Главная » Книги

Пнин Иван Петрович - Dubia

Пнин Иван Петрович - Dubia


1 2 3 4


Иван Пнин

  

Dubia

  
   Иван Пнин. Сочинения
   М., Издательство всесоюзного общества политкаторжан и ссыльно-поселенцев, 1934
   Классики революционной мысли домарксистского периода
   Под общей редакцией И. А. Теодоровича
   Вступительная статья и редакция И. К. Луппола
   Подготовка к печати и комментарии В. Н. Орлова
  
  

СОДЕРЖАНИЕ

   Выписка из рассуждения о государственном хозяйстве
   Гражданин
   Чувствования россиянина пред памятником Петра Великого
   <Письма из Торжка>
   <О стихах девицы М.>
   <О письме неизвестной особы>
   <О предрассудках>
   <О вреде войны>
   <О Фонвизине>
  
   Приложения
  
   Переводы из сочинений П. Гольбаха, напечатанные в "Санктпетербургском Журнале" 1798 г.
   О природе
   О движении и начале оного
   Невоздержание
   Глас неба
   О праздности
   О нравоучении, должностях и обязанностях нравственных
   О человечестве
   Благодеяние
   О человеке и его природе
   О удовольствии и печали; о благополучии
   О совести

ВЫПИСКА ИЗ РАССУЖДЕНИЙ О ГОСУДАРСТВЕННОМ ХОЗЯЙСТВЕ1

  
   Избрав предметом наших рассуждений все, что издается в свет, или что мы сами пишем, могущее принесть пользу ученому человеку, уму, ищущему истины, сердцу, любящему добродетель, честной душе, желающей счастия человечеству; вообще все то, что может быть полезно для всех людей, в которое бы время они ни жили, под каким бы климатом они ни дышали, и каково бы ни было их состояние, - все, что носит сии признаки, читаем мы с рассуждением, исследуем со всею своею свободою, критикуем оное с дружеским чистосердечием, кто бы такой ни был писатель оного; но сие делаем единственно с намерением научиться и усовершенствовать наш разум. Итак, вам, друзья добродетели и наук! вам можно посвящать, и вы с усердием приемлете все то, что может просветить разум, показывая ему полезные истины, все то, что может управлять волею, наклоняя оную к непреложным основаниям здравой нравственности; все, что с пользою может утвердить наши склонности, управлять желаниями и благоразумно определить наши преимущества, показывая нам истинные наши выгоды. Наконец, подобно свободному путешествователю, к полезной цели устремленному, единственно для нее странствующему, не оставляющему, однакож, удовольствия видеть в своем пути и с приятностию рассматривать в местах отдохновения своего как украшения, произведения изящных художеств, так и превосходные и разнообразные произведения, коими природа облекается для обольщения чувств наших и доставления нам прекраснейших видов, - вы приемлете за предметы, достойные вашего внимания, все произведения особливых дарований, все касающееся до изящных наук, или что составляет часть оных, все, что отличается хорошим вкусом, каков бы оного ни был предмет, если только ничего в нем не заключается, чего бы не одобряло благоразумие.
   Сии рассуждения о государственном хозяйстве, коим учинен здесь краткий анализ, изданы были в Медиолане и с всеобщею похвалою приняты. Достойный почтения писатель оных есть граф Пьерр Верри, бывший членом верхнего торгового совета и потом президентом в Медиоланской палате государственных доходов находившийся. Он вместе с своим братом Александром и знаменитым маркизом Беккария трудился в издании журнала под названием "Кофейной дом" (Il Cafe), кое к сожалению прервалось. Сенатор Габриель Верри, отец нашего писателя, издавал "Историю медиоланского правознания"; таким-то образом сие герцогство со времени Валерия Максима имело столь много отличившихся в науках знатных особ, что одна их история составляет четыре книги в лист; и еще более тем прославившееся, что многие дворяне не почитали за низкость упражняться в науках и оказывать должного к ученым людям уважения, не из тщеславия, но собственно для себя самих.
   Польза и превосходные дарования, в сих рассуждениях о государственном хозяйстве заключающиеся, достойны внимания всякого доброго гражданина, по важности тех предметов, о которых писатель в оных рассуждает с точностию и без многословия; по ясности, которую разливает он на каждый из оных предметов; по глубокому сведению, которое имеет он о своем предмете и его зависимостях; по основательности умствования его, по скромности его решений, по сей любви к истинному и хорошему, честного человека отличающему, и по сему человеколюбию, по сему желанию благополучия роду человеческому, соделывающему его любезным для всех тех, коих сердце исполнено добра и снискивает ему почтение от справедливых людей.
   Сие сочинение рассуждений по справедливости почесться может лучшим творением италиянских писателей, из-под пера коих долгое время ничего больше не выходило, кроме некоторых творений о богословии, довольно еще схоластической и лишенной всякой философии; кроме рассуждений и исследований о древностях, для коих страна сия доставляет более всякой другой пособий; кроме некоторых математических творений, некоторых физических и касающихся до естественной истории записок, а что еще важнее, они составляемы были, относительно к сим двум последним родам, больше в виде наблюдений за частными действиями, нежели в систематических и на разуме основанных сочинениях; кроме некоторых творений о правознании, в которых решаются запросы одною токмо важностию разрешений, а не умствованием; наконец, некоторых мало полезных произведений изящных умов, в сонетах, песнях и театральных пиесах истощившихся.
   Однакож сие не значит недостатка в дарованиях, во вкусе либо пособиях к усовершенствованию, ни даже недостатка в просвещении. Если изящные науки в Италии пришли тогда в великой упадок, то забудем ли мы, сколько веков сия часть Европы была более всякой другой знаменита превосходными умами и коликого числа великих мужей во всяком роде была она отечеством, между тем как другие страны погружены были в невежестве и варварстве, и истребим ли из памяти то, что с третьегонадесять и четырнадцатого века она была колыбелию наук и изящных художеств, которые отсюда распространились везде, и с того времени в других странах с успехом стали в оных упражняться?
   Весьма ошибаются те, которые думают, что Италия тем просвещением, коим блистала она в пятомнадесять столетии, обязана была грекам, бежавшим из Константинополя. Кто из них славился в несчастном их отечестве, и кто после побега своего в Италию ознаменовал себя великим человеком, изящным умом, хорошим философом? До прибытия их в Италию не имела ли она уже своих Дантов, Петрархов, Боккасов, Пухчиев, Бойардов? Зодчество, живопись и музыка возвышались уже произведениями Чиммабуя и Джиотто, Брунелезия и Гуид'Арецо. Константинопольские беглецы, бывшие больше говоруны, более диалектики (ибо они больше италиянцев любили ученые споры), имели менее точности в словах и не лучше говорили на своем языке, как италиянцы на своем, тогда всего совершенства достигшего; между тем как французский язык, который едва мог называться языком, образовался спустя три века после сего. Петрарх, Дант, Боккас и ныне еще служат италиянцам образцами в усовершенствовании их слога. Греки знали меньше, нежели италиянцы, их к себе в их злополучии принявшие; сии научились от них греческому только языку. Правда, время сие было решительною эпохою возрождения наук в отечестве древних римлян; но не греки принесли оные тогда с собою. Однакож надобно согласиться, что до века Августова и в продолжение оного римляне одолжены были грекам своими науками и изящными художествами, своим просвещением и вкусом. Вкусом, которому, однакож, сии ученики дали приметное свойство важности, величества и мудрости, какового учители их не имели в такой степени; но в новейшую эпоху греки доставили италиянцам лучшее токмо орудие научиться, то есть свой язык, орудие, из которого доставившие оное долго не делали важного употребления.
   Итак, одним италиянцам обязаны мы возрождением наук на Западе. Покровительство, оказанное ими ученым, решило сию счастливую перемену, приуготовленную за два века, и которой по счастию для нас Леон X благоприятствовал. Тогдашние ученые, знаменитейшие оного времени философы, те, которые начали просвещать Европу, были италиянцы, исключая ученых других стран, приходивших в Италию учиться и образоваться, каких великих мужей можно поставить наравне с Аккурсами, Жан-де-Сакробосками, Раймондами Люллами, Бартолами, Боккасами, Вилланиями, братьями Бальдами, Калдеринами, Леонардами-Брюнами, Жан-Имолами, Подже-Флорентинами, Лорант-Валлами, Николлас-Панормитанами, Францисками-Забареллами, Людовиком Понтаном, Маркеллом-Фичином, папою Николаем V и проч. В италиянские универститеты со всех сторон стекались учиться и образовать свой вкус прекрасными предметами. В сей-то стране жили в сие время весьма многие князья и государи, мужеского и женского пола, ученым людям покровительствовавшие.
   Науки и изящные художества приводятся в цветущее состояние свободою и поощрениями; в них не можно успеть без некоторых усилий, и человек, по природе своей беспечный, без ревности и без успеха занимается тем, что подвергает его великим затруднениям, не доставляет ему никакой выгоды и оставляет его удручению бедности. Надобно, чтоб ученого человека венчала слава некоторыми отличиями; чтобы богатство защищало его противу бедности и власть покровительствовала бы ему противу злобы; редки такие люди, которые бы довольствовались только тем, что просвещают подобных себе, не искав никакой награды, и согласились бы забвенными быть во время своей жизни. Еще менее таких, которые бы, предавшись склонности к философии, наукам и изящным художествам, без всякой прибыли, без любочестия или спокойствия, смели говорить истину, ими открываемую, - но везде, и сие всеми веками подтверждается, где свобода и покровительство будут надежным уделом философа и ученого, тамо будут раждаться ученые и философы.
   Мы надеемся, что польза от сего превосходного творения о государственном хозяйстве не будет тем ограничена, что произведет оно в читателе бесплодные токмо чувствования. В нем собраны существеннейшие истины, относящиеся к весьма важному предмету, так что все оному споспешествовать желающие могут научаться из оного. Дух гражданина, внушавший сии рассуждения; желания видеть людей, которые везде в оных представляются счастливыми; легчайший способ, с каковым оные предложены в пользу общую, - учиняют его писателя любезным для всех народов. - Чувствуя всю цену сего сочинения, намерены мы в продолжение издания нашего помещать некоторые из оного места, надеясь оказать чрез то публике услугу.
  

ГРАЖДАНИН2

  
   Что есть гражданин? Тот ли, который, достигши места, хитростию и пронырством им занимаемого, дотоле почитает оное, доколе может оно питать его гордость и алчность? Тот ли, который, порабощен будучи постыднейшим страстям, на то только употребляет могущество, ему данное, чтобы не щадить имения и жизни своих сограждан? Тот ли, который, испровергая законы чести и справедливости, на сих плачевных развалинах общественного блага воздвигает бренный памятник своего счастия? Тот ли, который, убежден будучи гласом совести о своих пороках или неспособностях, под видом притворной любви к отечеству похищает звания, долженствующие предоставлены быть просвещенной и скромной добродетели? Не сей ли, наконец, с суровым оком, нечувствительным сердцем самолюбец, для которого благополучие государства есть не иное что, как пустое название, и коего душа, в презрительную беспечность погруженная, не ощущала никогда сего чувствования, соединяющего человека с подобным ему, столько ж неспособный соболезновать о несчастиях, как и радоваться об успехах своего отечества? Нет, конечно; титло гражданина не принадлежит существам, толь преступными злоупотреблениями себя уничижающим. От общества отверженные, они не оставят по себе ничего более, как бесславие и презрение, в их жизни их преследовавшие. - Что ж есть истинный гражданин? О! вы, которым хочу я представить образ оного, внемлите! Истинный гражданин есть тот, который, общим избранием возведен будучи на почтительный степень достоинств, свято исполняет все должности, на него возлагаемые. Пользуясь доверенностию своих сограждан, он не щадит ничего, жертвует всем, что ни есть для него драгоценнейшего, своему отечеству, трудится и живет единственно только для доставления благополучия великому семейству, коего он есть поверенный. Столь же беспристрастный судия, как закон, которого он есть орудие и которого справедливые решения никогда не причиняли слез угнетенной невинности, - он есть тот человек, который, завсегда следуя по стезе добродетели, посвящает себя совершенно всем полезным должностям: то налагая узду закона на беспорядки, общество возмущающие, то возбуждая трудолюбие, поощряя торговлю, ободряя все художества, отдаляя, предупреждая бдительностию своею несчастия, которые непредвидение или заблуждение могли бы некогда навлечь на соотечественников его. Он есть хранитель государственного сокровища, который, зная, что залог, попечениям его вверенный, часто бывает плод трудолюбия, предпочитает богатству, на грабительстве и злодействе основанному, славу честного и бескорыстного человека. Он есть тот воин, который, подобно Курцию, ввергается в бездну, у ног его разверстую. Наконец, он есть тот, который, будучи добрым отцом, нежным супругом, почтительным сыном, искренним и верным другом, являет всем, почтением своим к законам и нравам, живой пример гражданских добродетелей.
   Вот, вот каких граждан отечество признает за истинных своих детей!
  

ЧУВСТВОВАНИЯ РОССИЯНИНА, ИЗЛИЯННЫЕ ПРЕД ПАМЯТНИКОМ ПЕТРА ПЕРВОГО, ЕКАТЕРИНОЮ ВТОРОЮ ВОЗДВИГНУТЫМ3

  
   О ты, который от целой вселенной заслуживаешь уважение! Ты, который, оставя пышность и величие престола, сложив с себя венец и порфиру, не возгнушался облещись в простейшую одежду ремесленника, чтоб устремиться в отдаленные от отечества своего страны, - страны, славившиеся тогда своими художествами, искусствами и науками, коих благотворный свет не касался еще мрачных пределов утопавшего в невежестве государства твоего, и которое восприял ты просветить, вознесть и учинить благополучным. Каких трудов, каких пожертвований стоило тебе исполнение сего спасительного намерения! Но, руководствуемый благом общественным, ни на какие не взирал ты опасности, превозмогал все препятствия, не щадил самого себя. Обширный разум твой, соглашенный с добродетелями твоего сердца, объемля все, что способствует только к благосостоянию народов, и проницая в самые сокровенные действия политики, больше ко вреду, нежели ко благу человеческого рода обращенной, с каким удивительным предвидением умел ты обратить оную ко благу, извлечь из оной те пользы, которые, при всех своих попечениях, усилиях и деятельности, не успел ты довершить, предоставя сие последующим векам! О ты, коего премудрости плодами напитана Россия, Россия, для которой ты один сделал более, нежели вся она учинила для тебя! Ты, который ничего для себя не хранил, но все разделял с твоим народом, удовольствия свои почерпал из удовольствий своих подданных. Ты, который жил единственно для своего народа и был ему во всем примером; - нет, не одному ему, ты служишь примером целому свету. - Удивленный и восхищенный великостию деяний твоих, если вопрошаю самого себя, откуда, из какого источника произошли оные, - чистейшая благодарность изливается тогда вместе с слезою, и сердце вещает мне: из любви к отечеству, из любви к своим подданным. - Великий Петр! солнце Севера, слава Российского народа, тень великодушная, прости слабости моих выражений!
  

ПИСЬМА ИЗ ТОРЖКА4

  

I

Почтенный издатель!

   На сих днях один из моих приятелей, живущий в Санктпетербурге, любящий чтение и русскую словесность, зная также и мою к ней привязанность, прислал мне в подарок книгу, недавно из печати вышедшую. Чем будучи чрезмерно обрадован, с жадностью начал я читать оную; и как читать привык я с рассуждением, да и не всему тому верю, что в книгах печатают, то сделал я на оную замечания, которые, при сем к вам сообщая, покорнейше вас прошу поместить их в журнал ваш, если только найдете того достойными.
   Верное лекарство от предубеждения умов. Перевод с немецкого Михаила Антоновского. В Типографии Государственной Медицинской Коллегии, 1798 года.
   Г. сочинитель сей книги самым жесточайшим образом вооружается противу книгопечатания. Вот предмет, на который устремил он наипаче свои стрелы. Но как в избрании расстояния, повидимому, г. сочинитель весьма худо, а может быть, и совсем не соображался со своими силами, искусством и дарованиями, то потому нимало в предприятии своем не успел, и ни одна из стрел его до желанной им цели не достигла. Упоенный желчию, не щадит он никого; писатели суть для него не иное что как развратители, соблазнители и враги общества, старающиеся посевать в сердце оного семена пороков и заблуждений. На любителей чтения и словесности равно изрыгает он хулу и брань. Книгопродавцы суть для него самые гнусные люди, коих алчба к корысти есть источником нравственного зла. Словом, г. сочинитель не как благоразумный критик, который, видя заблуждения разума человеческого и проницая в самые сокровенные намерения некоторых писателей, которые, блеском своего красноречия помрачая истину, стремятся распространять ложные понятия и зловредные учения, кротким и снисходительным образом обнаруживает пагубные и притворные их мнения и ясностию своих доводов склоняет на справедливую сторону, - но как деспот решит и осуждает все, что только не согласуется с образом мыслей его. Если бы Юпитер вверил ему перуны свои, то в мгновение ока узрели бы мы здание наук, столько веков созидавшееся, испроверженным. Уничтожать или истреблять что-нибудь на тот конец, дабы вместо того восстановить или учредить гораздо лучшее и полезнейшее, означает мудрость и человеколюбие; в противном же случае есть знак невежества и злости. Но приступим к разобранию самого дела. Г. сочинитель открывает непримиримую вражду книгопечатанию и между тем уважает науки. На стр. 40 говорит он: "Я крайне жалеть стану, буде подумают, что я покушаюсь на художества и науки; напротив, я торжественно воздаю справедливость оным, каковую они заслуживают, и, говоря сие, повторяю, что без оных человек был бы жалкое творение, что бремя невежества и бедности более тяготило его" и проч. и проч. Не ясно ли из сего видно, что г. сочинитель, как я сказал, превозносит науки, находит в них величайшую пользу и признает невежество пагубным и ужаснейшие бедствия производящим. Но пусть позволит теперь у себя спросить: чрез что же наипаче учинились науки известными, посредством чего приведены в сей приятный порядок, в сию удобность, с какою видим мы их теперь преподаваемыми, что может лучше сохранить их от едкости времени и жестокости неприятелей? Посредством чего сообщение мыслей от одного конца вселенной до другого учинилось легчайшим, что было причиною успехов разума человеческого, помо-щею чего, вопрошаю, разлился свет наук, озаривший мрачную юдоль, по которой блуждали человеки, устраняюсь от истины, и проч.? Не одолжены ли мы всем сим преимущественно изобретению книгопечатания? Не можно ли по справедливости назвать оное подпорою наук и художеств? Итак, г. сочинитель, прославляя науки и купно осуждая книгопечатание, сам себе явно противоречит. Может быть, он уважает и предпочитает те только науки, которые в письменных, а не печатных книгах содержатся, но почему того он в печатной же своей книге не доказал. А токмо восклицает на странице 9: "Изобретено книгопечатание, и крепость духа потерялась в буквах!" Равно как бы воскликнул: изобретены ножи, и люди стали резаться; изобретены веревки, и люди стали давиться. Прекрасное следствие!
   Г. сочинитель вспомнил бы, сколь возрождение наук было медлительно. Каких недостатков, каких заблуждений были они исполнены во время своего младенчества; и если теперь видим мы их в зените совершенств, то, конечно, сие отнести должно наипаче к свободе тиснения. Там, где разум в тесных заключен пределах, где не смеет прейти границ, ему предположенных, там всегда найдет философов льстецов, писателей низких и ползающих, защищающих иногда самые нелепые мнения вопреки истине, дабы не подвергнуться гонению, которого всякий человек страшится. Там всегда найдешь книгопродавцов совершенными рабами вкуса публики, принужденных удовлетворять развращению и приноравливаться к порокам, чтоб сохранить себя от нищеты и разорения, которому не трудно подвергнуться в подобных случаях. Там, наконец, увидишь, что временем введенные в обыкновение заблуждения бывают признаваемы за неоспоримые аксиомы. Но где нет стеснения разуму, где поощряются науки, где отличаются дарования, где покровительство защищает ученого от бедности, там заблуждения и пороки нечувствительно исправляются, странные мнения опровергаются очищенным рассудком, просвещенная добродетель, честность и благонравие, распространяя ветви свои, осеняют веру, сохраняют ее и учиняют более священную. Стоит только обратить взоры на Голландию и Англию, как на такие страны, которых по справедливости назвать можно убежищем гонимого невежеством рассудка, где науки не имеют никаких препон, где книгопечатание совершенно свободно, то ясно увидят, что нравы, обычаи и самая вера в продолжение стольких веков не только не повреждались, но, напротив того, пребывали всегда во всей своей силе, и внутренняя тишина никогда чрез то не была возмущена. Следовательно, ни науки, ни книгопечатание не причиною тех зол, на которые сочинитель жалуется, и если худые книги, выключая известного числа худых, терпимы между добрыми книгами, то по той же самой причине, по которой худые люди терпимы между добрыми: то есть, чтоб от крутой нетерпимости не сделалось крайнего опустошения, и чтоб неосторожным исторжением плевел не исторгнуть и пшеницы, и сие согласно с откровением. И следовательно, всякой тот гражданин, который бы равнодушно взирал на всякие добрые и худые книги в государстве своем, не есть развратник своего отечества, как говорит сочинитель на стр. 49, но есть мирный гражданин, знающий свое дело, пользующийся добрыми книгами и из худых что-нибудь доброе извлекающий. Я бы не кончил и должен бы был написать такой же величины книгу, как сочинителева, если бы на все хотел делать мои замечания.
   "Прилежите к чтению дейописаний и научитесь из оных познавать естественного человека; ищите его между народов еще грубых, неученых и неиспорченных" (стр. 45). Что сие значит? Как найти естественного человека между народов еще грубых, неученых и неиспорченных? Если под именем народа разумеем мы не иное что, как великое общество людей, соединившихся между собою, живущих под установленными законами, сколь, впрочем, законы сии не были бы жестоки, несправедливы и странны, то вместо естественного человека будем мы везде обретать человека гражданственного. Но далее: "научайтесь между ними познавать человека в его дикости, в его привязанности к свободе, в его великости и его бедности и проч. Дикой, или естественный, человек есть такой человек, который живет сам собою, без всякого отношения к другим, не знает иных законов, кроме законов природы, руководствуется одними токмо естественными побуждениями и сам собою оные удовлетворяет. Следовательно, искать естественного человека в обществе было бы смешно и безрассудно. Впрочем, к чему послужит прилежание к чтению такого дейописания, которое не иное что представляет, как дикость, бедность, жестокость и зверство человека? Вот бред или сумбур его мыслей, достойный толико желаемого им всесожжения. Сочинитель возмечтал, что слова его будут приняты за слова оракула, а того себе и не представил, что книгу свою выдает в осьмомнадесять веке, в таком веке, где рассудок с особенною тонкостию и подробностию привык входить в существо и порядок слов и вещей. Чтоб склонить человека на то, на что хочешь, надобно самыми живейшими красками изобразить ему того все выгоды, все пользы, всю приятность; надобно, чтоб он ясно видел и уверился, что то состояние, которое ему представляешь, пред тем, в котором он находится, несравненно лучше, преимущественнее и может доставить ему прочное благополучие. Без сего никогда желаемого успеха не получишь, и всякие побуждения останутся тщетными. Г. сочинитель имеет совсем особенный и ему токмо свойственный образ взирать на предметы и на благо нравственное.
   Не к истории дикого человека, который умственно ныне токмо разумеем быть может, но к истории человека гражданственного паче всего прилежать нужно. Ибо, чтоб достигнуть познания настоящих правил жизни и нравов, чтоб распознать мрачные пути человеческого сердца, открыть предрассудки разума, разбирая их в самой тонкости, чтоб дать цену силе навыка, чтоб указать бесконечную разнообразность характеров, чтоб различить добро существенное от случайного, чтоб рассмотреть установления, возвышения держав, их постепенное к славе и добродетели направление, поспешность, с каковою великие сии здания клонились к падению и опровергались, чтоб открыть пользы и погрешности правительства, чтоб уразуметь, каких требуют от нас жертв наши должности в достоинстве граждан и человеков и какие первоначальные причины, побуждающие нас оные нарушить, чтоб составить себе правила мудрые и великодушные добродетели в общежитии, наконец, чтоб ощутить примером и опытностию пользу добродетели и вред порока, - вот для чего, повторяю, нужно прилежать к чтению таковой истории, прилагать к ней глубокое внимание и рассуждать с оною. Наука сия есть одна, которая лучше послужить может к образованию в гражданственном человеке характера и направить его к совершенству добродетели, к утверждению чувствования чести, добронравия, праводушия. История покажет примеры великих добродетелей и пороков, сим самым может возжечь огонь побуждения к последованию первым и отвращению последних. Когда видят, как оживотворенные любовию к отечеству, сею первейшею добродетелию гражданина, Катоны, Бруты, Курции, презирали жизнь, помышляя единственно о благе общественном; "когда видят Регула, идущего на жесточайшие мучения, дабы не нарушить своего слова, видят Кирами Сципиона, подающих явные опыты своего воздержания и целомудрия, видят всех сих древних римлян, столь славных и столь общепочитаемых, провождающих жизнь скудную, умеренную, трезвую; а с другой стороны, когда видят поступки вероломные, распущенные, расточительные или означающие подлое и гнусное сребролюбие в особых великих и почтенных в рассуждении сего века, - тогда восчувствуют и нимало не усумнятся о том, в чью пользу должны изъясниться и кому последовать" {Роллен. Способ учить и обучаться.}. Примеры и великие действия, в истории читаемые, не могут не производить в сердце сильного впечатления. Следовательно, не к дейописанию дикого человека, но к истории гражданственной прилежать необходимо нужно, потому что она есть, как я выше сего уже сказал, самое лучшее средство, к образованию гражданина и человека служащее.
   Когда бы вместо того, чтоб без всякого изъятия деспотически предавать всесожжению все тетрадки, рукописи и книги, г. сочинитель свойственным ревнителю истины образом открыл, какие именно тетрадки и рукописи служат к развращению, к пагубе и ко вреду нравственности; какие книги распространяют заблуждения, колеблют веру, превращают науки во зло, разрушают общественный порядок, прославляют порок и поносят добродетель; наконец, когда бы г. сочинитель показал, какие нужно предпринять меры, какие полезны учреждения, дабы излечить от таковых сочинений, по мнению его, зараженное благонравие и истребить навсегда яд оных, повреждать сердца могущий, - тогда, конечно, величайшую бы сочинитель оказал человечеству услугу, и признательное потомство сохранило бы навсегда имя его с тем почтением, каким исполнено оно бывает к усердным людям, для благополучия человеков трудившимся. Но как он, видя болезнь, общественное тело терзающую, молчит о пособиях и средствах, в пользу его послужить могущих, то мне кажется, что из сего весьма справедливо заключить можно, что он не токмо есть бесполезный доктор, а книга есть весьма худой рецепт, но что в нем не видно совсем и того человеколюбия, которое, как говорит он, побудило его издать свое сочинение, если только можно назвать сочинением сбор слов и мыслей, взаимно себе противоречащих и без всякой связи и порядка нагроможденных.
   Сии замечания, мною сделанные, не суть действия сатиры или тщетной славы быть возразителем, - нет. Любовь к истине и моим соотечественникам была причиною оных. Вскоре надеюсь я и еще на некоторые книги прислать к вам замечания мои, если вам только угодно будет поместить оные в журнал ваш, которого я есмь усерднейший

Читатель.

   Торжок. Июля 24 дня.
  

II

Почтенный издатель!

   Увидя, что замечания на Верное лекарство от предубеждения умов, мною к вам посланные, в сентябре месяце вашего издания уже напечатаны, с крайним удовольствием выполняю данное мною вам обещание, препровождая при сем еще некоторые на книжку нижеозначенную мнения мои, кои прошу также поместить в журнал ваш.
   Любовь книжка золотая. В С.-Петербурге при Губернском Правлении.
   Сам издатель сей книжки в послании своем к читателю говорит, что она есть такое творение, "какового еще на нашем языке поныне не было". Издатель сказал весьма справедливо: ибо хотя в числе русских сочинений, нам известных, и есть множество пустых, вздорных и ничего в себе не заключающих, однако по сие время не было еще у нас ни одного такого, которое бы содержало в себе столько наглости и дерзости, какими сия книжка наполнена. - "Двои знатоки словесности, читавшие оную в рукописи до издания, в одно слово, как бы согласясь, назвали ее золотою". - В сем случае вымысел издателя весьма неудачен: можно ли поверить, чтоб знатоки словесности одобрили такую книжку?.. Нет, не знатоки словесности, но, может быть, сообщники издателя дали ей сие великолепное название, думая придать ей чрез то более цены и важности. Но как в июле месяце вашего журнала на стран. 27 весьма справедливо сказано, что

"Рассудок мишуру от злата отличает",

  
   то выдумка издателя ни к чему не послужила, ибо сей же самый рассудок отличает также и название книги от ее содержания. Чтоб побудить к чтению иносказательных притчей, в книжке сей заключающихся, издатель говорит, что "смысл их весьма забавен и любопытен". Напротив того, я не вижу в них ничего иного, кроме наглых, грубых, непонятных и никакой остроты в себе не заключающих выражений. Издатель, как кажется, не привык рассуждать о вещах, как должно, но определяет все как ни попало, на скорую руку. Вот его суждение: "человек есть такое животное, которое любит над другими смеяться и само подвержено равно насмешкам". Справедливо ли сие определение? Можно ли без исключения сказать таким образом о людях? В опровержение сего мнения приведу я следующий пример. Всякой согласится со мною, когда скажу я, что издатель сей книжки есть человек и что не всякой человек есть издатель; но если издатель насмешник, то не следует ли из того, что всякой человек любит насмехаться? Некто сказал, что человек есть животное, способное смеяться, но между словом смеяться и насмехаться различие, кажется мне, весьма понятно и ощутительно. В доказательство же издателева насмешничества ссылаюсь я на сию его книжку, в которой любовь есть предметом оной; любовь, служащая основанием всех человеческих добродетелей, есть целию его поруганий. "Любить (прямо, нелицемерно) нарочито вышло из обыкновения", говорит он на стран. 124. Также: "стыдливость или застенчивость - порок, который в любви весьма вредные имеет следствия и никогда к счастливой цели не доводит; ныне, однакож, весьма вышел из моды, так что молодые дамы реже жалуются на сей порок, нежели на дерзость и бесстыдство мужчин" (стр. 212). Не есть ли сие язык насмешника?.. Вам, родители! отдаю я сие на суд.
   Любовь и волокитство никогда не должно смешивать между собою; каждое из них имеет особенный корень: первая произращает добродетель и блаженство; другое производит порок, несчастие, презрение. - Словом, книжка сия, по содержанию своему, должна бы иметь сию справедливую надпись.

Ваш усерднейший

Читатель.

   Торжок. Октября 19 дня.
  

III

Почтенный издатель!

   Скромный г. Гл. Гр., который издал недавно Любовь книжку золотую, с особенным, кажется, стремится рвением к обогащению... разумеется, русской словесности. Следовательно, не без причин, желает он, чтобы его читали; а, желая сего, не должен уже огорчаться, если увидит, что мнения, других с мнениями его не согласны. Там, где видна справедливость, разнообразности во мнениях быть не может; против истины говорить нечего. И я надеюсь, что г. издатель книжки золотой не будет столько несправедлив, чтоб стал обижаться тем, когда я на книгу: Любовники и супруги, или мужчины и женщины (некоторые), которая, судя по содержанию, должна быть непременно его же произведением, уважив все истины, в ней изображенные, представляю вам на прочее в ней заключающееся суждение мое для помещения оного в журнал ваш.
   Обыкновенно бывает, что если попадется кому какая-нибудь книга в руки, то прежде всего стараются узнать ее название, что и быть иначе не может. Ибо чрез название книги разумеем мы тот предмет, который писатель имел в виду, сочиняя оную. Следовательно, посредством надписей, книгам делаемых, приобретаем мы ту пользу, что тотчас получаем о них некоторое понятие и удобнее различаем по оным, какая книга до какой относится части. Без сих же надписей мы принуждены были бы, может быть, употреблять половину века нашего на прочитывание книг, дабы отыскать токмо между оными такую, которую бы мы иметь желали. Итак, надписи книгам столько же необходимы, как и названия вещам. Но что скажете вы, государь мой, о таком писателе, который нимало не соображаясь с смыслом книг, им издаваемых, старается токмо давать им такие названия, которые по расчетам его находит он несравненно для себя выгоднее и любопытнее? Сие, по мнению моему, не иное что значит, как выдавать ложную монету за настоящую.
   Вы, конечно, согласитесь со мною, что название книги: Любовники и супруги, или мужчины и женщины (некоторые) довольно любопытно. Толь любезные и близкие к сердцу предметы не могут не возбудить охоты иметь оную. Но рассмотрим, что книга сия в себе содержит.
   Г. издатель начинает оную Забавным баснословием древних греков и римлян. Сие баснословие вместо того, чтоб произвесть удовольствие, наводит читателю скуку не столько потому, что сия часть мифологии известна почти уже всем детям, как по тяжелому ее слогу и дерзким выражениям, которые при прочтении первых осьми строк тотчас усматриваются. Толкование сего баснословия состоит в 37 страницах. Судите, государь мой, по сему, как должно быть оно занимательно?
   За оным следует: Разговор купидона с дурачеством, или торжество дурачества над любовию. Сей разговор не заслуживает никакого внимания. Приметить только надобно, что в книгах, сим Г. Г. издаваемых, дурачество и наглость всегда торжествуют.
   За сим следуют: Потешные повестцы и Мудрые ответы. Под сим разумеет г. издатель те анекдоты, которые выбрал он из разных книг, и к чему наипаче Письмовник Курганова, что собранием всякой всячины назваться может, послужил ему достаточным пособием. Сии повестцы не заключают в себе ничего потешного; скучного же и несносного весьма много. Большая часть из древних анекдотов, им помещенных, так изувечены, что нельзя не видеть, как г. издатель старался выдать их за новые; но, вместо того, мы получили их только перепорченными. Не зная же, как разумеет издатель мудрость, не могу потому и вам ничего сказать я о Мудрых ответах. - 110 страниц наполнены сими повестками.
   Правда, Достопамятные положения, следующие за оными, любопытны; но по одному токмо названию своему.
   Потом следует Песня некоего мореходца. Песня сия, единственная в своем роде, составляет все украшение сей его книги.
   Но вдруг за нею - Сантипп философ является с своими нравоучительными баснями. О! любовники и супруги, или мужчины и женщины (некоторые)] сколь много одолжены вы издателем, который для вас воскресил сего философа. Я ни слова также не скажу вам, государь мой, о баснях, потому что они слишком известны, но удовольствуюсь приведением следующего нравоучения относительно к 41 басни: от кого благодарность получить есть надежда, тому благодеяние оказывать должно. Как можно ограничивать таким образом благотворение, сию столь любезную добродетель? Прямо благодетельный человек не ждет никогда наград за добро, им оказываемое; сие оскорбило бы его великодушие: подавать руку помощи своим врагам и неблагодарным есть единственный предмет его награждений и верховного его удовольствия.
   После сих басней, около 37 страниц занимающих, г. издатель предлагает Нечто во особенности о женщинах. Вы, наверно, любопытствуете знать, что это такое? Чрезвычайное, государь мой, чрезвычайное! - Тут представляет издатель мнение некоторых знатоков: посредством чего женщина может заслужить имя красавицы? Какое важное открытие! какая превосходная польза! льзя ли не радоваться, видя такие успехи нашей учености.
   За сим следует песнь "Наказанный Нарциз или новое превращение"; надобно сказать, что есть в ней некоторые довольно изрядные стихи, как то:
  
   И новый Лимфия свой вид воспринимает:
   Пастушка млеет вся, пред сладким как бы сном;
   Струями уж власы катятся над челом;
   Прохладу некую на сердце ощущает;
   Любовный пламень в нем, как жажда, погасает.
   Исчезла вся любовь к Нарцизовой красе;
   Забвенье сладкое объемлет чувства все;
   Одежда белая и нежные все члены,
   Как тающе сребро, вдруг стали распущенны.
   Зеленый пояс в брег явился обращен,
   Травою мягкою, цветами испещрен.
   Струи спокойные с веселием играли,
   Луч солнца искрами златыми отливали;
   Журчанье тихое ток Лимфин испускал
   И будто бы еще Нарциза упрекал.
  
   Превращение Нарциза в цветок описано также довольно хорошо.
   Я, может быть, уже наскучил вам, государь мой, предложением замечаний моих на сию книгу, которых издатель нимало не заслуживает. И потому не распространюсь более; но в заключение скажу, что остальная половина сей книги состоит в пословицах и поговорках простонародных, выписанных из письмовника забавных граматок к красавицам, или, в прямом смысле, глупых и вздорных писем, в песнях, взятых из песенника. Оканчивает же издатель книгу сию Изящным изображением мужчин и женщин, которое гораздо бы приличнее было поместить между потешными его повестцами, выше сего мною описанными.
   Вот вам верное начертание сей книги! Скажите, государь мой, заключает ли она в себе хотя что-нибудь соответствующее ее названию? Г. издатель, как видно, хотел уподобиться пчеле, которая собиранием соков из различных цветов приуготовляет чрез то приятный и сладкий для нас мед; а как к сему потребно искусство и труды, совсем издателю несвойственные, то, вместо приятного и сладкого сока, собрал он с цветов одну токмо нечистоту и пыль, и потому сия книга его представляет нам довольно изрядную кучу сору.

Ваш усерднейший

Читатель.

   Торжок. Октября 29 дня.
  

IV

Почтенный издатель!

   Не успеешь книжки прочесть - уж и другая из печати выходит. Как не отдать должной справедливости отличному усердию Г. Г. и не подивиться, что при таковых способностях нимало не гоняется он за славою, а довольствуется токмо собиранием плодов ее в неизвестности... имени своего не открывает, а дает судить о себе по своим книгам. И в самом деле, если рассмотреть в сем его намерение, то оно не худо; к чему послужит имя? вить оно не придаст книге более смысла, не украсит ее содержания: была бы надпись любопытна, да не было бы накладу; - что и в имени, если в сем последнем неудача - чего уже не входит ныне в расчет! Но, как бы ни было, пусть Г. Г. поступает в сем случае, как он хочет; пусть выдает книгу с именем своим или без имени и ставит им цены, какие для него выгоднее; я с моей стороны стану платить ему назначаемые им деньги, буду брать у него книги и стану ценить их всегда по-своему. Право на то продает он сам, - почему покорнейше вас, государь мой, прошу, чтоб вы с обыкновенною вашею благосклонностию сие мое к вам письмо поместили в журнал ваш, чрез что доставите читателям вашим случай увидеть и, может быть, остеречься от покупки вновь сим Г. Г. изданной книги, сию прекраснейшую надпись имеющей:
   Нежные объятия в браке и потехи с любовницами (продажными) изображены и сравнены правдолюбом. В С.-Петербурге, И. К. Шнора.
   Сия книга разделена на 6 глав и состоит из 240 страниц, в осьмушку. Такое наблюдение в рассуждении другой книги было бы совсем, может быть, не кстати, - я в том согласен; но здесь оно нужно, и сказать о сем велит долг рецензента потому, что все достоинство сей книги состоит в ее толстоте.
   Издатель начинает оную изображением первой брака ночи, или первых нежных объятий в браке. Вот поистине изрядная картина для несозрелых умов, невинных сердец, пылких и юных лет! И хотя искусство издателя совсем не соответствовало его намерению, хотя картина сия представлена им в весьма грубых красках и безобразнейших чертах, - однако, при всех сих ее недостатках, она может еще в неопытной и кипящей молодости произвесть некоторые впечатления - равно как искра бывает иногда причиною сильнейшего пламени.
   "Я не намерен здесь, как иной мог подумать, распалять страстей. Нет, вредить я никому не хочу и не буду. Дождитесь токмо конца; увидите изящество и пользу сего начертания". - Прекрасно! но чем докажет мне г. издатель, что он вредить никому не хочет? чем? Уже ли думает он, что, поставив слова сии при начале книги, сделал он все, чтоб ему в том поверить? уже ли, предприняв намерение никому зла не делать, почитает он сие важною услугою? уже ли думает, что в сем только состоит долг честного человека, долг гражданина, долг писателя? Не худо, когда г. издатель сохранит желание сие хотя на будущее время; я уверен, что сказали бы ему за то спасибо. Но теперь, выдав книгу сию, нимало не исполнил он добровольно сделанного им сего обещания. "Дождитесь токмо конца, увидите изящество и пользу сего начертания". Что означает смысл сих слов? не то ли, что издатель, чувствуя и сомневаясь сам в пользе сей книги, заблаговременно упрашивает читателя вооружиться терпением, без которого не надеется он, чтобы возможно было прочесть книгу его до конца, где, как говорит он, раскрывается токмо изящество оной. Но пусть неизвестный конец сих начертаний будет прекрасен; оставим оный для г. издателя. Пусть побережет он его для себя и никому не показывает; сим окажет он величайшую благонамеренным людям услугу. А дабы видеть, что алчба к корысти выдумать может, то для сего слишком довольно и

Другие авторы
  • Чехова Е. М.
  • Мусоргский Модест Петрович
  • Наседкин Василий Федорович
  • Лукьянов Иоанн
  • Волчанецкая Екатерина Дмитриевна
  • Козырев Михаил Яковлевич
  • Козлов Василий Иванович
  • Невахович Михаил Львович
  • Розанов Василий Васильевич
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович
  • Другие произведения
  • По Эдгар Аллан - Остров феи
  • Бичурин Иакинф - О статистическом описании китайской империи
  • Короленко Владимир Галактионович - Ангел Иванович Богданович
  • Романов Олег Константинович - Романов О. К.: Биографическая справка
  • Островский Александр Николаевич - Не было ни гроша, да вдруг алтын
  • Лондон Джек - Б. Пранскус. Лондон Джек
  • Арватов Борис Игнатьевич - Николай Тарабукин. "От мольберта к машине". (М. 1923.) 44 стр.
  • Федоров Николай Федорович - Два исторических типа мировоззрений
  • Толстой Лев Николаевич - Бирюков П.И. Биография Л.Н.Толстого (том 4, 1-я часть)
  • Дорошевич Влас Михайлович - Двадцатый век
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 240 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа