Главная » Книги

Зелинский Фаддей Францевич - Древнегреческая религия

Зелинский Фаддей Францевич - Древнегреческая религия


1 2 3 4 5 6 7

    Зелинский Ф. Ф.
    Древнегреческая религия

  
  
  Первое издание - Петроград, 1918 год.

  Содержание:

Глава I. Введение

  ¼ 7. Отношение греков к труду. - Отношение труда к религии. - Труд охотничьего быта: Артемида. - Гуманное отношение к животным. - ¼ 8. Труд скотоводческого быта: Гермес, Аполлон. - "Быкоубийство". - ¼ 9. Труд земледельческого быта: Деметра, Дионис, Паллада. - ¼ 10. Ремесленный труд: Паллада, Гефест. - ¼ 11. Торговый труд: Гермес, Посейдон, Дельфиний и Пианопсии. - ¼ 12. Умственный труд: Музы. - Древнегреческая религия как религия радости.

Глава IV. Объявление бога в красоте

  ¼ 13. Аниматизм имманентный и трансцендентный. - Возникновение божьего образа. - Несовершенное осуществление красоты: Дедал. - ¼ 14. Постепенное совершенствование: зрелая архаика, Фидий, Поликлет. - Их значение как пророков резца. - Пракситель, Лисипп. - Создание божественных типов. - ¼15. "Идолопоклонство" и "фетишизм". - Доводы христианской, иудейской и древнефилософской апологетики. - ¼ 16. Архитектура: храмы. - Ваяние и живопись. - ¼ 17. Хорея как украшение богослужения. - Пляска; ее гибель. - Музыка и поэзия. - Агонистика.

Глава V. Освящение человеческого общежития

  ¼ 18. Семья и ее очаг. - Гестия, Зевс Ограды, души предков. - Брак как таинство: Деметра, Гера, Артемида. - Семья и челядь. - ¼ 19. Род, фратрия и фила. - Кружки и корпорации. - ¼ 20. Государство. - Паллада-Градодержица. - Государственные праздники. - Отношение государства к частной религиозности. - Осуждение Сократа. - Терпимость. - Культ душ и героев. - ¼ 21. Национальное единство: амфиктиония. - Национальные игры. - Глашатаи, просительство, гостеприимство. - ¼ 22. Общечеловеческое единство.

Глава VI. Объявление бога в добре

  ¼ 23. Бог и добро; постепенное сближение этих понятий. - Аполлон и культ чистоты; понятие скверны. - Опасность ритуализма и ее преодоление. - ¼ 24. Богобоязненность и боголюбие. - ¼ 25. Жертвоприношения молебственные и искупительные. - Молитва и ее развитие, - ¼ 26. Награды и кары божества. - На этом свете: филономизм и онтономизм. - Аластор. - ¼ 27. На том свете. - Героизация. - Элевсинские таинства. - ¼ 28. Оргии Диониса и экстаз. - Орфей и его таинства.

Глава VII. Религиозная философия

  ¼ 29. Философия древних теогоний: раздоры и совокупления. - ¼ 30. Притча словесного откровения. - Монотеизм и политеизм. - Платон. - Идеи и душа. - Красота и любовь. - ¼ 31. Боги у Платона. - Рок и закон. - Бог и материя. - Демоны и любовь. - ¼ 32. Аристотель. - Движение и мышление. - Разум и блаженство. - Многостепенность души. - ¼ 33. Эпикур. - Материалистический монизм. - Мир и боги. - Проблема Иова. - Падение филономизма. - ¼ 34. Стоя. - Эволюционный пантеизм. - Мировой огонь. - Боги стоицизма. - Разумная душа. - Идея промысла. - Ее осуществление в загробной жизни. - Ее осуществление на земле. - Самодовлеющая добродетель. - Философия героизма.

Глава VIII. Объявление бога в истине

  ¼ 35. Бог и истина. - Постепенное сближение этих понятий. - "В боге истина". - ¼ 36. Мантика. - Приметы и ворожба. - Вещание и гадание. - Вещие сны. - Пророки. - Дельфийский оракул. - Гадание. - Полет птиц и огненные знаки. - ¼ 37. Проблема ведовства. - Обусловленный фатализм. - Промысел и ведовство. - Стоическая трилемма. - Предопределение и свобода воли. - ¼ 38. "В истине бог". - Религиозное происхождение наук. - Медицина. - Логос. - Диоген. - Сократ. - Вечное ученичество. - ¼ 39. Опасность слова "в истине бог". - Нетерпимость и ее преодоление.

Глава IX. Заключение

  
  

  I. ВВЕДЕНИЕ
  
  
  1. Среди всех так называемых "языческих" религий нет ни одной, которая была бы нашей интеллигенции в одно и то же время и так хорошо известна и так глубоко неизвестна, как древнегреческая. Это может показаться парадоксальным, и тем не менее это так.
  Ее известность - осадок двух эпох. Во-первых, эпохи французского классицизма (не будем заглядывать далее) XVII в. с его культом греческой мифологии и в поэзии, и в изобразительном искусстве, и во всей тогдашней "галантной" жизни. Как известно, этот классицизм перекинулся и к нам, изучение греческой мифологии стало обязательным предметом несложного образования немногочисленной русской интеллигенции, и краткое греческое руководство Аполлодора стало первой грекоязычной книгой, переведенной и напечатанной по-русски по приказу самого императора Петра I. Отсюда популярность греческих богов - правда, по традиции того же французского классицизма, более в их латинских наименованиях. Они положительно вытеснили из сознания людей христианских святых; и верующий интеллигент, для которого и св. Пантелеймон, и св. великомученица Варвара, и даже сам св. Николай Чудотворец были лишь простыми, хотя и произносимыми со священным трепетом, именами, - соединял в то же время очень определенные представления с Зевсом-Юпитером и Герой-Юноной, со строгой Палладой-Минервой и легкомысленной Афродитой-Венерой, с воинственным Марсом и хитрым Меркурием.
  Определенные, без сомнения; только правильные ли? Вот вопрос. И ответить на него приходится: нет, безусловно неправильные. Именно популярность греческой мифологии была сильнейшей помехой пониманию греческой религии: она была одной из главных причин того, что эту греческую религию как таковую отказывались принимать всерьез. Тон задавал Овидий, певец галантного Рима эпохи Августа, столь родственной по настроению веку французского короля-Солнце; а в роскошном цветнике его "Метаморфоз" можно было найти какой угодно аромат, кроме религиозного. Неисправимый волокита Юпитер, ревнивая и сварливая Юнона, вороватый Меркурий, кокетливая Венера, склонный к выпивке Вакх - помилуйте, какая ж это религия!
  Это, повторяю, осадок одной эпохи, эпохи французского классицизма. Ее вредное влияние было отчасти уравновешено концом XVIII в. и началом XIX, эпохой так называемого "неогуманизма" - Винкельмана, Гете, Шиллера. Произошла реакция, но главным образом на эстетической почве. Зевс Фидия даже в тех позднейших преломлениях, которые только и знал Винкельман, - это все же не овидиевский сластолюбивый вельможа, и Гете недаром так любил его супругу, мнимополиклетовскую Геру, от которой на него веяло, "как от поэмы Гомера". И все же эта реакция, самым красноречивым выражением которой был восторженный гимн Шиллера в честь "богов Греции", была исключительно эстетического характера: античные божества, объявляющиеся в красоте, противополагались христианскому в его исключительной духовности; и когда Гете в незабвенной сцене изобразил свою замученную Гретхен в молитве перед Богородицей - "о склони, Многострадальная"... - ему и в голову не приходило, что в сущности она у него призывает прямую наследницу древней богини, прообраза скорбящих, Деметры.
  Требовалось очень внимательное изучение древнего мира для того, чтобы греческая религия получила свою справедливую оценку; это изучение производилось, разумеется, в недрах науки о древнем мире - классической филологии. Не сразу были найдены верные пути: иные прямо завели исследователей в дебри, другие, будучи сами по себе хорошими, все же не вели к той цели, которую мы имеем в виду здесь. Увлечения винкельмановских времен в связи с мистицизмом Сведенборга и Калиостро (прошу припомнить настроение нашей Александровской эпохи) повели к пышному расцвету древнегреческого "символизма" (Сент-Кроа, Крейцер), вызвавшему в свою очередь крайнюю реакцию в духе минувшего "просветительства" (Фосс, Лобек), после которой как-то неловко было даже заикаться о благодати элевсинских мистерий. Богатый сравнительно материал, доставленный изучением священных книг Индии и Ирана, поставил ребром вопрос о происхождении греческих представлений о богах; решали его обыкновенно в духе физического монизма, исходя либо от световых ("солярная теория" Макса Мюллера и др.), либо от атмосферических явлений (Форхгаммер). Но, не говоря уже о несомненных односторонностях и заблуждениях, ясно, что греческая религия как таковая могла быть только затемнена всеми этими толкованиями. Пусть Паллада-Афина была первоначально грозовой тучей, что очень вероятно; все же это была не та Афина, которая, по религиозному представлению Солона, простирает свои руки над его родиной и своим великодушным заступничеством спасает ее от гибели. Ясно, что и методы "исторической школы", изучавшей развитие культов в ранние эпохи странствований и скрещений греческих племен, непосредственно не вели к выяснению сущности греческой религии; и если тем не менее имя основателя этой школы, Отфрида Мюллера, должно быть названо с честью как имя одного из главных иерофантов эллинизма, то это благодаря тому, что он и в своих книгах об истории греческих племен, и в своем издании "Евменид" Эсхила сумел соединить генетическую цель своих трудов со служением той задаче, о которой речь идет здесь.
  В настоящее время света уже пролито достаточно; внутри классической филологии серьезная оценка древнегреческой религии - совершившийся факт. Если - чтобы назвать только двух ее корифеев - Эрв. Роде говорит, что "самые глубокие, как и самые дерзкие мысли о божестве были продуманы в древней Греции", если Виламовиц называет эллинов "самым благочестивым народом мира", - то смысл совершившегося переворота ясен. Все же в сознание интеллигенции он еще не проник; это раз. А затем - подробное изложение греческой религии по-прежнему остается задачей будущего. Само собой разумеется, что оно должно быть дано на исторической почве; но хотя и имеются сочинения, гордо называющие себя "Историей греческой религии", все же это в лучшем случае хорошие сборники материалов. Автора этих строк не покидает надежда, что ему будет суждено заполнить этот важный пробел; в каком духе он предполагает это сделать - это показывают соответствующие главы его конспективной "Истории античной культуры" (изд. Сытина). Но здесь его задача другая: историческая точка зрения остается в стороне, будет изложена, так сказать, сущность греческой религии в эпоху расцвета греческого народа.
  
  2. Но где же мы ее найдем, эту "сущность" греческой религии?
  Ответ затруднителен; и именно в этой затруднительности заключается внутренняя причина того незнакомства европейской интеллигенции с греческой религией, о которой была речь до сих пор. Где найдем мы сущность христианства? - в Евангелии. - Сущность иудаизма? - В Торе и пророках. - Сущность ислама? - В Коране. Все это - канонические книги, каждая строка которых характерна и обязательна для приверженцев соответствующих религий. Получились они благодаря наличности основателя религии и могущественного духовенства, оберегавшего (действительную или мнимую) чистоту его учения от посторонних вторжений. Ни того, ни другого в древнегреческой религии не имелось - в этом ее сила, в этом и ее слабость. Самое понятие "канона" было в этой области органически противно свободолюбивому духу эллина. Совершенно правильно отцы церкви называли эллинизм "отцом всех ересей"; слово "ересь" означает "выбор", а право выбора было для эллина неотъемлемым признаком умственной свободы. Какова "природа" божества? Есть ли это чисто духовное, нематериальное существо? Или оно лишь соткано из более тонкой, нетленной материи, из "небесного эфира" и поэтому не подвержено обмену веществ, не нуждаясь ни в пище, ни в питье, ни во сне? Или, наконец, оно вообще вроде человека, но имеет в своих жилах не кровь, а "ихор", питается не хлебом, а нектаром и амброзией и потому не старится и не умирает? Все эти мнения были высказаны; каждому было вольно признавать правильным то, которое ему было понятнее и доступнее, и на смех были бы подняты те, кто вздумал бы призывать небесные и земные громы на инакомыслящего и верующего. Но зато, когда засверкает на небесах полная луна месяца Гекатомбеона, тут уже каждый афинянин выйдет па улицу, на площадь Акрополя смотреть торжественное шествие старцев, юношей и дев через Пропилеи к храму Афины-Градодержицы, в священном трепете дрогнет его сердце при звуках старинного гимна в честь ее - "Грозную дщерь Громовержца восславим", - и счастлив будет тот, кто увидит свою молодую дочь среди кошеносиц богини.
  Итак, нет для эллинской религии канонической "книги", это раз. Но нет также и того, что выручает исследователя индийской, египетской, вавилонской религии - богатой богословской литературы. Правда, это уже не органический, а случайный недостаток.
  Греческая религия тоже была (т.е. считала себя) богооткровенной, она тоже имела свои богоявления и своих пророков. Но богоявления, поскольку они выражались в откровении обрядности и учения, вели к установлению тайных (мистических) культов, которые оставались наследственными в роде избранника. Так, Деметра объявилась элевсинским царям Келею и Метанире, и ее "таинства" остались наследственными в роде Евмолпидов - тайна так и не была обнаружена. Пророков древняя Греция знала немало - я говорю именно о "пророках", а не о прорицателях - от мифических времен и до полного расцвета исторических: Меламп, Орфей, Мусей, Гесиод, Эпименид Критский, Пифагор, Эмпедокл, Диотима. И имелась богатая литература, стихотворная и прозаическая, прямо или косвенно к ним восходившая. Но нам, к сожалению, от этой литературы почти ничего не сохранилось; сущность греческой религии поэтому мы найдем не в ней.
  А где же?
  Везде - и в этом огромная трудность нашей задачи.
  Прежде всего, во всей литературе без исключений нет положительно ни одной отрасли, которой мы бы не были обязаны тем или другим важным свидетельством в области интересующих нас вопросов. Но все же литература запечатлена индивидуальностью тех авторов, которые ее составляют; для контроля, с точки зрения "среднего эллина", очень важны эпиграфические свидетельства, постановления общин в религиозной или смежной с религией области, выражения религиозных чувств заурядных граждан в надгробиях, посвящениях и т. п. И, наконец, ясно, что и изобразительная традиция - статуи, рельефы, стенопись, вазопись - для такой религии, как греческая, имеет первостепенное значение; достаточно напомнить, что именно она открыла глаза на нее Винкельману и его последователям.
  Я назвал трудность, порожденную этим обилием источников, огромной; действительно, она заключается не в одной только необходимости владеть всем этим необозримым материалом, но также и в пестроте и противоречивости извлекаемых из него свидетельств. Аркадские пастухи секли крапивой кумир своего Пана, если их надежда на господское угощение была обманута - что это, "греческая религия"? Да, конечно, раз аркадцы были греками. Сократ молился богам, чтобы они посылали ему благо, даже если он их не будет об этом просить, и не посылали зла, даже если бы он стал их об этом просить; и это "греческая религия"? Очевидно, да, раз Сократ был греком. И между этими двумя полюсами - какая пестрая радуга и яркой, и тусклой окрашенности религиозного чувства! Как поступить, чтобы не рябило в глазах?
  Сами древние задавали себе уже этот вопрос и отвечали на него приблизительно с III в. до Р. Х. - следующим образом. Есть не одна религия, а три, обязательность которых неодинакова. Во-первых, религия поэтическая - она же и мифология. Она ни для кого необязательна; а впрочем, каждый волен путем аллегорического толкования приобщить к своему религиозному сознанию ту или иную ее область и этим перевести ее во вторую религию. Эта вторая религия - религия философская. Она не едина: иначе понимает божество Академия, иначе Лицей, еще иначе Стоя и подавно иначе Эпикур. Об обязательности поэтому и здесь не может быть речи; пусть каждый, пользуясь своим "нравом выбора" (hairesis), идет туда, куда его тянет, сохраняя также возможность не идти никуда, если его никуда не тянет. Карой за неправильный выбор будет душевная неудовлетворенность, карой за отказ - душевное убожество; но громко высмеян был бы тот проповедник, который стал бы угрожать "иноверцам" вечными мучениями на том свете. Наконец, третья религия - религия гражданская; она, действительно, обязательна для гражданина как для такового. Но она обязует его только к участию в общих государственных культах, не связывая его совести каким-нибудь догматом - религиозного насилия и гнета, таким образом, и здесь не было. Будучи избран архонтом, афинский гражданин в определенный день бросит щепотку ладана на пылающий жертвенник Артемиды; со стороны религиозного человека этот акт означал: "верую в Артемиду"; со стороны вольнодумца - "исполняю долг архонта афинского народа". И не тот был изувером, кто при данных обстоятельствах подчинялся старинному обычаю, а тот был бы изувером, кто бы вздумал протестовать против этого безобидного подчинения.
  Как видит читатель, эти три религии соответствуют приблизительно тому, что мы ныне называем повествовательной, догматической и обрядовой частью единой религии; и в этом заключается причина, почему мы в настоящем очерке не можем ограничиться какой-нибудь одной из них, будь это даже наиболее обязательная из них - гражданская, - картина получилась бы неполная.
  А так как объять все проявления греческого религиозного чувства в этом кратком очерке и подавно невозможно, то остается один исход - думается, вполне удовлетворительный. Мы возьмем самих себя, верующих христиан из интеллигенции; мы перенесем себя в Афины IV - III вв. до Р. Х. и постараемся ответить на вопрос, какова была бы наша вера, если бы мы со своей душой и ее запросами жили тогда. Мы, конечно, набожно справляли бы установленные отцами праздники, и наша великодушная заступница там, на Акрополе, имела бы в нас своих самых ревностных почитателей; мы приобщились бы отрадных тайн элевсинской Деметры с их глубокомысленным учением и возвышающей душу обрядностью, чтобы уготовить себе лучшую участь в загробном мире; мы еще со школьной скамьи знали бы основательно всего Гомера, но, разумеется, не сомневались бы в том, что если у него Зевс угрожает Гере побоями, то это значит только, что одетое в тучи небо хлещет своими молниями воздушное пространство; мы исправно в Великие Дионисии смотрели бы трагедии наших великих поэтов - Эсхила, Софокла, Еврипида - благо наш мудрый правитель Ликург позаботился о том, чтобы они не сходили с орхестры и сцены Диониса, но мы прислушивались бы также и к вдохновенной проповеди учеников Платона в Академии, к тонким рассуждениям Аристотеля и его последователей в Лицее, к словообильным лекциям Зенона в Пестрой Стое, а иногда заглядывали бы и к праведному вольнодумцу Эпикуру в его соблазнительный "сад". И вот изо всех этих элементов и составилась бы наша вера - то, что для нас здесь является сущностью "древнегреческой религии".
  ... Читателя не удивило, что я обращаюсь не просто к интеллигенту, а именно к интеллигенту верующему - умом, сердцем, воспоминанием, все равно? Действительно, как это ни странно, но мне пришлось впервые формулировать правило, которое скоро, надеюсь, станет трюизмом: "Как не может понять греческого искусства человек, лишенный художественного чувства, так не поймет и греческой религии тот, в ком религиозное чувство отсутствует". Религиозное чувство - это и есть та магическая палочка, которая вздрагивает всякий раз, когда проходишь мимо подлинного золота народной веры, и остается недвижимой перед свинцом и мишурой. У кого она есть, тот легко разберется в лабиринте сказаний и обрядов древней Греции; у кого ее нет, того никакая ученость не вывезет. Устрашающий пример - объемистое сочинение Отто Группе: его полнота поразительна, это одна из настольных книг для всякого исследователя в нашей области. Но в то же время это - все что угодно, но только не изложение религии: то, что вы у него читаете, никогда ни для кого не могло быть предметом веры. Будучи сам атеистом, автор не чувствует разницы между живым и мертвым также и в том, что идет под ярлыком "греческой религии".
  Правда, не менее бесплодна и другая крайность - изуверство. Кто считает нехристями и нечестивцами всех людей иного вероисповедания, тому лучше не трогать греческой религии. И тут аналогией может служить искусство. Не только человек, лишенный художественного чувства, - также и тот, кто односторонне и беззаветно отдался одному какому-нибудь из враждующих направлений, окажется неприспособленным для восприятия произведений греческого резца: кто не признает искусства вне сферы "Монны Иды", тому Пракситель ничего не скажет.
  Итак, читатель, мы условились. Возожгите в вашем сердце яркий светоч религиозного чувства и оставьте дома тусклый фонарь конфессионализма; тогда величавый храм греческой религии покажет вам свои чудеса.
  

  II. ОБОЖЕСТВЛЕНИЕ ПРИРОДЫ
  
  3. Основой - быть может, самой глубокой - религиозного чувства древнего эллина было сознание таинственной жизни окружающей его природы. И не только жизни, но и одухотворенности; и не только одухотворенности, но и божественности. И это - первое, что требует объяснения для современного человека.
  Слово "жизнь" следует понимать не в том смысле, в каком мы обычно противополагаем "живую" природу, т.е. органический мир животных и растений, "мертвой", т.е. неорганическому царству минералов. Для греческого сознания мертвой природы не было: она вся была жизнью, вся - духом, вся - божеством. Не только в своих лугах и лесах, в своих родниках и реках - она была божественна также и в колышущейся глади своих морей, и в недвижном безмолвии своих горных пустынь. И здесь даже более, чем где-либо. Здесь, где нас не отвлекают отдельные жизни рощ и лужаек, - здесь сильнее чувствуется единая жизнь Ее самой, нетленного источника всех этих отдельных жизней, великой матери-Земли. Ей поклоняются среди белых скал; она "Царица гор, ключ жизни вечный, Зевеса матерь самого" (Софокл).
  Одному русскому поэту почти что удалось возвыситься до этого сознания; это был Лермонтов в его известном, прекрасном стихотворении "Когда волнуется желтеющая нива"... Но и он остановился на полпути. Остановку я чувствую в последнем стихе:
  
  И в небесах я вижу Бога.
  
  Здесь сказалась отрава, внесенная иудаизмом в христианство и через него в души потомков эллинизма. Почему в "небесах"? Разве там "волнуется желтеющая нива"? Да, конечно, ветхозаветная религия насильственно отвлекает ваше естественное чувство благодарности от того, что вас непосредственно ласкает и холит, к предположенному творцу: "Кто шествует по дороге, и "повторяет" (Закон), и прерывает это повторение, и говорит: "Как прекрасно это дерево", - тому Писание вменяет это в вину, лишающую его права на жизнь" (Пиркэ Абот).
  Древний эллин был счастливее; для него этот расхолаживающий обход не был нужен, он чувствовал и видел бога в ней самой, в желтеющей ниве, в душистой роще, в наливающейся благодати плодового сада. Он окружил себя и свою человеческую жизнь целым сонмом природных божеств, то ласковых, то грозных, но всегда участливых. И, что важнее, он сумел вступить в душевное общение с этими божествами, преломить их жизнь в своем сознании и влить в них живое понимание себя. К нему фаустовский Нострадамус не обратился бы с укоризненными словами:
  
  Мир не закрыт духов природы -
  Ты слеп умом, ты мертв душой.
  
  После крушения античного мира и это осчастливливающее сознание исчезло из человеческой души, хотя и не совсем: древнехристианские религии сохранили его зародыши, и у лучших представителей этих религий они дали и довольно яркие плоды, как у того Франциска Ассизского, когда ему через пелену иудаизма открылась истинная, античная подпочва христианства... Вернемся, однако, к эллину.
  Из недр земли, из расщелины скалы бьет прохладный родник, распространяя зеленую жизнь кругом себя, утоляя жажду стада и их владельца: это - богиня, нимфа, наяда. Воздадим ей лаской за ласку, покроем навесом ее струю, высечем бассейн под ней, чтобы она могла любоваться на его зеркальной глади своим божественным обликом. И не забудем в положенные дни бросить ей венок из полевых цветов, обагрить кровью закланного в ее честь ягненка ее светлые воды. Зато, если мы в минуту сомнения и душевной муки придем к ней, склоним свое ухо к ее журчанию, - и она вспомнит о нас и шепнет нам спасительный совет или слово утешения. А если то место, где она струит свои ясные воды, удобно для человеческого селения, - здесь может возникнуть и город, и будет ей всенародная честь, всеэллинская слава. Такова Каллирроя в Афинах, Дирцея в Фивах, Пирена в Коринфе. Будут каждое утро сходиться к храму наяды городские девушки, чтобы наполнить ее водой свои кувшины и потешить ее участливый слух своей девичьей болтовней, и будут граждане в ее очищающих струях омывать своих новорожденных детей.
  Течет ручей, соединяется с другим ручьем, образует реку; тут представление ласки уступает уже место другому представлению - силе. Правда, больших рек Греция не знает, самых крупных из них - Пенея, Ахелоя, Алфея, Еврота - не сравнить даже с нашими Метой или Мологой. Но все же в половодие и они могут произвести немало опустошений, бросаясь на пажити и посевы, ломая встречные деревья со стремительным напором разъяренного быка. Их и представляли поэтому в виде быков или полу быков. Но все же их гнев был редким явлением, вызываемым обыкновенно нечестием граждан, творящих кривой суд у себя на городской площади, прогоняющих Правду со своих сходов; в другое время это - благодетельные божества, орошающие своей влагой не только прилегающие луга и леса, но - благодаря отведенным каналам - и всю равнину; они поистине в малодождной Греции "кормильцы" своей страны. За это им и честь воздается. Им строят храмы на удобных местах, приносятся жертвы; они призываются в государственных молитвах, и уже обязательно мальчики, достигшие возраста эфебов, посвящают им первую срезанную прядь своих волос. Таковы, помимо вышеназванных, Кефис для Афин, Исмен для Фив, Инах для Аргоса. Будучи кормильцами всей страны, они влияют таинственным образом и на человеческий урожай - к ним обращаются бездетные родители с мольбой о потомстве. И если вам встретятся среди множества греческих имен такие, как Кефисодот, Исмений или Анаксимандр (т.е. "меандр"), - вам уже нечего спрашивать, откуда родом их носители. Но речной бог не только в мирное время; кормилец своих граждан, он и в военное был для них оплотом, притом не только физическим, но и религиозным. Как ни мала речушка Инах - ее буквально курица вброд перейдет, - а все-таки спартанский полководец Клеомен, идя походом на Аргос, не решился переправиться через нее, когда ее бог после многих жертвоприношений не дал ему на это своего согласия.
  Своим божеством живет и роща - и притом не только как таковая, но и в лице отдельных своих деревьев. И здесь мы имеем нимф, древесных нимф, дриад; они счастливы тем, что их много: зато они в лунные ночи покидают свои деревья и сплетаются в хоровод под предводительством своей повелительницы, богини рощ Артемиды. Но божественно и одинокое дерево, если оно могуче и прекрасно - таков тот чинар на берегу афинского Илисса, под которым некогда отдыхали Сократ с Федром... "Как он раскидист и высок, этот чинар, как высок и тенист и растущий под ним агнец; он в полном расцвете теперь, наполняя все это место благовонием. И что за чудный родник течет под чинаром! Как холодна его вода - и ногам заметно. Куколки привешены и другие приношения - видно, здесь святыня нимф или Ахелоя" (Платон).
  За ласку надо платить лаской, мы это уже знаем, а это ли не ласка - прохладная тень в знойную пору, приветливый шелест подвижных листьев, пенье... если не всегда птичек, то хоть милых греческому сердцу цикад. Во всем этом чувствуется любовь; а где любовь, там и бог.
  Но нимфы знают и другую любовь. Ведь роща, лес - это вечное, неустанное плодотворение, созидание той физической жизни, которой живет природа. И для эллина его нимфа - это неустанная оплодотворяемость, неустанная любовная игра с шаловливыми представителями оплодотворяющего начала леса, с сатирами, - а иногда и с тем высшим богом, который из верховного бога-творца и оплодотворителя у себя в Аркадии превратился для прочей Греции в бога-странника, ласкового и беспечного Гермеса. Это уже к смертным не относится... а впрочем, есть исключения. Бывает, что и смертный за свою красоту удостоится ласки божественной нимфы: рассказывают это, между прочим, про одного прекрасного пастуха, Дафниса. Не впрок пошла ему любовь богини: он осмелился изменить ей ради смертной, за что, слепец, и был наказан действительной слепотой. И когда в роще, на поляне находили младенца дивной красоты и силы невежды терялись в догадках и сплетнях, но опытные старушки знали, что это дитя нимфы.
  А там выше и выше - на Гиметте, Пентеликоне - там уже нет лесов и деревьев, туда только козы заходят щипать колючую зелень, пробивающуюся между белыми глыбами известняка. Там все чаще и чаще виднеются громады скал с их причудливыми выступами и пещерами. Это царство нимф-ореад, обитательниц горных пустынь. Там в пещерах они ткут свои тонкие, невидимые ткани, сопровождая песнью свою работу; никто из смертных не дерзнет их подслушать и подглядеть, но их станки можно видеть днем, войдя в их пещеру - разумеется после надлежащей молитвы. Они не останутся в долгу; кто же, как не они, бережет драгоценный источник, бьющий на вершине? Кто, как не они, не дает заблудиться нашей козочке среди утесов?
  Впрочем, нет: тут они действительно имеют соперника. Это - гость из Аркадии, сравнительно недавно приобщенный к сонму общегреческих божеств, причудливый дух-хранитель коз, козлоногий Пан. Если мы называем его "богом", то просто потому, что мы этим именем называем всякое могучее, бессмертное существо; на деле же мы прекрасно понимаем разницу между ним и великими олимпийскими богами. Позднее дурная совесть религии, порвавшей с природой и матерью-Землей, превратила его в беса; но мы его любим и уважаем, ласкового горного бога со звонкой свирелью. Правда, мы знаем за ним и немало причуд, даже не считая тех, о которых могли бы рассказать его соседки, нимфы-ореады. В полдень он изволит почивать (это - "час Пана"), и горе тому неосторожному пастуху, который вздумал бы в это время забавляться игрой на свирели. Как высунет потревоженный свою косматую голову из-за утеса, как рявкнет на всю гору - помчатся вниз по камням испуганные козы, сбивая с ног и друг дружку и оторопевшего пастуха. Да, будет он помнить Пана и его "панический" страх!
  
  4. Божественна земля, но божественно и море. Для эллина оно важнее, чем для какого-либо другого народа, даже приморского: оно ведь не просто омывает его побережья, оно любовно вливается в его землю бесчисленными заливами и проливами, освежая ее и создавая повсюду удобные пути сообщения. Зато же и сроднились с ним эллины: каждый из них - прирожденный пловец и плывун. Велика, поэтому, честь, которую они воздают богу морей Посейдону и его супруге Амфитрите, обитающей глубоко под голубой гладью и властвующей надо всеми рыбами и крабами и прочими причудливыми и чудовищными жителями ее влажного царства. Все же Посейдон - не просто стихийное божество, он - почтенный член олимпийской семьи, и о нем у нас еще будет речь.
  Непосредственно с морем связаны его нимфы, нереиды, "олицетворения ласковых морских волн", как некогда будут сухо и глупо говорить. "Олицетворения"! Никогда, конечно, не сподобятся эти люди увидеть воочию их самих, среброногих, как они резвятся в ясный день взапуски с дельфинами и сверкают своими золотыми кудрями по гребням волн. Это великая милость, но все же еще ничто в сравнении с той, которую они оказывают своим избранникам, подобно той Фетиде, которая осчастливила своей любовью Пелея и, богиня, родила ему прекраснейшего и доблестнейшего в мире сына, Ахилла. Об этом простому смертному мечтать нечего; он молит могучих богинь о счастливом плавании и не забудет воздать им установленную дань благодарности посвящением и жертвой.
  Нереиды - нимфы моря; есть в нем, однако, и свои сатиры. Это тритоны, юноши о рыбьих хвостах. С ними лучше не заводить знакомства; они, как скажут те же умники, "олицетворения разъяренных волн". Бывает, заволокут тучи синеву неба, зловещею черною рябью подернется море - вдруг что-то вдали громко, протяжно загудит... Это тритоны дуют в свои раковины; это - наигрыш к предстоящей буре. Тогда, пловцы, долой паруса, налегайте на весла - и в то же время усердно молитесь и Посейдону, и нереидам, и спасителям на море, близнецам-Диоскурам. Будут услышаны ваши молитвы, засияют на обоих концах реи два слабых огонька - это они и есть, божественные Диоскуры, они предвещают вам спасение.
  Есть, затем, в море и свой Пан: это - Протей, пастух стада причудливых морей и сам великий чудак. Об его образе трудно говорить: он его меняет беспрестанно, подобно самому морю, но чаще всего это - просто морской дед. Об его странностях знает его дочь Идофея - дочь не особенно почтительная, но зато ласковая для пловцов. Такова же и Левкофея, тоже морская богиня, некогда обиженная женщина Ино.... Кое-где в Элладе справляются вакхические таинства в ее честь, но в Аттике она более известна из Гомера как добрая спасительница Одиссея.
  Затем - кто испытывал неотразимость морских чар в ясный день, когда и солнце играет, и волна тихо плещет, и неудержимо хочется окунуться в эту голубую гладь, - тот знает тоже морское божество Главка (т.е. "голубого"). Есть еще другая тоска, роковая - когда тебя после долгой борьбы уже залили волны, и твои руки опустились, и в ушах звенит томный призыв к успокаивающей смерти. Это поют Сирены на далекой пустынной скале, среди бушующих валов; не дай бог никому услышать их песнь!
  
  5. И, наконец, третья стихия - небо. Зовут его Ураном, но это имя не возбуждает в нас религиозного чувства. Богословы говорят, что его некогда выделила из себя предвечная мать-Земля, что он стал ее оплодотворяющим началом, произведшим с ней Титанов и Титанид, что под конец ей стало тесно от собственных порождений и по ее просьбе младший из Титанов, Кронос, лишил своего родителя его оплодотворяющей силы - таков был первородный грех у небожителей. Для нас эти домыслы необязательны; несомненный владыка неба - это Зевс, сын Кроноса (т.е. "вершающего"). Его сущность далеко не исчерпывается его значением, как бога природы, но здесь идет речь только о Зевсе-"тучегонителе", собирающем грозу на омраченном небе, о Зевсе- "громовержце", бросающем свой огненный перун на выступы земли, в высокие деревья и здания, во все слишком высокое, к вящему назиданию для смертных. Его прежде всего должно ублажать молитвой и жертвой... Жертвой! Но как? Небо - не земля и не море, его не коснется дарящая рука. Да, мы были бы вечно разобщены с царем эфира, если бы друг человечества, титан Прометей, не принес нам тайно небесного огня. Огонь стремится обратно в свою небесную обитель, он возносится к ней в виде летучего дыма - пусть же он унесет с собой и дым, и чад нашей жертвы. Огненная жертва - настоящая дань небесным богам.
  В божественном небе божественны и его обитатели, и прежде всего, конечно, его великие светила, Гелий-Солнце и Селена-Луна. О природе Гелия общепринятых убеждений нет. Многие думают и поныне, что это - божественный юноша, разъезжающий на золотой колеснице по небесной "тверди", и что тот ослепительный свет, который мы видим, - именно сияние ее кузова. Загадкой является, как это он, заходя на западе, поднимается с востока; раньше думали, что он ночью совершает переезд обратно на восток по кругосветной реке-Океану, но теперь достаточно удостоверено, что он вместе с прочими светилами погружается под горизонт и во время нашей ночи освещает обитель блаженных на отвращенном от нас облике нашей земли. Когда-то Анаксагор нас учил, что Гелий раскаленный шар, огромный, величиной с Пелопоннес. Это тогда многим показалось преувеличенным - подумайте, с целый Пелопоннес! - а другие называли его нечестивцем, что он бога превратил в шар, да еще в раскаленный. Мы предоставляем астрономам в Александрии научно разрабатывать вопрос о виде и движении светил; бог остается богом, независимо от ризы, которую ему угодно будет надеть. И Гелий для нас прежде всего - бог очищающий; как его ярые лучи обезвреживают своей палящей силой всякий тлен, так и его дух разгоняет всякую скверну, всякое наваждение ночных страхов. Мы встречаем его приветствием и молитвой при восходе и рассказываем ему привидевшиеся нам тревожные сны, чтобы он очистил от них нашу душу.
  Селену мы уважаем и любим за то, что она освещает нам ночи своим ласковым светом; по ней мы считаем дни нашей жизни, исправно начиная каждый месяц с новолуния и кончая им же. Он распадается поэтому на время растущей, время полной и время ущербной луны - приблизительно по десяти дней. Влюбленным предоставляется сверх того поверять ей свои радостные и горестные тайны: она, добрая, не откажет им в совете. О дальнейшей ее силе можно спросить колдуний, особенно фессалийских, которые своими песнями умеют сводить ее с ее небесной стези и заставлять служить своим чарам, это - область нечестия, справедливо преследуемого в благоустроенных государствах.
  Полно чудес ночное небо... Вот "вечерняя звезда", Геспер, прекраснейшая из звезд, "сопрестольница Афродиты" - почему, знают те же влюбленные. Вот семизвездие Плеяд; это как бы небесные нимфы. Они, как "голубицы" (peleiades), приносят Зевсу амброзию; они же и прекрасные богини, дочери титана Атланта, супруги богов, как та Мая, которая родила Зевсу Гермеса на вершине Киллены. Вот (Большая) Медведица, в нее Зевс обратил свою избранницу, нимфу Каллист?, которую перед тем ревнивая Гера превратила в дикое четвероногое того же имени. Не понравилась небесной царице эта почесть, оказанная ее сопернице, и она выговорила у бога кругосветной реки Океана, чтобы он не разрешил ей освежать себя погружением в его светлые струи. Вот Арктур, или Боот: он приставлен охранять Медведицу ("Arkturos" - "страж медведицы", "Боот" - "пастух"). Вот Орион: это страстный "любовник", осмелившийся посягнуть на Артемиду. И много, много таких рассказов ходит про значение таинственных фигур, в которые собираются небесные звезды; но все это - "поэтическая религия", скорее игра воображения, чем предмет веры. Исключение составляют только небесные "Близнецы" - "Диоскуры", Кастор и Полидевк: когда после морской бури тучи разрываются и на лоскутке ночной синевы показывается приветливый свет этих двух звезд - пловец с горячей благодарностью возносит к ним свои руки: он спасен этим появлением своих всегдашних заступников.
  Говоря о небесных явлениях, нельзя умолчать и о ветрах: они тоже божественны. Их различают по направлению и соответственно характеризуют: "загорный" ветер Борей приносит стужу, но зато разгоняет тучи; в Аттике он пользовался особым почетом, так как дул из Фракии, на которую у этого государства были особые, политические виды. Его противник, Нот, дует с раскаленных пустынь Африки и, проносясь над морем, забирает с собой его влагу, которую и опускает в виде дождя. Западный, Зефир, в Греции не имеет обязательно того значения весеннего ветра, которое ему придали римляне; это скорее - ветер страстный и бурный, так же как и его противник Евр.
  
  6. И если читатель утомился, присматриваясь к отдельным частям этой божественной природы, пусть он теперь соберет свои впечатления, пусть сосредоточит свое чувство благоговения на двух великих господствующих началах - отце Зевсе и матери Земле. В них основной, изначальный дуализм греческой религии. Там - оплодотворяющая, здесь - оплодотворяемая сила; их влечение друг к другу - та предвечная святая любовь, тот Эрот, который создал всю жизнь живого мира, первообраз и оправдание также и человеческой любви.
  
  Ведь любит Небо Землю покрывать
  
  - так защищает Афродита у Эсхила смертную любовь Гипермнестры к Линкею, нарушившей строгий наказ своего отца. Да, небо оплодотворяет землю - своим теплородом, своим светом, своим дождем; оно - вечно мужское, она - вечно женское начало. Греческий язык вполне отчетливо выразил это отношение - у него uranos мужского, gaia женского рода - гораздо отчетливее, чем латинский (caelum - ср. р.) и славянский (небо - ср. р.); хотя, с другой стороны, "земля" во всех арийских языках женского рода. И если что-либо способно доказать непостижимость египетской религии для нашего чувства, то это то, что там, наоборот, земля - бог, а небо - богиня.
  Почему, однако, Эсхил называет мировым оплодотворителем Небо (Урана), а не Зевса? Он мог смело назвать и его: и индийские, и латинские, и германские аналогии доказывают нам, что первоначальное значение имени Zeus и есть "небо". Когда-то дуализм Зевса и Земли чувствовался особенно сильно в греческой религии; на нем основаны ее древнейшие и прекраснейшие мифы, и еще знаменитый догмат Сивиллы в Додоне признает его:
  
  Есть Зевс, был они будет; воистину молвлю, велик Зевс!
  Зиждет плоды вам Земля; величайте же матерью Землю!
  
  Но как для непосредственного чувства человека родившая и вскормившая его мать физически ближе, чем косвенный виновник его жизни, отец - так и из обоих космических родителей жизни отец рано одухотворился, в непосредственной близости к сознанию людей пребывала только она, мать Земля.
  Она древнейшая в сонме олимпийских богов, много храмов построила ей Греция, просто как Матери (Meter) - в Афинах, в Олимпии - задолго до того, как из Малой Азии был принесен культ родственной, но все же варварской богини, Великой Матери богов, или Кибелы. Изображали ее полногрудой женщиной материнского облика, лишь верхней половиной своего тела выникающей из своей родной стихии.
  И эллин питал истинно сыновние чувства к этой своей родительнице и кормилице - и любовь, и почтение - в такой степени, которая прямо не

Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
Просмотров: 1942 | Комментарии: 1 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа