Главная » Книги

Белинский Виссарион Григорьевич - Сочинения Александра Пушкина. Статья четвертая

Белинский Виссарион Григорьевич - Сочинения Александра Пушкина. Статья четвертая


1 2 3 4

  
  
   Виссарион Белинский
  
  
   Сочинения Александра Пушкина
   Санктпетербург. Одиннадцать томов MDCCCXXXVIII-MDCCCXLI
  
  
  
   СТАТЬЯ ЧЕТВЕРТАЯ --------------------------------------
  В. Г. Белинский. Собрание сочинений в трех томах
  Под общей редакцией Ф. М. Головенченко
  ОГИЗ, ГИХЛ, М., 1948
  Том III. Статьи и рецензии 1843-1848
  Редакция В. И. Кулешова
  OCR Бычков М.Н. mailto:bmn@lib.ru --------------------------------------
  
  
  
  
  
  
   Имел он песен дивный дар
  
  
  
  
  
  
   И голос шуму вод подобный.
  Великие реки составляются из множества других, которые, как обычную дань, несут им обилие вод своих. И кто может разложить химически воду, например, Волги, чтоб узнать в ней воды Оки или Камы? Приняв в себя столько рек, и больших и малых, Волга пышно катит свои собственные волны, и все, зная о ее бесчисленных похищениях, не могут указать ни на одно из них, плывя по ее широкому раздолью. Муза Пушкина была вскормлена и воспитана творениями предшествовавших поэтов. Скажем более: она приняла их в себя, ка* свое законное достояние, и возвратила их миру в новом, преображенном виде. Можно сказать и доказать, что без Державина, Жуковского и Батюшкова Не было бы и Пушкина, что он их ученик; но нельзя сказать и еще менее доказать, чтобы он что-нибудь заимствовал от своих учителей и образцов или чтоб где-нибудь1 и в чем-нибудь он не был неизмеримо выше их. Поэзия Державина была преждевременною, а потому и неудавшеюся попыткою на народную поэзию. Могучий гений Державина явился слишком не во-время и не мог найти в народной жизни своего отечества какие-нибудь элементы, какое-нибудь содержание для поэзии. Общество его времени хорошо понимало поэзию патронажства, лести и угодничества; но о всякой другой поэзии не имело решительно никакого понятия и, следовательно, не имело в ней никакой потребности, никакой нужды. Слава Державина была основана не на общественном мнении, которого тогда не было ни признака, ни тени, особенно в деле литературы; нет, слава Державина была основана на просвещенном внимании немногих к его таланту. И если во всей России того времени было человек десять или двадцать, более или менее умевших ценить этот высокий талант, то остальные, человек сто или двести, из которых состояла тогдашняя читающая публика, кричали о нем с голоса первых, сами хорошенько не понимая собственного крика. Где ж тут было явиться истинной поэзии и великому поэту? Правда, природа производит таланты, не спрашиваясь времени и не справляясь, нужны они или нет; но ведь великие поэты творятся не одной природою: они творятся и обществом, то есть историческим положением общества. Думать, что поэта составляет один талант - значит грубо ошибаться. Разумеется, прежде всего поэтом делает человека талант; но к этому также необходимы еще и характер, и образование, и направление, которые зависят от общества, среди которого является поэт. Чтоб поэтически воспроизводить действительность, мало одного природного таланта: нужно еще, чтоб под рукою поэта была поэтическая действительность. Хорошо было грекам творить их изящные, исполненные идеальной красоты статуи, когда греческие художники и на площадях, и на улицах, и на рынках беспрестанно встречали то мужчин с головою Зевеса, с станом Аполлона, то женщин с выражением величаво строгой красоты Паллады, с роскошными формами Афродиты или обаятельною прелестью Харит. Только итальянским живописцам средних веков был доступен идеал Мадонны, ибо тип ее они видели беспрестанно в прекрасных женщинах своего богатого красотою отечества. Странное дело! Все понимают, что нельзя сделаться великим живописцем, имея какой бы то ни было великий талант, если в годы изучения искусства нет хороших натурщиков; все понимают, что великий живописец, творя идеальную красоту, все-таки нуждается во время своей работы в образце действительности; а никто не хочет понять, что точно так же и для великих поэтов образцом их идеальных созданий служит тоже окружающая их действительность. Природа творит великих полководцев, когда ей угодно, и не только на случай войны, но без войны, и великий полководец проживет весь свой век, даже и не подозревая, что он - великий полководец: только во времена сильных движений общественных, люди, одаренные от природы большими военными способностями, делаются великими полководцами. Чопорный, натянутый Расин в древней Греции был бы страстным и глубокомысленным Эврипидом; а во Франции, в царствование Людовика XIV, и сам страстный, глубокомысленный Эврипид был бы чопорным и натянутым Расином. Таково влияние истории и общества на талант. У нас этого не хотят и знать. Кричат о Державине, что он гений; стихов его давно уже совсем не читают, а считают чуть не безбожниками тех, кто осмеливается говорить, что теперь поэзия Державина - слишком непитательная и невкусная пища для эстетического вкуса. Повторяем не раз уже сказанное и, смеем надеяться, доказанное нами, что, при всей огромности таланта, который мы и не думаем отрицать и пред которым мы умеем благоговеть больше, нежели все крикуны и лицемеры, вопиющие против нас, - Державин не принадлежит к тем вечно юным гениям, которых создания никогда не стареются, всегда новы и интересны. Поэзия Державина была блестящею и интересною попыткою, для успеха которой не были готовы ни русское общество, ни русский язык, ни образование самого поэта. Это поэзия, носящая на себе все родовые признаки своего времени, а потому для нас, русских, имеющая свой исторический интерес; но как время этой поэзии, так и сама эта поэзия чужды всякого действительного и определенного идеального содержания, которое дается только сильно развитой народною жизнию. Лучшее, что есть в поэзии Державина, - это намеки на поэзию, часто не достигающие цели по их неопределенности и темноте; проблески поэзии, часто погасающие в водяной массе риторики; словом, это несвязный детский поэтический лепет, но еще не поэзия. В поэзии Державина есть и полетистая возвышенность, и могучая крепость, и яркость великолепных картин, и, несмотря на ее подражательность, есть что-то отзывающееся стихиями северной природы; но все это является в ней не в стройных созданиях, верных и выдержанных по концепции и отличающихся художественною, полнотою и оконченностию, но отрывочно, местами, проблесками. Словом, это еще не поэзия, а только стремление к поэзии.
  Задумчивая и мечтательная поэзия Жуковского совершенно чужда главного недостатка поэзии Державина: она исполнена содержания, но вместе с тем лишена разнообразия и многосторонности. Ни одному поэту так много не обязана русская поэзия в ее историческом развитии, как Жуковскому; и между тем, в созданиях Жуковского поэзия является не столько искусством, сколько служительницею и провозвестницею тайн внутренней жизни. Жуковский - романтик в духе средних веков, а не художник. По своей натуре он чужд этой способности, совершенно поэтической и артистической, свободно переноситься во все сферы жизни и воспроизводить ее явления в их разнообразии и свойственной каждому из них особности. Ему чуждо это свойство Протея принимать все виды и формы и оставаться в то же время самим собою, - это свойство, в котором заключается сущность поэзии как искусства. Поэзия Жуковского была отголоском его жизни, вздохом по утраченным радостям, разрушенным надеждам, поэтическою тризною над умершим для очарования сердцем. Поэзия души и сердца, она чужда всех других интересов и редко выходит из-за магического круга неопределенных стремлений и туманных мечтаний. Это ее величайший недостаток, но это же и ее величайшее достоинство. Она была необходима не для самой себя, а как средство к развитию русской поэзии; она явилась не как готовая уже поэзия, подобно Палладе, родившейся во всеоружии, а как момент возникавшей русской поэзии. Она обогатила русскую поэзию содержанием, которого ей недоставало; указала ей на богатые и неистощимые источники европейской поэзии, которой явления умел а с непостижимым искусством усвоивать русскому языку. Сверх того, Жуковский далеко подвинул вперед и русский язык, придав ему много гибкости и поэтического выражения.
  В поэзии Батюшкова преобладает элемент чисто художественный. Это видно и в фактуре его стиха, и вообще в пластическом характере форм его произведений; это же видно и в артистическом, полном страсти, стремлении его к наслаждению, к вечному пиру жизни; это же видно и в разнообразии предметов его поэтических песен. Это преимущества поэзии Батюшкова перед поэзиею Жуковского; но поэзия Жуковского несравненно богаче поэзии Батюшкова содержанием. Поэзия Батюшкова скользит по жизни, едва зацепляясь за нее; содержание ее весьма скудно и бедно. Самая художественность стиха его не достигла полного своего развития: Батюшков любил произвольные усечения прилагательных; между превосходнейшими стихами у него встречаются негладкие и даже непоэтические; сверх того, верный преданиям русской поэзии и примеру отца ее - Ломоносова, Батюшков очень и очень не чужд риторики.
  Вот в коротких словах все, что было сказано нами в предшествовавших трех статьях. Приступая, наконец, к критическому обозрению поэтической деятельности Пушкина, мы почли за нужное повторить сказанное нами в прежних статьях, чтоб яснее показать читателям историческую связь Пушкина с предшествовавшими ему поэтами.
  Мы видели, что эти поэты, оказавшие такие великие услуги рождающейся русской поэзии, только способствовали ее рождению, но не родили ее, более были предтечами поэта, чем поэтами. Без сравнения с Пушкиным каждый из них - поэт; но если сравнивать их с ним, нельзя не согласиться, что между ими и Пушкиным такое же отношение, как между большими реками и еще несравненно большею, которая составляется из их соединенных вод, поглощаемых ею.
  Пушкин явился именно в то время, когда только что сделалось возможным явление на Руси поэзии, как искусства. Двенадцатый год был великою эпохою в жизни России. По своим следствиям, он был величайшим событием в истории России после царствования Петра Великого. Напряженная борьба насмерть с Наполеоном пробудила дремавшие силы России и заставила ее увидеть в себе силы и средства, которых она дотоле сама в себе не подозревала. Чувство общей опасности сблизило между собою сословия, пробудило дух общности и положило начало гласности и публичности, столь чуждых прежней патриархальности, впервые столь жестоко поколебанной. Чтоб видеть, - какое огромное влияние имели на Россию великие события 1812-1814 годов, достаточно прислушаться к толкам старожилов, которые с горестию говорят, что с двенадцатого года и климат в России изменился к худшему, и все стало дороже: добряки не понимают, что дороговизна эта была необходимым следствием увеличивавшихся нужд образованной жизни, следовательно, признаком сильно двинувшейся вперед цивилизации. В это время, вследствие ею же вызванных событий, Франция, столько времени боровшаяся со всею Европою и ознакомившаяся в этой борьбе с своими соседями, уже начала отрекаться от своих литературных предрассудков. Она увидела, что у соседей ее есть не только ум и талант, но и богатые литературы; она поняла, что Корнель и Расин - еще не исключительные представители творческого изящества, а Шекспир, Гёте и Шиллер - совсем не представители замечательных дарований, искаженных дурным вкусом и незнанием истинных правил искусства; она догадалась даже, что ни классическая "Ars Poetica" {"Искусство поэзии". - Ред.} Горация, ни подражательная ей "L'Art Poetique" Буало, ни теория Баттё, ни критика Лагарпа уже не могут быть эстетическим Кораном и что в туманных умозрениях немцев вообще и романтических созерцаниях Шлегелей в частности есть много истинного и верного касательно искусства. Словом, романтизм вторгся и во Францию, тесня и изгоняя ее псевдоклассический китаизм, основанный на гордой мысли, что только одним французам бог дал и ум, и вкус, отказав в этих дарах всем другим нациям. Франция жадно прислушивалась к мрачным и громовым звукам лиры Бдйрона, предчувствуя в них свое собственное возрождение к новой жизни, и поэтические рассказы Вальтера Скотта о средних веках появлялись уже на французском языке почти в то же время, как появлялись в Лондоне на английском. Падение военного терроризма Наполеона развязало Франции руки не только в политическом отношении, но и в отношении к науке и литературе: ненавидимые и гонимые им "идеологи" свободно и ревностно принялись за свое дело; литература и поэзия ожили. Это имело прямое и сильное влияние на нашу литературу. Когда увенчанная славою Россия начала отдыхать от своих побед и торжеств и процветать миром в "гордом и полном доверия покое" {Стих Лермонтова. {286}}, наши обветшалые и заплесневелые журналы того времени и патриарх их "Вестник Европы" начали терять свое влияние и перестали, с своими запоздалыми идеями, быть оракулами читающей публики. Явилась новая публика с новыми потребностями, публика, которая из самых источников иностранных, а не из заплесневелых русских журналов начала почерпать понятия и суждения о литературе и искусствах и которая начала следить за успехами ума человеческого, наблюдая их собственными глазами, а не через тусклые очки устаревших педантов. Около двадцатых годов в "Сыне отечества" начались споры за _романтизм_; вскоре после того появились альманахи, как прибежище новых литературных потребностей и нового литературного вкуса, которые с 1825 года нашли своего представителя и выразителя в "Московском телеграфе". Впрочем, да не подумают читатели, чтоб в этом поверхностном quasi-романтизме мы видели какую-то великую истину, действительность которой и теперь не подвержена сомнению. Нет, так называемый романтизм двадцатых годов, этот недоучившийся юноша с немного растрепанными волосами и чувствами, _теперь_ смешон с своими старыми претензиями; его _высшие взгляды_ теперь сделались косыми и близорукими, а сбивчивые и неопределенные теории превратились в пустые фразы и обветшалые слова. Но всякому свое! Справедливость требует согласиться, что в свое время этот псевдоромантизм принес великую пользу литературе, освободив ее от болотной стоячести и заплесневелое(tm) и указав ей столько широких и свободных путей. Доказательством этого может служить, что лучшие поэтические труды Жуковского совершены им или около, или после двадцатых годов, как то: перевод "Торжества победителей", "Жалоб Цереры", "Элевзинского праздника", "Орлеанской девы", "Ундины" и проч. Даже самый стих Жуковского сделал с того времени большой шаг вперед. Батюшков умер для русской литературы в самое время этого перелома, и потому новое литературное направление не имело на него влияния. Тем не менее можно предполагать с достоверностию, что, без этого несчастного случая в жизни Батюшкова, его ожидала бы эпоха обильнейшей и высшей деятельности, нежели та, какую он успел обнаружить, и что только тогда узнали бы русские, какой великий талант имели они в нем. При всей художественности, при всей пластичности стиха Батюшкова, ему все еще чего-то недостает: видно, что оставалось ему сделать только небольшой шаг, и в то же время видно, что этот шаг суждено было сделать человеку новому и свежему, не затвердевшему в литературных преданиях. Этим человеком был Пушкин...
  Приступая к критическому обозрению творений Пушкина мы будем строго держаться хронологического порядка, в каком являлись они. Пушкин от всех предшествовавших ему поэтов отличается именно тем, что по его произведением можно следить за постоянным развитием его не только как поэта, но вместе с тем как человека и характера. Стихотворения, написанные им в одном году, уже резко отличаются, и по содержанию и по форме, от стихотворений, написанных в следующем. И потому его сдчинений никак нельзя издавать по родам, как издаются сочинения Державина, Жуковского и Батюшкова, особенно первого и последнего. Это обстоятельство чрезвычайно важно: оно говорит сколько о великости творческого гения Пушкина, столько и об органической жизненности его поэзии, - органической жизненности, которой источник заключался уже не в одном безотчетном стремлении к поэзии, но в том, что почвою поэзии Пушкина была живая действительность и всегда плодотворная идея. Между тем в безобразном посмертном издании сочинений Пушкина 1838 года (_восемь_ томов) стихотворения расположены по родам, разделение которых основывалось на произволе лица, которому была поручена редакция. Вот почему в нашей статье, несмотря ка то, что в заглавии ее выставлено издание 1838 года, мы будем руководствоваться изданными при жизни самого поэта изданиями 1826, 1829, 1832 и 1835 годов. Но прежде всего, мы остановимся на его "лицейских" стихотворениях, помещенных в IX томе 1841 года. Некоторые господа сильно нападали на издателей трех последних томов сочинений Пушкина за помещение его "лицейских" стихотворений, говоря, что это сделано для наполнения книжек хоть каким-нибудь материалом за недостатком хорошего и что печатать произведения поэта, которых он сам не считал достойными печати, - значит оскорблять его память. Ничто не может быть нелепее такой мысли. Мы очень уважаем дарования и таланты таких поэтов, как Веневитинов, Полежаев, Баратынский, Козлов, Давыдов и другие; но все-таки думаем, что из уважения к ним же не следует печатать их слабые произведения, тем более что они никому и ни в каком отношении не могут быть интересны, а между тем могут повредить известности этих авторов. Но когда дело идет о таких поэтах и писателях, как Ломоносов, Державин, Фонвизин, Карамзин, Крылов, Жуковский, Батюшков, Грибоедов и, в особенности, Пушкин и Лермонтов, - то каждая строка, написанная их рукою, принадлежит потомству и должна быть сохранена для него, ибо она напоминает собою или черту их времени, или факт о их образе мыслей и характере.
  "Лицейские" стихотворения Пушкина, кроме того, что показывают, при сравнении с последующими его стихотворениями, как скоро вырос и возмужал его поэтический гений, - особенно важны еще и в том отношении, что в них видна историческая связь Пушкина с предшествовавшими ему поэтами; из них видно, что он был сперва счастливым учеником Жуковского и Батюшкова, прежде чем явился самостоятельным мастером. Впервые, - сколько помним мы, - появилось стихотворение Пушкина в "Вестнике Европы" 1813 года. Он написал его (когда ему не было и _четырнадцати_ лет отроду) {287} при получении известия о смерти Кутузова. Стихотворение это не попало в собрание сочинений Пушкина, а потому, для редкости, мы и выписываем его" здесь:
  
   Отечество в слезах - познало весть ужасну!
  
   Кутузов кончил век средь славы и побед.
  
   Надежду наш злодей питает пусть напрасну,
  
   Что будто бы ему преграды боле нет;
  
   Кутузова парить дух будет над рядами!
  
   Народ, средь коего сей муж родиться мог,
  
   Не преклонит главы пред хищными врагами,
  
   Возникнет новый вождь, и будет с нами бог!
  Часто стали появляться в печати стихотворения Пушкина в '1815 году в "Российском музеуме", журнале, издававшемся Владимиром Измайловым. Все они являлись там с подписью только начальных букв имени и фамилии Пушкина, и все они, по подлинным рукописям покойного поэта, помещены в IX томе его сочинений, между "лицейскими" стихотворениями. Потом стихотворения Пушкина стали появляться в "Сыне отечества", и большая часть их вошла уже в сделанные им самим издания его сочинений.
  "Лицейские" стихотворения не богаты поэзиею, но часто удивляют красотою и изяществом стиха. Фактура этого стиха совсем не пушкинская: она принадлежит Жуковскому и Батюшкову. Далеко уступая этим поэтам в поэзии, Пушкин, - едва шестнадцатилетний юноша, - иногда не только не уступал им в стихе, но еще едва ли не смелее и не бойчее владел им. Из них только три пьесы уж слишком плохи, а именно: "Бова" (_отрывок из поэмы_), "Красавице, которая нюхала табак" и "Безверие". Первая пьеса написана Пушкиным явно в подражание "Илье Муромцу" Карамзина, которому она, впрочем, нисколько не уступает в достоинстве стиха и вымысла. Подобно "Илье Муромцу" Карамзина, "Бова" не кончен, вероятно, по одной и той же причине: мысль обеих этих пьес так детски ложна и поддельна, что из нее ничего не могло выйти целого, и оба поэта сами соскучились ею, не доведя ее до конца. По самому началу "Бовы" видно, что "Илья Муромец" Карамзина, слишком восхищавший юный вкус Пушкина, разманил его затеять эту поэму:
  
  
   Часто, часто я беседовал
  
  
   С болтуном страны эллинския
  
  
   И не смел осиплым голосом
  
  
   С Шапеленом и с Рифматовым
  
  
   Воспевать героев севера.
  
  
   Несравненного Виргилия
  
  
   Я читал и перечитывал,
  
  
   Не стараясь подражать ему
  
  
   В нежных чувствах и гармонии.
  
  
   Разбирал я немца Клопштока
  
  
   И не мог понять премудрого;
  
  
   Не хотел я воспевать, как он -
  
  
   Я хочу, чтоб меня поняли
  
  
   Все от мала до великого.
  
  
   За Мильтоном и Камоэнсом
  
  
   Опасался я без крил парить,
  
  
   Но вчера, в архивах рояся,
  
  
   Отыскал я книжку славную,
  
  
   Золотую, незабвенную,
  
  
   Прочитал - и в восхищении
  
  
   Про Бову пою царевича. {288}
  Не правда ли, что это очень напоминает столь знакомое и презнакомое всем начало "Ильи Муромца"? Пьеса "Красавице, которая нюхала табак" отличается сатирическим и сентиментальным характером, столь свойственным нашей старинной поэзии. Она написана до того плохими стихами, что нам, привыкшим под пушкинским стихом разуметь высшее изящество стиха, странно думать, что эти стихи писаны Пушкиным, хотя бы и тринадцатилетним.:
  
  
   Возможно ль, милая Климена!
  
  
  Какая странная во вкусе перемена:
  
  
  Ты любишь обонять не утренний цветок,
  
  
   А вредную траву _зелену_
  
  
  Искусством _превращенну_
  
  
  В пушистый порошок?
  В заключении он желает быть - табаком:
  
  
   ...Но если уж табак
  
   Столь нравится тебе... о пыл воображенья!
  
  
   Ах! если б, превращенный в прах,
  
  
   И в табакерке, в заточеньи,
  
   Я в _персты_ нежные твои попасться мог,
  
  
  Тогда б, в сердечном восхищеньи,
  
  
  Рассыпался на грудь, {289}
  
  
   Но что! мечта, мечта пустая!
  
  
   Не будет этого никак!
  
  
   О доля человека злая!
  
   Ах!.. отчего я не ... табак!
  "Безверие" - дидактическая пьеса, которые сотнями писались в блаженное старое время: риторическое распространение какой-нибудь темы плохими стихами. {290}
  В детских и юношеских опытах Пушкина заметно влияние даже Капниста и Василия Пушкина. Больше всего видно на них влияние Жуковского, и особенно, Батюшкова; но влияния Державина почти совсем незаметно. Это не значит, чтоб в натуре Пушкина, как художника, не было ничего родственного с поэтическою натурою Державина или чтоб Пушкин не любил Державина и не восхищался его произведениями. Напротив, Пушкин благоговел перед Державиным. В записках своих (том XI, стр. 176-177) он с такою любовью рассказывает, как на лицейском публичном экзамене читал он, в двух шагах от Державина, свои "Воспоминания в Царском Селе" и восхитил ими маститого поэта. Это было в 1815 году; Пушкину было тогда шестнадцать лет. Этот случай Пушкин всегда считал великим событием в своей жизни. Он упоминает о нем в одном из своих "лицейских" стихотворений - "К Жуковскому"; тут же, с юношеским восторгом, упоминает и об одобрении Карамзина, Дмитриева и того поэта, к которому обращено было это послание, - одобрение, которым они приветствовали его детские опыты:
  
   Благослови, поэт! в тиши парнасской сени
  
   Я с трепетом склонил пред музами колени,
  
   Опасною тропой с надеждой полетел,
  
   Мне жребий вынул Феб - и лира мой удел.
  
   Страшусь, неопытный, бесславного паденья, {231}
  
   Но пылкого смирить не в силах я влеченья.
  
   Не грозный приговор на гибель внемлю я:
  
   Сокрытого в веках священный судия,
  
   Страж верный прошлых лет, наперсник муз любимый, {292}
  
   И бледной зависти предмет неколебимый,
  
   Приветливым меня вниманьем ободрил;
  
   И Дмитрев слабый дар с улыбкой похвалил,
  
   И славный старец наш, царей певец избранный,
  
   Крылатым гением и грацией венчанный,
  
   В слезах обнял меня дрожащею рукой
  
   И счастье мне предрек незнаемое мной.
  
   И ты, природою на песни обреченный,
  
   Не ты ль мне руку дал, в завет любви священной?
  
   Моту ль забыть я час, когда перед тобой {293}
  
   Безмолвный я стоял, и молнийной струей
  
   Душа к возвышенной душе твоей летела
  
   И, тайно съединясь, в восторгах пламенела?
  !!!!!!!!!!!!!!!!!
  В другое, позднейшее время, в эпоху мужественной зрелости своего гения, Пушкин, говоря о своей музе, сделал поэтический намек на лучшее воспоминание своей юности:
  
  
   И свет ее с улыбкой встретил;
  
  
   Успех нас первый окрылил;
  
  
   Старик Державин нас заметил
  
  
   И, в гроб сходя, благословил. {294}
  Но при всем этом, громогласный одовоспевательный характер державинской поэзии был столько не в натуре и не в духе Пушкина, что на его "лицейских" стихотворениях нет почти никаких следов ее влияния. Только одна _кантата_ "Леда", из всех "лицейских" стихотворений, отзывается языком Державина, но вместе и Батюшкова; а самый род пьесы (кантата) напоминает одного Державина. Этим почти и оканчивается все сближение. Но если сравнить в "Онегине" и других позднейших произведениях Пушкина картины русской природы - именно осени и зимы, то нельзя не увидеть, что они носят на себе отпечаток какой-то родственности с державинскими Картинами в том же роде. Это нельзя доказать сравнительными выписками из того и другого поэта; но это очевидно для людей, которые способны проникать далее буквы и отыскивать аналогию в духе поэтических произведений. Проблескивающие по временам и местами элементы державинской поэзии - суть живопись северно-русской природы, народность, сатира и художественность: все это составляет полноту и богатство поэзии Пушкина, и все это достигло в ней своего совершенного развития и определения. Державинская поэзия, в сравнении с пушкинской, это - заря предрассветная, когда бывает ни ночь, ни день, ни полночь, ни утро, но едва начинается борьба тьмы с светом; брезжит неверный полумрак, обманчивый полусвет; вдали на небе как будто белеет полоса и в то же время догорают готовые погаснуть ночные звезды, а все предметы являются в неестественной величине и ложном виде. Пушкинская поэзия, в сравнении с державинскою, это - роскошный, полный сияния и блеска полдень летнего дня: все пред меты, земли озарены светом неба и являются в своем собственном, определенном, ясном виде, и самая даль только делает их болё? поэтическими и прекрасными, а не ложными и безобразными... Словом, поэзия Державина есть безвременно явившаяся, а потому и неудачная поэзия пушкинская, а поэзия пушкинская есть во-время явившаяся и вполне достигшая своей определенности, роскошно и благоуханно развившаяся поэзия державинская...
  Пьесы: _К Наташе, Рассудок и любовь, К Маше, Слеза, Погреб, Истина, Застольная песня, Делая, Стансы_ (из Вольтера), _К. Делии, К ней, Месяц, "Я Лилу слушал у клавира", К Жуковскому, Пирующие друзья, {295} К Дельвигу, Фиал Анакреона, К Дельвигу, Фавн и пастушка, К живописцу, Сновидение, Романс_, - все эти пьесы по изобретению, по форме и по именам Лилы, Нины, Маши, Наташи и т. п., напоминают собою предшествовавшую Жуковскому и Батюшкову эпоху русской литературы или по крайней мере ту школу поэзии русской, которая не испытывала на себе влияния этих двух поэтов. Так, например, пьеса "К живописцу" написана как будто Державиным, предлагающим живописцу написать портрет его Милены или Плениры; а пьесы: _Слеза, Погреб, Истина_ написаны как будто на мотив известной прелестной песенки Дениса Давыдова "Мудрость", которая начинается куплетом:
  
  
  
  Мы недавно от печали,
  
  
  
  Лиза, я да Купидон,
  
  
  
  По бокалу осушали
  
  
  
  Да просили мудрость вон.
  !!!!!!!!!!!!!!
  Чтоб дать понятие о духе этой школы, представителями которой были Капнист, Нелединский-Мелецкий, В. Пушкин, Давыдов, мы выпишем стихотворение Пушкина "Сновидение":
  
   Недавно обольщен прелестным сновиденьем
  
   В венце сияющем царем я зрел себя;
  
  
  Мечталось, я любил тебя -
  
  
  И сердце билось наслажденьем.
  
   Я страсть у ног твоих в восторгах изъяснял.
  
   Мечты! ах! отчего вы счастья не продлили?
  
   Но боги не всего теперь меня лишили:
  
  
  Я только царство потерял.
  В послании "К Жуковскому" Пушкин рассуждает в довольно прозаических стихах о литературных вопросах, особенно занимавших дядю его, Василия Пушкина, в ту эпоху, которой В. Пушкин был одним из представителей. В. Пушкин в прозаических, но иногда очень острых сатирах нападал на плохих стихотворцев и славянофилов - врагов Карамзина - того времени. В послании своем "К Жуковскому" молодой Пушкин, под влиянием дяди своего, также нападает на рифмачей и славянофилов и судит о русской литературе. Рифмачей называет он "варягами".
  
  
  Далеко диких лир несется резкий вой;
  
  
  Варяжские стихи визжит Варягов строй.
  
  
  . . . . . . . . . . . . . . . . . .
  
  
  Те слогом Никона печатают поэмы,
  
  
  Одни славянских од громады громоздят,
  
  
  Другие в бешеных трагедиях хрипят, {296}
  
  
  Тот, верный своему мятежному союзу,
  
  
  На сцену возведя зевающую музу,
  
  
  Бессмертных гениев сорвать с Парнаса мнит:
  
  
  Рука содрогнулась, удар его скользит;
  
  
  Вотще бросается с завистливым кинжалом:
  
  
  Куплетом ранен он, низвержен в прах журналом:
  
  
  При свистах критики к собратьям он бежит,
  
  
  И маковый венец Феспису ими свит.
  
  
  Все, руку наложив на том Тилимахиды,
  
  
  Клянутся отомстить сотрудников обиды,
  
  
  Волнуясь, восстают неистовой толпой.
  
  
  Беда, кто в свет рожден с чувствительной душой,
  
  
  Кто тайно мог пленить красавиц нежной лирой,
  
  
  Кто смело просвистал шутливою сатирой,
  
  
  Кто выражается правдивым языком
  
  
  И русской глупости не хочет бить челом:
  
  
  Он враг отечества, он сеятель разврата,
  
  
  И речи сыплются дождем на супостата.
  !!!!!!!!!!!!!!!
  Читая эти стихи, невольно переносишься в то блаженное время нашей литературы, о котором теперь, за исключением пожилых и записных литераторов, немногие имеют понятие. В этом послании слог, фактура стиха, понятия, взгляд на вещи - все принадлежит времени, которое предшествовало Жуковскому и Батюшкову и проглядело их явление. Но тут есть нечто и самостоятельное, принадлежащее Пушкину, как представителю уже нового поколения: это жестокая нападка на Тредьяковского и, в особенности, на Сумарокова:
  
   Ты ль это, слабое дитя чужих уроков,
  
   Завистливый гордец, холодный Сумароков,
  
   Без силы, без огня, с посредственным умом,
  
   Предрассуждениям обязанный венцом
  
   И с Пинда сброшенный и проклятый Расином?
  
   Ему ли, карлику, тягаться с исполином?
  
   Ему ль оспоривать лавровый тот венец, {297}
  
   В котором восблистал бессмертный наш певец..
  
   Веселье россиян, полуночное диво?
  
   Нет! в тихой Лете он потонет молчаливо!
  
   Уж на челе его забвения печать.
  
   Предбудущим векам что мог он передать?
  
   Страшилась Грация цинической свирели,
  
   И персты грубые на лире костенели.
  !!!!!!!!!!!!!!!!
  Замечателен еще в этом послании юношеский жар и рьяность, с какими Пушкин призывает талантливых певцов на брань с писаками. Он указывает им на Феба, сражающего Пифона, и требует мщения за погибшего жертвою зависти Озерова:
  
  
  Лиющая с небес и жизнь и вечный свет,
  
  
  Стрелою гибели десница Аполлона
  
  
  Сражает наконец ужасного Пифона;
  
  
  Смотрите! поражен враждебными стрелами
  
  
  С потухшим факелом, с недвижными крылами.
  
  
  К вам Озерова дух взывает: други, месть!
  
  
  Вам оскорбленный вкус, вам знанья дали весть,
  
  
  Летите на врагов - и Феб и музы с вами!
  
  
  _Разите варваров кровавыми стихами_:
  
  
  Невежество, смирясь, потупит хладный взор,
  
  
  Спесивых риторов безграмотный собор...
  !!!!!!!!
  В заключении молодой поэт решается, не боясь гонений и зависти невежд и рифмачей, "ученью руку дав", смело итти прямою дорогою... Это значило возвестить о себе довольно громко: последствия показали, что этот юноша имел полное на то право...
  В пьесах: _Наслаждение, К принцу Оранскому, Сраженный рыцарь, Воспоминания в Царском Селе_ и _Наполеон на Эльбе_ заметно влияние Жуко

Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
Просмотров: 324 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа