсталой школы". Об экономистах этой школы он говорил, что каждый из них "скорее согласится пойти в негры и всех своих соотечественников тоже отдать в негры", нежели сказать, что в том или другом социалистическом плане нет ничего слишком дурного или неудобоисполнимого. С своей стороны, Чернышевский хотел показать, что принципы, общие всем социалистическим системам, и хороши, и удобоисполнимы. С этой целью была написана им статья "Капитал и труд". И с этой же целью он переводил и комментировал "Основания политической экономии" Дж. Ст. Милля.
   В предисловии к своему переводу этого сочинения он писал: "Книга Милля признается всеми экономистами за лучшее, самое верное и глубокомысленное изложение теории, основанной Адамом Смитом. Переводя это произведение, мы хотим дать читателю доказательство, что большая часть понятий, против которых мы спорим, вовсе не принадлежит к строгой науке, а должна считаться только искажением ее. сочиненным нынешними французскими так называемыми экономистами по внушению трусости" (Соч., т. VII, стр. 1).
   Имея в виду эту специальную цель, Чернышевский не раз утверждал в своих знаменитых примечаниях к сочинению Милля, что он только "повторяет слова" английского экономиста и если в чем-либо расходится с ним, то лишь в выводах, вытекающих из основных положений экономической теории, а не в том, что касается самих этих положений. Это могло быть удобным ввиду специальной - преимущественно публицистической - цели нашего автора; но это оказалось невыгодным для экономической теории. Чернышевский очень ошибся, приняв Дж. Ст. Милля за верного ученика Смита и Рикардо. Милль испытал на себе влияние вульгарных английских экономистов и никак не мог разобраться в основных понятиях политической экономии. Его книга была большим шагом назад в сравнении с "Основаниями политической экономии" Рикардо. Чернышевский лучше сделал бы, если бы перевел и комментировал это последнее сочинение. А еще лучше было бы, пожалуй, перевести и снабдить примечаниями книгу Уильяма Томпсона "An inquiry, into the principles of the distribution of Wealth", присоединив к ней "Лекцию о человеческом счастьи" ("Lecture on human happiness") Джона Грэя. Эти авторы были наиболее выдающимися между теми английскими социалистами двадцатых годов, которые, стоя на почве экономической теории Рикардо, делали из этой теории "эгалитарные", как выразился о них Маркс, выводы. Едва ли можно сомневаться в том, что знакомство с английскими экономистами этой школы было бы полезнее для русских читателей и даже привело бы к устранению многих из неясностей, свойственных экономическим взглядам нашего автора.
   Не имея никакой возможности вдаваться здесь в подробное изложение и критику этих взглядов {Это сделано нами во второй части указанной выше книги нашей о Чернышевском.}, мы заметим, что наш автор оставался утопистом и в своих экономических рассуждениях. Различные исторические формы экономического быта рассматривались им, как и всеми социалистами утопического периода, не с точки зрения собственной логики их развития, а с отвлеченной точки зрения их соответствия или несоответствия социалистическому идеалу. Происхождение всех этих форм - очень неудовлетворительных, разумеется, с точки зрения идеала - относилось им на счет разного рода исторических случайностей и главным образом на счет завоевания. Так как он считал их несогласными с "требованиями экономической науки", то он не придавал большой цены их внимательному изучению. Исторический метод в экономической науке, знакомый ему лишь по трудам В. Рошера и других таких же окаменелостей, казался ему плодом теоретической реакции против освободительных стремлений пролетариата. Чернышевский противопоставлял ему свой собственный метод, носивший у него название гипотетического. "Гипотетический метод" состоит в том, что при исследовании того пли иного экономического явления берется такое "гипотетическое" общество, в котором это явление выступает с наибольшей выпуклостью. Задача исследователя, бесспорно, упрощается, а следовательно, и облегчается таким приемом. Но упрощение задачи необходимо вносит в нее элемент ошибки, так как явление изучается не при тех условиях, в которых око существует на самом деле, а при тех, в которые ставит его "гипотеза" исследователя. Этот элемент ошибки вообще дает себя чувствовать в работах Чернышевского по теоретической экономии. Но едва ли не с наибольшей силой сказался он в его знаменитом и по-своему чрезвычайно остроумном разборе "Мальтусовой теоремы".
   Главная задача исследователя и здесь заключалась для Чернышевского не в изучении того, что было и что есть, а в указании того, что должно быть, при чем то, что должно быть, выводилось им не из того, что было и что есть, а из того, что подсказывалось отвлеченными требованиями идеала. В заключительных строках своих "Очерков политической экономии" он сожалеет о том, что в очерки эти не вошла та часть, которая кажется ему самой важной, т. е. изложение главных отличительных черт будущего общественного устройства. Этим достаточно характеризуется его общая точка зрения в политической экономии.
   Чернышевский считал главной заслугой Гегеля то, что он, следуя своему диалектическому методу, чуждался абстракций. "Все зависит от обстоятельства времени и места", - говорил по этому поводу наш автор. Надо признать, что его "гипотетический" метод слишком часто заставлял его забывать это золотое правило и довольствоваться абстракциями.
   Но, при всех своих неоспоримых недостатках, экономические исследования нашего автора имели огромное значение в истории нашей общественной мысли. Они обратили на "социальный вопрос" внимание нашей, преимущественно разночинной, интеллигенции и приучили ее рассматривать этот вопрос с точки зрения интересов народа. Уже одно это должно быть признано огромной заслугой. Но это далеко не главная заслуга Чернышевского.
   Главная заслуга его заключается в том, что его теоретическая мысль работала в том самом направлении, в каком совершалась главная работа передовой общественной мысли Запада. Правда, общая отсталость России и неблагоприятно осложнившиеся условия его собственной жизни привели к тому, что его мысль отставала в своем движении от передовой западноевропейской мысли. Он явился у нас проповедником философии Фейербаха в то время, когда на Западе логическое развитие этой философии уже привело к появлению научного миросозерцания Маркса и Энгельса. Но до тех пор, пока это миросозерцание оставалось неизвестным в России, взгляды Чернышевского являлись самым важным приобретением русской философской и общественной мысли. И поскольку эта мысль отказывалась от этого своего приобретения, как она сделала это в лице П. Лаврова и его последователей, постольку она шла назад в своем развитии. В настоящее время взгляды Чернышевского должны считаться "превзойденной ступенью". Но его нельзя было "превзойти" иначе, как развивая дальше основные положения его собственного миросозерцания. Плодотворная критика Чернышевского возможна лишь с точки зрения Маркса, прошедшего ту же самую школу, в которой с огромным успехом учился автор примечаний к Миллю, - школу Гегеля и Фейербаха.
  

Другие авторы
  • Тарловский Марк Ариевич
  • Галина Глафира Адольфовна
  • Большаков Константин Аристархович
  • Сидоров Юрий Ананьевич
  • Флеров Сергей Васильевич
  • Кудряшов Петр Михайлович
  • Минаев Дмитрий Дмитриевич
  • Данилевский Григорий Петрович
  • Дрожжин Спиридон Дмитриевич
  • Мошин Алексей Николаевич
  • Другие произведения
  • Страхов Николай Николаевич - Отчет о четвертом присуждении наград графа Уварова. Спб. 1860
  • Чехов Александр Павлович - Переписка А. П. Чехова и Ал. П. Чехова
  • Яковлев Александр Степанович - Руал Амундсен
  • По Эдгар Аллан - Месмерическое откровение
  • Зиновьева-Аннибал Лидия Дмитриевна - Волки
  • Амфитеатров Александр Валентинович - Захарьин
  • Брюсов Валерий Яковлевич - Смена культур
  • Кони Анатолий Федорович - Представление Александру Iii
  • Кедрин Дмитрий Борисович - Уральский литейщик
  • Гайдар Аркадий Петрович - Сережка Чубатов
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 273 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа