Главная » Книги

Плеханов Георгий Валентинович - Новое направление в области политической экономии

Плеханов Георгий Валентинович - Новое направление в области политической экономии


1 2 3


Г. В. ПЛЕХАНОВ

СОЧИНЕНИЯ

ТОМ I

ПРЕДИСЛОВИЕ

Д. РЯЗАНОВА

ИЗДАНИЕ 3-ье

(21-35 тыс.)

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

МОСКВА

  

Новое направление в области политической экономии

("Отечественные Записки", ноябрь, 1881 г.)

D-r. Meyer - Die neuere National-Oekonomie in ihren Hauptrichtungen. Ed. de Laveley - Le socialisme contemporain.

  
   Всякий, кто следит за современной литературой в области экономической науки, не мог оставить незамеченным то явление, что наряду с "ортодоксальными" учениями, как они вышли некогда из-под пера экономистов-классиков, - учениями, дополненными и исправленными "учеными" вроде Бастиа, - вырастает новое направление, отрекающееся одновременно от Рикардо и от Бастиа и грозящее, по-видимому, не оставить камня на камне в здании "манчестерства". Это новое направление в экономической науке приобретает все большее количество последователей и уже в настоящее время занимает довольно крепкую позицию в литературе и в университетах передовых европейских народов. Значительная часть немецких университетских кафедр занята так называемыми катедер-социалистами, взгляды которых встречают сочувствие и поддержку в целой фаланге итальянских, датских и даже английских ученых.
   Только в странах французского языка новаторские стремления катедер-социали-стов встретили равнодушный и даже враждебный прием. Но и здесь ученая ересь начинает оказывать свое влияние. И здесь, рядом с сочинениями, вроде книги Молинари "L'évolution économique du XIX siècle"; рядом с уверениями в том, что "естественные законы" народного хозяйства продолжают как нельзя лучше содействовать развитию общего богатства и благосостояния; рядом с традиционным "laissez faire, laissez passer", - слышатся другие слова, раздаются другие уверения, предлагаются новые девизы. К числу таких, пока еще немногочисленных там отщепенцев принадлежит известный автор книги о "Первобытной собственности" - Эмиль де Лавелэ, выпустивший недавно

169

   в свет новое сочинение "О современном социализме". Некоторые главы этого вообще небезынтересного с фактической стороны труда бельгийского профессора затрагивают вопросы "о новых тенденциях в политической экономии", об "отношении политической экономии к морали, праву, политике и истории" и т. д.., и т. д. Рассматривая каждый из этих вопросов, автор настаивает на необходимости пересмотра положений "старой школы" с точки зрения катер-социализма или, как его правильнее называют, "историко-реалистического направления".
   Чем же вызывается это критическое отношение к догматам школы, считавшейся некогда непогрешимой? С какой стороны затрагивает "старую школу" критика экономистов-"реалистов"? Наконец, отказываясь от завещанного классической и вульгарной экономией наследства, расходясь как со Смитом и Рикардо, так и с Бастиа, представляет ли собою "историко-реалистическое" направление самостоятельную и цельную систему, охватившую все явления современной экономической жизни, все завоевания современной науки?
   В предлагаемой статье мы попытаемся ответить на эти вопросы, опираясь на данные, заключающиеся в выписанных выше новостях иностранной экономической литературы. При этом вопрос о причинах постоянно возрастающего критического отношения к положениям "манчестерства" заставит нас бросить беглый взгляд на обстоятельства, при которых это учение начало клониться к упадку и уступать место новым экономическим теориям.

I.

  
   Сочинения Д. Рикардо представляют собою высшую, кульминационную точку в развитии классической политической экономии. Основные положения тогдашней науки были с неуклонной последовательностью приложены знаменитым экономистом к решению всех вопросов производства, обмена и распределения, обращавших на себя в то время внимание исследователя. Эти вопросы были, разумеется, непохожи на "проклятые вопросы" настоящего времени. Не нужно забывать, что главное сочинение Рикардо, "Начала политической экономии", появилось еще в 1817 году, т. е. шестьдесят четыре года тому назад. Капиталистический способ производства тогда еще только завоевывал себе господствующее положение в сфере западноевропейских экономических отношений; буржуазия спорила еще за власть и преобладание с поземельной аристократией; наконец, промышленные кризисы не сделались еще в то время периодически возвращающимся бедствием цивилизованных наций. К общественным же наукам, более чем к каким-либо другим, применимы слова Ж. Б. Вико, утверждавшего, что "все науки родились из общественных потребностей и нужд народов" и что "ход идей соответствует ходу вещей". "Общественные потребности" и нужды западноевропейских народов были совсем иные в начале XIX века, чем в настоящее время. Перед современниками Рикардо не стоял еще грозным призраком рабочий вопрос; они не знали еще, до каких противоречий может дойти капиталистический способ производства. Они видели капитализм лишь с его положительной стороны, с точки зрения увеличения национального богатства. Правда, ученым того времени был уже известен закон заработной платы, названный впоследствии "железным и жестоким" законом. Еще Тюрго писал, что "во всех отраслях труда должно происходить и происходит в самом деле, что плата рабочего ограничивается тем, что необходимо ему для поддержания его существования" {Ом. Réflexions sur la formation et distribution des richesses, p. 10.}.
   Вслед за ним, отыскивая естественную норму заработной платы, Ад. Смит также находил, что она должна дать рабочему средства, необходимые для его существования и воспитания сына, который мог бы заменить своего отца, когда руки последнего окажутся неудовлетворяющими более своему назначению {Recherches sur la nature et les causes de la richesse des nations, p. 88-89.}. Что касается Рикардо, то он не только не отрицал указанной его предшественниками нормы заработной платы, но, напротив, придал учению о ней тот законченный вид, в котором оно стало известно под именем "закона заработной платы Рикардо". "Естественная цена труда есть, по мнению этого последнего, та, которая, вообще, необходима для доставления рабочим средств к существованию и продолжению своего рода как без возрастания, так и без уменьшения" {Сочинения Рикардо, выпуск 1, стр. 51-55.}. Таким образом, Рикардо и его предшественники) - основатели экономической науки - имели уже совершенно определенный и далеко не розовый взгляд на положение рабочих в капиталистическом обществе (о дифирамбах "экономической гармонии" в то время еще не задумывались), но тем не менее рабочий вопрос, в собственном смысле этого слова, интересовал их еще очень мало. Безучастность отношения экономистов-классиков к судьбе рабочего класса может иногда показаться просто невероятною для современного читателя. Так, напр., по поводу вопроса о заработной плате Ад. Смит цитирует Кантильона, утверждавшего, что плата рабочего должна дать ему средства для содержания двух детей. Смит замечает, что при большой смертности детей, доходящей до 50%, "беднейшие рабочие должны стараться воспитать, по крайней мере, 4-х детей, чтобы только двое из них могли достичь зрелого возраста" {Ad. Smith, ibid, p. 89.} и служить, таким образом, для "поддержания рода". И этот факт громадной смертности, поражающей, главным образом, молодое рабочее поколение, - смертности, при которой половина детей заранее обрекается на гибель, чтобы другая могла удостоиться счастья и чести вынести на рынок свои "руки", - не останавливает на себе внимания "отца политической экономии".
   "Адам Смит, - восклицает Прудон в своих "Экономических противоречиях", - видит и не понимает; он рассказывает и не разумеет смысла своего рассказа; он говорит по внушению Бога, без удивления и благоговения, и внутренний смысл его слов остается для него закрытою книгою!" И действительно, истинный смысл и значение капитализма оставались "lettre close" для экономистов-классиков. Интересы рабочих они продолжали связывать с возрастанием "народного богатства" и в этом возрастании видели единственное средство уврачевания общественных бедствий.
   Впрочем, и во время Рикардо были уже явления, обнаружившие некоторые из противоречий капитализма. Одним из важнейших явлений этого рода была борьба рабочего с усовершенствованным орудием его труда - машиной. Введение машин затрагивало интересы всех участвующих в производстве "факторов", но затрагивало их с совершенно различных сторон и в диаметрально противоположном смысле. Для работодателей введение машин означало увеличение производительности труда занятых в производстве рабочих или, как выражались тогда, уменьшение издержек производства, удешевление продуктов, расширение сбыта, пожалуй, завоевание новых рынков и т. п. Словом, фабрикант по самому своему положению склонен был видеть лишь положительную сторону последствий введения машин. Для рабочего, напротив, это введение знаменовало собою уменьшение спроса на труд, понижение задельной платы, а временами и безработицу. Немудрено поэтому, что рабочий недружелюбно относился к машинам. Противоречия капитализма обнаруживались прежде всего нелепым явлением - борьбой производителя с орудием его труда. Из средства облегчения физического труда и увеличения власти человека над природой машина сделалась вернейшим средством угнетения трудящихся. И вот последние борются против введения машин как путем петиций, так и открытыми бунтами. Во время кризиса 1815 года "все ожесточение рабочих, по словам Макса Вирта, обратилось на машины, в которых они видели причину застоя в делах. В различных местностях затевались бунты с целью уничтожения машин; молотилки, прядильные машины и ткацкие станки ломали и бросали в огонь". Когда тот или другой жизненный вопрос требует так настойчиво своего разрешения, то он, разумеется, не может остаться незамеченным наукою, если только ее представители не закрывают на него умышленно глаз. Но в то время к такому умышленному закрытию глаз на явления жизни еще не было поводов. Протест рабочих выражался в такой грубой, примитивной форме; он направлялся против таких необходимых и очевидно полезных для производства технических усовершенствований; наконец, сознание особенностей своего положения, как класса, было еще так слабо развито в умах самих рабочих, что ни самой буржуазии, ни ученым ее представителям не могло внушить серьезных опасений констатирование указанного выше противоречия капитализма. Каждый из лучших и честнейших представителей буржуазной экономии мог, как это сделал Рикардо, признать, что "замена машинами человеческого труда наносит часто большой вред интересам рабочего класса", и в то же время, без всяких сделок со своею совестью, прибавить: "надеюсь, что установленные мною положения не ведут к заключению, что машины не должны быть поощряемы". Рикардо совершенно верно полагал, что "употреблению машин никогда нельзя препятствовать в государстве безнаказанно".
   Так современная им экономическая жизнь передовых европейских народов позволяла Рикардо и его непосредственным ученикам сохранять полную научную беспристрастность, стоя, в то же время, целиком на точке зрения буржуазии, отождествляя процессы ее обогащения с историей обогащения всего общества. Благодаря этой объективности, положения школы Рикардо имели и имеют огромное научное значение. Систематичность, ясность и строгая научность учений Рикардо оставляли желать весьма немногого. Казалось бы, что экономистам последующего времени оставалось лишь принять полностью завещанное великим экономистом наследство и продолжать строить начатое им здание науки по выработанному им плану.
   Но развитие экономической жизни западноевропейских народов шло своим путем; на историческую арену стали пробиваться новые общественные группы; незаметные прежде, противоречия капитализма обнаруживались все с большею и большею ясностью, а вместе с этим и в науке стали обнаруживаться новые течения, более или менее сильно отклоняющиеся от направления Рикардо-Смитовской школы. Короче сказать, изменялся "ход вещей", - изменялся и "ход идей", и правильное понимание первого должно дать нам ключ к уразумению последнего.
   Заметнее и ранее всего обнаружилось это изменение в "ходе идей" в экономической литературе той страны, где зарождение и развитие капитализма совершалось при несколько иных условиях, чем происходило оно на родине экономической науки, в Англии и во Франции.
   Мы говорим о Германии, где, по признанию Морица Мейера, "преобразованию учения Смита, независимо от критики социалистов, выступивших уже гораздо позже, более всего способствовали политические и экономические отношения". Как мы увидим ниже, и социалистическая критика была вызвана к жизни условиями совершенно определенного экономического и политического характера.
   Но каковы же были "политические и экономические отношения", повлиявшие на развитие экономической науки в Германии и обусловившие собою характер господствующих там учений?

II.

  
   Начало XIX столетия застало большую часть Германии на весьма низкой ступени экономического развития. Страна, которой суждено было играть такую видную и потом даже решающую роль в судьбах остальной Германии, Пруссия, была еще совершенно земледельческим государством. Более 80% населения занималось исключительно земледельческим трудом; только в западной части государства, в Силезии и Марке, именно в Берлине и Магдебурге, существовала некоторая фабричная промышленность.
   Земля, представлявшая собою главный объект труда тогдашнего населения Пруссии, резко разделялась на помещичьи (Rittersgütern) и государственные имения (Domänen), с одной стороны, и крестьянские участки - с другой.
   По закону, "рыцарскими" поместьями могли владеть только дворяне. Дворянские имения платили весьма умеренный поземельный налог, который существовал притом не во всех частях государства. Крестьянское население, обложенное гораздо более тяжелыми налогами, стояло в обязательных отношениях к дворянским имениям (Gutsunter-thänigkeit). Города платили многочисленные налоги в виде так называемых акцизных сборов, которыми обложены были все предметы потребления горожан.
   Старая меркантильная система связывала торговую деятельность страны по рукам и ногам и совершенно парализовала ее успехи. Свобода торговли не допускалась даже между отдельными провинциями. Каждая из них имела свои особые таможни и свои тарифы. Внешняя торговля была опутана еще большими стеснениями. Ввоз многих заграничных изделий был запрещен совсем; другие были обложены высокими пошлинами, доходившими до 50 и даже более процентов их стоимости. В 1800 году был совершенно запрещен ввоз иностранных шелковых, полушелковых и хлопчатобумажных изделий. Уже после окончания наполеоновских войн тогдашний министр финансов фон Бюлов, указывая королю на необходимость изменения торгового устава, говорил, что сборами обложено 2.775 предметов и в том числе почти все предметы первой необходимости. По его словам, в одних старых провинциях Пруссии существовало до 60-ти различных тарифов для городских и таможенных сборов. Все эти тарифы имели обязательную законную силу, хотя запомнить их не могла никакая человеческая память.
   Промышленная деятельность была скована цеховыми уставами, не позволявшими ей выходить за городские ворота.
   Результатом всего этого была отсталость прусской промышленности. И хотя, верное духу колъбертизма, правительство в течение предшествовавших 80 лет "а одни только шелковые фабрики в Берлине, Потсдаме, Франкфурте на Одере и Кеппике издержало более 10-ти миллионов талеров, но французские и английские шелковые изделия были настолько лучше, прочнее и дешевле прусских, что, как мы видели, пришлось совершенно запретить ввоз первых в Пруссию, чтобы не делать подрыва местным промышленникам. Но это запрещение обходилось страшною контрабандой, которой не могли искоренить никакие строгие меры законодательства.
   Экономическая отсталость влекла за собою общую бедность страны. По вычислениям Дитерици, перед роковым для Пруссии 1806 годом средний доход населения, в самых лучших случаях, не простирался выше 16-25 талеров на человека.
   Австрия того времени находилась на еще более отсталой степени хозяйственного развития, и только некоторые мелкие государства - или, вернее, только некоторые части некоторых мелких государств - поднимались несколько над низким уровнем национально-экономической культуры Германии.
   Таковы были ресурсы немецкого народа в период, непосредственно предшествовавший войнам 3-й и 4-й коалиции. Известно, какой исход имели эти войны. Аустерлиц, Иена и Эйлау сделали Наполеона владыкою Германии. Для французской буржуазии не могло быть лучшего случая расширить сбыт своих товаров. И вот, вместе с вторжением французских войск в немецкие пределы, совершается наплыв французских товаров в завоеванные местности. В начале декабря 1806 года французы требуют пропуска всех французских товаров с оплатою невысокой таможенной пошлиной во все занятые наполеоновской армией части Пруссии. Напрасно прусское правительство ставит завоевателям на вид, что туземная промышленность не сможет вынести конкуренции французских фабрикатов. Напрасно доказывает оно, что берлинские фабрики держались до сих пор лишь благодаря покровительствен-ному тарифу, с падением которого население окончательно обнищает и фабричные рабочие пойдут по миру. Напрасно также старается оно подействовать на корыстолюбие завоевателей, говоря, что от понижения таможенных пошлин потеряет само же временное французское правительство, в пользу которого собирались таможенные пошлины в завоеванных местностях. Победоносные полководцы буржуазной Франции отвечают, что ввоз в страну французских товаров представляет "естественное следствие" завоевания. После долгих споров и пререканий, французские товары получают свободный доступ в занятые завоевателями местности, с платою лишь небольшой пошлины.
   Таким образом, рядом с политическою борьбою правительств шла экономическая борьба народов или, вернее, тех слоев французского и немецкого народов, в руках которых и до сих пор сосредоточиваются средства производства. Рядом с борьбою армий шла борьба фабрикантов; рядом с соперничеством полководцев шла конкуренция товаров. Французской буржуазии нужно было овладеть новым рынком; немецкая - всеми силами старалась отстоять тот, который был в ее руках, благодаря покровительственному тарифу. Это обстоятельство, в связи с оборотом, принятым международной торговлей после падения континентальной системы, имело огромное влияние на настроение умов в Германии, когда, убедившись в невозможности остаться при старых порядках, немецкие правительства взялись, наконец, за реформы. Первый почин в деле преобразования принадлежал, как известно, прусскому королю Фридриху-Вильгельму III.
  

III.

  
   В сентябре 1807 года Гарденберг представил королю записку о преобразовании государства. Он исходил в ней из того положения, что мировые события и судьбы народов совершаются по известному плану и что задача правительств заключается в введении мирным путем преобразований, требуемых духом времени. Государства, общественный строй которых удовлетворяет требованиям духа времени, тем самым приобретают, по мнению Гарденберга, огромную силу и устойчивость. В разъяснение и подтверждение своей мысли знаменитый государственный человек ссылался на пример Франции. Только что пережитая ею революция дала новый толчок ее развитию, разбудила дремавшие силы страны, вместе с отжившими учреждениями уничтожила старые предрассудки и дала французскому народу силы с успехом бороться против коалиционных армий европейской реакции. Всего ошибочнее и опаснее казалось Гарденбергу мнение, что революцию можно предотвратить упорным отстаиванием старых порядков и строгим преследованием всего нового. Рано или поздно государство должно будет подчиниться требованиям времени или придет в окончательный упадок. Поэтому Гарденберг желал "революции в хорошем смысле слова" или, иначе говоря, широких реформ сверху.
   Ничего не могло быть разумнее и своевременнее этих требований. Записка Гарденберга представляла собою вполне верное отражение в ясном уме знаменитого канцлера тогдашних нужд и потребностей Пруссии. Старый, полуфеодальный строй Германии доказал полную свою несостоятельность, когда ему пришлось столкнуться с обновленною революционной грозою Францией. Военные расходы, уплата контрибуций, необходимость содержать громадную оккупационную французскую армию, - все это требовало огромного напряжения экономических сил страны, а между тем они пришли в полное истощение и, скованные феодальными путами, подавали очень плохую надежду в будущем. Главный источник доходов страны - земледелие - был в упадке, многие поля лежали необработанными, во многих имениях скот был совершенно уничтожен. Промышленность страдала, как мы видели, от конкуренции Франции; наконец, торговля, и прежде находившаяся в зачаточном состоянии, сильно терпела от континентальной системы, лишившей ее возможности сбывать в Англию хлеб - главный предмет вывоза тогдашней Пруссии.
   Только немедленные и как можно более широкие реформы могли возродить и оживить упавшие экономические силы государства.
   Но как взяться за эти реформы? По какому плану их совершить? Каких перестроек и поправок в государственном здании Пруссии требовал "дух времени", к которому апеллировали передовые люди Германии?
   Пока вопрос оставался еще в области общих теоретических решений, всем мыслящим людям Германии казалось, что на него возможен только один ответ. Передовые страны Запада, Англия и Франция, являлись лучшими образцами для подражания. Они были могущественны и богаты, их промышленность и торговля находились в цветущем, по тогдашнему времени, состоянии. Над их общественною жизнью не тяготело бремя мелочной регламентации; частной инициативе граждан была предоставлена значительная свобода. Естественно было поэтому, что теоретики капитализма находили себе горячих адептов в Германии. "Богатство народов" Смита было переведено на немецкий язык еще в конце XVIII столетия, и молодое поколение германской интеллигенции пропитывалось теориями свободной торговли и государственного невмешательства. Люди, занявшие в штейно-гарденберговский период и по окончании наполеоновских войн важные места на государственной службе, все в большей или меньшей степени принадлежали к последователям шотландского экономиста. Сам прусский король был сторонником свободы торговли и говорил, что его "приводят в ужас" многотомные тарифы таможенных и акцизных сборов.
   Практическая жизнь скоро, однако, положила предел немецкому "западничеству" или, по крайней мере, вынудила его на компромиссы, отступления и оговорки, И хотя в пятилетний период 1807-1812 гг. ни одна отрасль государственной жизни и народной экономии не осталась без реформ "в духе времени", так горячо рекомендованных Гарденбергом, хотя мотивировка почти всех тогдашних правительственных эдиктов напоминала собою политико-экономические трактаты в духе Адама Смита, но именно по вопросу о свободной торговле и потребовала практическая жизнь весьма серьезных уступок. Мы видели уже, как солоно пришлось немецким фабрикантам "естественное следствие" французского завоевания, т. е. ввоз в Пруссию французских товаров. Когда, вслед за объявлением войны 1813 года, прусские промышленники избавились, наконец, от своих французских конкурентов, у них явились новые, еще более опасные противники. Падение континентальной системы открыло английским товарам доступ на европейские рынки. Огромное количество этих товаров наводнило Пруссию. Дешевизна их, особенно хлопчатобумажных изделий, делала конкуренцию с ними невозможною для местных производителей при той невысокой пошлине, которою были обложены теперь товары дружественных и нейтральных государств. Под влиянием жалоб прусских фабрикантов правительство скоро увидело себя вынужденным отказаться от своих фритредереких симпатий и ограничить ввоз в Пруссию, по крайней мере, хлопчатобумажных изделий.
   Не довольствуясь этою временной уступкой правительства, прусские промышленники стремились оградить себя более прочными законодательными постановлениями против иностранной конкуренции. И чем более становилось известным, что правительство хочет принять политику свободной торговли, тем сильнее обнаруживалась реакция против нее прусской промышленной буржуазии. В особенности берлинские и силезские фабриканты опасались низких пошлин на иностранные товары. Они требовали, напротив, очень высокого тарифа, частью совершенного запрещения ввоза иностранных товаров. В этом смысле они вели очень деятельную агитацию и подавали петиции правительству. Назначенная по этому поводу комиссия высказалась в их пользу. Она нашла, что положение и интересы прусской промышленности делали невозможным принятие политики свободной торговли. Принципы последней могли быть проведены в жизнь, по мнению комиссии, лишь постепенно и с большою осмотрительностью. На доводы противников свободного обмена, утверждавших, что государству невыгодно производить товары, которые оно может дешевле купить за границей, возражали, что это справедливо только при известных условиях. Если бы дело шло о возникновении новых отраслей промышленности, то по отношению к ним вышеприведенный довод имел бы полную силу. Но когда речь заходит о затраченных уже капиталах, о более или менее привившихся уже в стране промышленных предприятиях, то оставлять их беззащитными ввиду иностранной конкуренции значило бы подвергать интересы государства, предпринимателей и рабочих слишком тяжелому испытанию.
   С своей стороны, торговый слой прусской буржуазии находил более сообразным с принципами "науки", "справедливости" и "государственных", - а главное, разумеется, своих собственных, - интересов - предоставление торговле возможно более широкой свободы. Интересы и мнения этого слоя нашли энергичную поддержку как в меньшинстве комиссии, так и в государственном совете.
   Закон 26-го мая 1818. года "о пошлинах на ввоз и потребление иностранных товаров и о торговых сношениях между провинциями государства" явился равнодействующею указанных течений. "Этот закон, - говорит Мориц Мейер, - создал экономическое единство Пруссии... и поставил ее в совершенно новое положение к иностранцам, потому что хотя в основание торговых сношений с другими странами и был принят принцип свободной торговли, однако при этом было обращено серьезное внимание и на национальные интересы". Эти интересы, которые были, как мы видели, прежде всего интересами прусской промышленной буржуазии, и теперь охранялись ввозными пошлинами.
   Мы остановились на этой странице из экономической истории Пруссии потому, что ее правительство было тогда более других склонно понимать требования "духа времени" и делать ему уступки. В общем экономические отношения остальной Германии представляли знакомую уже нам из примера Пруссии картину. Разница заключается лишь в том, что указанная нами противоположность интересов промышленного и торгового слоев буржуазии нашла свое выражение в экономическом антагонизме различных частей Германии. Так, например, когда обнаружилась необходимость принятия однообразной торговой политики на пространстве всей раздробленной Германии и началась агитация в пользу общегерманского таможенного союза, то промышленные части Германии, как и следовало ожидать, стояли за покровительственный тариф, между тем как северные, торговые, государства отстаивали свободу торговли и отказывались примкнуть к проектировавшемуся союзу.
   Таковы были положение, нужды и потребности немецкой промышленности в эпоху возникновения самостоятельной экономической литературы в Германии. С одной стороны, жизнь настойчиво требовала реформ, в духе завоеваний французской революции, и отказа от старой меркантильной системы. Но интересы немецкой промышленности нуждались в то время в охране и в поддержке со стороны государства против конкуренции более передовых наций, которые, вооружившись лучшими способами производства, с удовольствием готовы были, по совету Тюрго, "забыть, что есть политические государства, отделенные одно от другого и различно организованные". Немецкая буржуазия выросла уже из помочей меркантильной системы, но отнюдь не прочь была опираться на руку покровительственного тарифа. Отсюда - осторожное отношение к рекомендованной Смитом и Рикардо экономической политике, отрицание абсолютного ее значения и повсеместной применимости. Сама жизнь указывала на необходимость пересмотра "британских преданий" в экономической науке и перекройки ее теорий по росту тогдашней буржуазии.
   Этот пересмотр "британских преданий" взял на себя Фридрих Лист, получивший за это почетные титулы "Лютера экономической науки", "величайшего экономиста Германии" и т. д., и т. д., чуть не до "отца отечества" включительно. Сочинения Ф. Листа, в которых, как в зеркале, отразились состояние и нужды современной ему германской промышленности, представляют собою первую попытку систематической критики классической политической экономии. Критика его оказалась, однако, весьма поверхностной и односторонней.
  
   Все главные положения "Национальной системы политической экономии" тесно связаны с учением о торговой политике, служащим центром, вокруг которого группируются исследования "величайшего из немецких экономистов". По мнению Фр. Листа, промышленное развитие каждой страны проходит через несколько фазисов, из которых каждый требует особой торговой политики.
   Сначала земледелие получает толчок благодаря ввозу заграничных мануфактурных товаров и вывозу земледельческих продуктов за границу. Потом, рядом с ввозом иностранных товаров, в стране появляются зачатки самостоятельной промышленной деятельности. Развиваясь далее, местная промышленность начинает доставлять продукты в количестве, достаточном для удовлетворения потребностей внутреннего рынка. Страна перестает нуждаться в иностранных продуктах и тем самым избавляется от экономической зависимости по отношению к другим государствам. Наконец, четвертый, высший фазис промышленного развития каждой страны характеризуется вывозом мануфактурных изделий за границу и ввозом сырых продуктов извне.
   Соответственно этому каждая страна должна, по мнению Листа, начинать с свободной торговли, чтобы путем обмена с богатыми промышленными нациями возбудить свою экономическую самодеятельность. Затем правительство должно мало-помалу ввести покровительственный тариф, чтобы дать национальной промышленности возможность и время окрепнуть для борьбы на всемирном рынке. Как только система "промышленного воспитания нации" принесла эти желанные плоды, снова делается необходимым возврат к свободной торговле и принципам государственного невмешательства
   Английская школа, имевшая, как мы видели, немало последователей и в Германии, налегла, главным образом, на то обстоятельство, что покровительственный тариф ложится тяжелым бременем на интересы потребителей, принося пользу лишь ограниченному кругу промышленников. Чтобы устранить это главное возражение сторонников безусловно свободной торговли, Листу необходимо было указать на такие последствия покровительственной системы, которые могли бы вознаградить временные потери потребителей. Это был вопрос не только теоретической, но и практической важности, так как Германия того времени нуждалась еще, по мнению Листа, в охране своего внутреннего рынка 6т иностранной конкуренции.
   Отстаивая свое учение, Лист упрекает смитовскую школу в том, что она занимается лишь индивидуумами и частными хозяйствами, забывая о нации, которая стоит между индивидуумом и человечеством и является представительницей самостоятельной хозяйственной жизни. Богатство этой коллективной хозяйственной единицы зависит, по мнению Листа, не столько от количества находящихся в ее распоряжении меновых ценностей, сколько от развития ее производительных сил. В прямой пропорциональности с этим развитием находится способность страны дать средства существования более или менее густому населению. Чем более высокой степени развития достигают производительные силы страны, тем более густое население способна она выдержать. Так увеличивается, например, эта способность в земледельческой стране при Переходе части ее населения к промышленному труду. Анализ этого явления ведет Листа к вопросу об издержках на перевозку товаров и о возможном их сокращении.
   В международной торговле издержки перевозки оплачиваются, по мнению Листа, той страною, которая вывозит свои сырые произведения и ввозит мануфактурные изделия из-за границы. Вывод отсюда тот же, что из всех других исследований Листа: Германия должна освободиться от экономической зависимости по отношению к более передовым странам; она должна перейти в более высокий фазис промышленного развития и обрабатывать свое сырье дома. А для этого опять-таки "нужно разрушить Карфаген", нужно избавить германских промышленников от иностранной конкуренции и создать им более широкий и свободный внутренний рынок, соединяя отдельные немецкие государства в один общегерманский таможенный союз.
   Этот постоянный возврат к практическим нуждам и потребностям немецкой буржуазии и это подыскивание научных аргументов в пользу известных законодательных мероприятий сделали то, что имя Листа вопреки мнению его поклонников, имеет гораздо более значения как имя талантливого и образованного агитатора в пользу таможенного союза, чем как имя самостоятельного критика рикардо-смитовской школы.
   В этом последнем отношении заслуга автора "Национальной системы политической экономии" ограничивается указанием на "относительное" значение открытых предшествовавшими экономистами законов народного хозяйства.
   Французские и английские экономисты ведались лишь с "абсолютными", вечными истинами. Они отыскивали законы того "естественного порядка вещей", который представлялся им гармоническим сочетанием свободы и справедливости, личной выгоды и общественной пользы. Законы этого идеального порядка вещей были, по их мнению, применимы ко всем человеческим обществам, на всех стадиях их развития. Только невежество и вытекающее из него неумелое законодательство мешают людям осуществить этот для всех одинаково выгодный общественный строй. "Все люди и все области человеческие, - писал глава физиократов Кенэ, - подчинены этим высшим законам (законам Естественного Порядка), установленным верховным существом; эти законы неизменны и неотвратимы и лучшие из всех возможных законов. Поэтому они одни могут составить основу самого совершенного правительства и главное руководящее правило для положительных законов" {Quesnay, "Le droit naturel", p. 53, édition Guillaumin, Paris. 1846.}.
   С своей стороны, Тюрго замечает, что "тот, кто не забудет, что существуют политические государства, отделенные одно от другого и различно организованные, никогда не будет в состоянии хороню обсудить какой бы то ни было вопрос политической экономии" {Цитировано у В. Скаржинского, "Ad. Smith als Moralphilosoph und Schöpfer der Nationalökonomie", S. 256.}.
   В противоположность этому, Лист энергически настаивает на хозяйственных особенностях различных государств и ограничивает сферу действия "неизменных и неотвратимых законов" своих предшественников известными фазисами развития народного хозяйства. Принципы экономической политики, закон народонаселения, самое понятие о богатстве страны теряют у него "абсолютное" значение и становятся весьма "относительными".
   Это признание необходимости изучения экономических, явлений в их историческом развитии представляет, во всяком случае, значительный шаг вперед в истории политической экономии. И если новый метод не дал, в руках "историко-реалистической" немецкой школы, тех результатов, которых можно было от него ожидать, то причина этого лежит в положении, занятом этой школой по отношению к важнейшим общественным вопросам ее времени. Неудобства этого положения для объективного исследования явлений не лишили исторического метода его важного и плодотворного значения. Но, не забегая вперед, посмотрим, какой вклад внесла в науку новая "историко-реалистическая" школа и насколько она подвинула вперед разработку и критику классической экономии.

V.

  
   Почва, породившая "величайшего экономиста Германии", была настолько подготовлена к "реформации", что голос Листа не мог остаться одиноким. У него нашлись последователи, нашлись товарищи по науке, одновременно с ним пришедшие к тем же выводам. Нашлись ученые, как Вильгельм Рошер, утверждавшие даже, что в учениях Листа нет ничего оригинального и что все сказанное им говорилось уже ранее в немецких университетах {См. "Kritische Geschichte der Nationalökonomie und des Sozialismus", Dühring'a, стр. 368-369.}. Вокруг знамени "экономической реформации" группируется целая фаланга патентованных экономистов, и к концу пятидесятых годов "историко-реалистическая" школа становится прочною ногою в немецких университетах. Она имеет свои журналы, создает целую литературу. Сущность ее положений в этот период ее развития может быть резюмирована следующим образом.
   "Историко-реалистическая" школа рассматривает народное хозяйство, как одну из сторон народной жизни, тесно связанную с общим историческим развитием данного народа и специальными условиями его существования. Эти специальные условия определяют собою направление хозяйственной деятельности и распределение экономических сил нации. К их числу относится, прежде всего, территория данного государства. Она составляет данное самой природой основание, определяющее как род, так и успешность хозяйственной деятельности нации.
   Влияние климата, распределение вод, свойства почвы, величина данной территории, густота ее населения - все эти моменты обусловливают собою весьма важные различия в экономическом положении народов, - различия, которые сглаживаются иногда весьма значительно, но никогда не могут быть уничтожены окончательно.
   В теснейшей связи с естественными условиями данной местности стоит природа людей, ее населяющих, свойства "национального человека". Само собою понятно, что экономические успехи народа определяются его духовными и физическими свойствами. Расовые особенности, величина мускульной силы, умственные способности, нравы, обычаи и привычки оказывают огромное влияние на экономические отношения.
   Все это изменяется с течением времени, влияние которого испытывают даже физические свойства страны. Крупные национально-политические движения сопровождаются, обыкновенно, успехами в области экономической жизни. Затем следуют периоды реакции, ослабления пульса экономической и политической жизни. Короче сказать, экономическая жизнь народов отражает в себе колебательные движения человеческой культуры. Представители "историко-реалистической" школы разделяют отчасти только то мнение, что, под влиянием постоянно усиливающихся международных сношений, условия экономической деятельности культурных народов становятся все более и более сходными. Экономисты этой школы не признают возможности полного уничтожения национальных различий в экономической жизни народов. Некоторые из заметных ее представителей держатся даже того убеждения, что указанные различия, с течением времени, увеличиваются в своей интенсивности. Так, например, Книс думает, что возрастание национальных особенностей в экономике народов необходимо соответствует культурному прогрессу.
   Все указанные особенности, к которым нужно прибавить еще различия в политическом строе народов, в их религии, в организации церкви и т. п., должны быть приняты во внимание, по учению "историко-реалистической" школы, при исследовании экономических явлений. Экономическая наука должна отказаться от дедуктивного метода старой школы и устроить свое здание не на отвлеченных положениях о свойстве человеческой природы, но на опыте и наблюдении. Она должна сделаться наукой индуктивной и черпать свой материал в данных статистики и истории.
   Пока исследования экономистов "историко-реалистического" направления оставались чисто методологическими, они обещали оказать большие услуги науке о народном хозяйстве. Отказ от завещанного XVIII столетием дедуктивного метода и стремление поставить науку на твердую почву положительного знания предвещали, казалось, огромный успех исследованиям новой школы. Признание же взаимной зависипоста различных категорий общественных явлений, в связи с изучением экономических отношений в историческом процессе их развития, должно было пролить новый свет на прочие отрасли социальной науки - историю права, политику, учение о нравственности. В этом отношении неважно было, как именно была понята взаимная связь различных сторон общественной жизни тем или другим представителем нового направления или даже всей школой в данный период ее развития. Трудная задача классификации и определения взаимной зависимости не тех или других единичных фактов, но целых категорий общественных явлений не могла быть решена скоро и безошибочно. В вышеприведенных общих положениях "историко-реалистической" школы читатель мог уже заметить много неточностей, промахов и недомыслия. Так, например, можно было бы сказать, что "свойства национального человека", которые, по мнению названной школы, определяют собою характер и спешность экономической деятельности данного народа, сами находятся в теснейшей зависимости от существующих в среде этого народа экономических отношений. В доказательство можно было бы сослаться на тот общеизвестный факт, что с изменением материальных условий жизни изменяются как физические "свойства" человека, его здоровье, сила, средняя продолжительность жизни, так и нравы, воззрения и привычки индивидуумов, обществ или общественных классов. Внутри одного и того же народа "свойства национального человека" неодинаковы на различных ступенях общественной иерархии. "Свойства" свободного, полноправного гражданина, патриция, средневекового дворянина, наконец, современного буржуа непохожи на "свойства" раба, плебея, крепостного крестьянина или бездомного пролетария. Разделение же общества на классы обусловливается причинами чисто-экономического свойства. Затем, можно было бы припомнить, что крупные национально-политические движения не только "сопровождаются" успехами в области экономической жизни. Гораздо важнее этого для философа истории то обстоятельство, что ни одно сколько-нибудь заметное национально-политическое движение не являлось без предварительных изменений в экономических отношениях данного народа, - изменений, направлением которых определялись характер и направление политической жизни. Примером может служить история третьего сословия. Политические движения средневековых городских общин, французская революция - все эти весьма крупные национально-политические движения были возможны только потому, что им предшествовал экономический переворот, поставивший буржуазию в новое и более благоприятное положение по отношению к прочим общественным силам средневековой Европы.
   Наконец, читатель мог бы сказать, что в историческом процессе борьбы за существование целых обществ или различных общественных классов имеют шансы явиться и выжить только такие правовые понятия и институты, которые являются наиболее выгодными для целого общества или сильнейшей, руководящей его части. А так как никакой правовой институт не мог быть выгодным для господствующего или стремящегося к господству класса, если он препятствовал обеспечению и возрастанию материального его благосостояния, то нужно признать, что ключ к пониманию правовой истории общества лежит в экономической его истории, а не наоборот. В простейшей и самой общей ее форме мысль эта выражена еще у Аристотеля, который замечает, что "люди устраивают свой образ жизни сообразно своим потребностям и способу их удовлетворения". Можно было бы найти и еще целый ряд возражений, которые, как и вышеприведенные, показали бы, что "историко-реали-стическая" школа весьма односторонне и поверхностно исполнила взятую на себя задачу определения взаимной зависимости различных сторон общественной жизни. Но, повторяем, важен был принцип, принятый названною школой, ошибки же ее были делом весьма поправимым. Стоя на правильном пути исторического исследования, молодое поколение экономистов новой школы легко могло бы исправить ошибки своих предшественников.
   Неудавшееся Рошеру, Гилъдебранду или Кнису могло бы быть исполнено Адоль-фом Вагнером, Лавелэ или фон Шелем, если бы сами общественные отношения западноевропейских обществ не помешали "историко-реалистической" школе сохранить то спокойное и беспристрастное отношение к предмету исследований, которое, как мы видели, характеризовало Рикардо и его последователей. А они именно помешали ей в этом, приняв совершенно новое направление.
   Это новое направление в истории западноевропейских общественных отношений, роковое для "историко-реалистической" школы и буржуазной экономии вообще, выражается двумя словами: рабочий вопрос.

VI

  
   Эпоха, предшествующая возникновению "историко-реалистической" школы в Германии, может быть названа, с точки зрения экономической истории общества, эпохой споров между защитниками свободной торговли и сторонниками покровительственного тарифа. Эти разногласия вызваны были к жизни, - как справедливо полагает Книс, - "разделением внутри третьего сословия, сделавшегося господствующим со времени революции, противоположностью интересов промышленного и торгового слоев, выразившеюся в девизах борющихся партий: покровительственном тарифе с одной стороны, свободной торговле - с другой".
   Но это разделение интересов внутри названного сословия не помешало усилению его господства и влияния ни в самой Германии, ни в других более передовых странах Западной Европы. Буржуазия находилась тогда в восходящей части кривой своего движения по всемирно-исторической сцене. В Германии в то время не было еще и зачатков рабочего движения, в других странах оно ограничивалось незначительными вспышками и частными проявлениями неудовольствия рабочих той или другой местности, того или другого патрона.
   Но мало-помалу эти частные вспышки неудовольствия стали принимать б

Другие авторы
  • Загуляева Юлия Михайловна
  • Марло Кристофер
  • Суриков Иван Захарович
  • Савин Иван
  • Буссе Николай Васильевич
  • Белый Андрей
  • Крючков Димитрий Александрович
  • Бобылев Н. К.
  • Эрберг Константин
  • Федоров Борис Михайлович
  • Другие произведения
  • Басаргин Николай Васильевич - Приложения
  • Бестужев-Марлинский Александр Александрович - Взгляд на русскую словесность в течение 1824 и начале 1825 года
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Диковинная птица
  • Гончаров Иван Александрович - Светский человек
  • Айзман Давид Яковлевич - Домой
  • Амфитеатров Александр Валентинович - Н. К. Михайловский
  • Сапожников Василий Васильевич - Сапожников В. В.: Биографическая справка
  • Карнович Евгений Петрович - Замечательные богатства частных лиц в России Е. П. Карновича
  • Богданович Ангел Иванович - Богданович А. И.: Биобиблиографическая справка
  • Страхов Николай Николаевич - Повести и рассказы И. Н. Потапенко
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 291 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа