Главная » Книги

Белинский Виссарион Григорьевич - Сочинения Александра Пушкина. Статья вторая, Страница 6

Белинский Виссарион Григорьевич - Сочинения Александра Пушкина. Статья вторая


1 2 3 4 5 6 7 8

">  
  Лишь пламень гаснущий сиял
  
  
  
   Сквозь тень ресниц склоненных,
  
  
  
  И вздох невольный вылетал
  
  
  
   Из уст воспламененных.
  
  
  
  А витязь?.. Что с его душой?..
  
  
  
   Увы! сих взоров сладость,
  
  
  
  Сих чистых, под его рукой
  
  
  
   Горящих персей младость,
  
  
  
  И мягкий шелк кудрей густых,
  
  
  
   По раменам разлитых,
  
  
  
  И свежий блеск ланит младых,
  
  
  
   И уст полуоткрытых
  
  
  
  Палящий жар, и тихий глас,
  
  
  
   И милое смятенье,
  
  
  
  И ночи таинственный час,
  
  
  
   И вкруг уединенье -
  
  
  
  Все чувство разжигало в нем...
  
  
  
   О власть очарованья!
  
  
  
  Уже, исполнены огнем
  
  
  
   Кипящего лобзанья,
  
  
  
  На девственных ее устах
  
  
  
   Его уста горели.
  
  
  
  И жарче розы на щеках
  
  
  
   Дрожащей девы рдели;
  
  
  
  И вся... но вдруг смутился он,
  
  
  
   И в радостном волненьи
  
  
  
  Затрепетал... знакомый звон
  
  
  
   Раздался в отдаленьи,
  
  
  
  И долго жалобно звенел
  
  
  
   Он в бездне поднебесной;
  
  
  
  И кто-то, чудилось, летел
  
  
  
   _Незримый, но известный_,
  
  
  
  И взор, исполненный тоской.
  
  
  
   Мелькал сквозь покрывало;
  
  
  
  И под воздушной пеленой
  
  
  
   Печальное вздыхало...
  
  
  
  Но вдруг сильней потрясся лес,
  
  
  
   И небо зашумело...
  
  
  
  Вадим взглянул - _призрак_ исчез;
  
  
  
   А в вышине... звенело.
  
  
  
  И вслед за милою _мечтой_
  
  
  
   Душа его стремится...
  Колокольчик, как видите, зазвенел очень кстати... Вадим отказался от киевской княжны, а вместе с нею и от киевской короны, освободил двенадцать спящих дев и на одной из них женился. Но что было потом, и кто эти девы, и что с ними стало - все это осталось для нас такою же тайною, как и для самого поэта... Право, нам кажется, что напрасно отказался Вадим от киевской княжны. Это напоминает нам фантастическую сказку Гофмана - "Золотой Горшок": там студент Ансельм, ценою многих лишений и сумасбродств, добивается до неизреченного блаженства обнять вместо женщины - змею, которая, как ловкая, увертливая змея, и ускользает из его рук... Вадим, кажется, обнял еще меньше, чем змею, обнял _мечту, призрак_. Но зато он был верен до гроба своей мечте... И то не малое утешение!..
  Содержание "Ундины" взято Жуковским из сказки Ламота Фукэ; но в стихах Жуковского обыкновенная сказка явилась прекрасным поэтическим созданием. "Ундина" одно из самых романтических его произведений. Основная мысль ее - олицетворение стихийной силы природы. Ундина - дочь воды, внучка старого Потока. Нельзя довольно надивиться, как искусно наш поэт умел слить фантастический мир с действительным миром, и сколько заповедных тайн сердца умел он разоблачить и высказать в таком сказочном произведении. По красотам поэтическим, "Ундина" есть такое создание, которое требовало бы подробного разбора, и потому мы ограничимся указанием на одно из самых романтических, мест этой поэмы:
  
   Как нам, добрый читатель, сказать: к сожалению
  
  
  
  
   иль к счастью, что наше
  
   Горе земное не н_а_долго? Здесь разумею я горе
  
   Сердца глубокое, нашу всю жизнь губящее горе,
  
   Горе, которое с милым, потерянным благом сливает
  
   Нас воедино, которым утрата для нас не утрата.
  
   Смерть - вдвоем бытие, а жизнь - порыв непрестанный
  
   К той черте, за которую милое наше из мира
  
   Прежде нас перешло. Есть, правда, много избранных
  
   Душ на свете, в которых святая печаль, как свеча пред иконой,
  
   Ярко горит, пока догорит; но она и для них уж
  
   Все не та под конец, какою была при начале,
  
   Полная, чистая; много, много иного, чужого
  
   Между утратою нашей и нами уже протеснилось:
  
   _Вот, наконец, и всю изменяемость здешнего_ в самой
  
   Нашей печали мы видим... и так скажу, к сожаленью.
  
   Наше горе земное не н_а_долго...
  Эта поэма принадлежит к позднейшим произведениям Жуковского, а оттого ее романтизм как-то сговорчивее и делает более уступок рассудку и действительности...
  Не будем распространяться о достоинстве перевода "Орлеанской девы" Шиллера: это достоинство давно и всеми единодушно признано. Жуковский своим превосходным переводом усвоил, русской литературе это прекрасное произведение. И никто, кроме Жуковского, не мог бы так передать этого по преимуществу _романтического_ создания Шиллера, и никакой другой драмы Шиллера Жуковский не был бы в состоянии так превосходно передать на русский язык, как превосходно передал он "Орлеанскую деву". В особенную заслугу Жуковскому здравый эстетический вкус должен поставить перевод баллад Шиллера: "Рыцарь Тогенбург", "Ивиковы журавли", "Кассандра", "Граф Габсбургский", {246} "Поликратов перстень", "Кубок" и пьесы Шиллера же - "Горная дорога": все это переведено превосходно. - Но если что составляет истинный ореол Жуковского как переводчика, - это его перевод следующих трех пьес Шиллера: "Торжество победителей", "Жалоба Цереры" и "Элевзинский праздник". Если бы, кроме этих трех пьес, Жуковский ничего не перевел, ничего не написал, - и тогда бы имя его не было бы забыто в истории русской литературы.
  "Торжество победителей" есть одно из величайших и благороднейших созданий Шиллера. В нем гений этого поэта является с лучшей своей стороны. Великая душа Шиллера горячо сочувствовала всему великому и возвышенному, и это сочувствие ее было воспитано и развито на исторической почве. Глубоко проник этот великий дух в тайну жизни древней Эллады, и много высоких вдохновений, пробудила в нем эта дивная страна. Он так красноречиво оплакал падение ее богов, он с такой страстию говорил о ее искусстве, ее гражданской доблести, ее мудрости. И нигде с такой полнотою и такою силою не выразил он, не воспроизвел он поэтического образа Эллады, как в "Торжестве победителей". Эта пьеса есть апофеоза всей жизни, всего духа Греции: эта пьеса - вместе и поэтическая тризна и победная песнь в честь отечества богов и героев. Она написана в греческом духе, облита светом мирообъемлющего созерцания греческого. Шиллер говорит не от себя: он воскресил Элладу и заставил ее говорить от самой себя и за самое себя. Величие и важность греческой трагедии слиты в этой пьесе Шиллера с возвышенною и кроткою скорбью греческой элегии. В ней видится и светлый Олимп с его блаженными обитателями, и подземное царство Аида, и земля, с ее добром и злом, с ее величием и ничтожностью, - и царящая над всеми ими мрачная Судьба, верховная владычица и богов и смертных... Нельзя шире, глубже и вернее воспроизвести нравственной физиономии народа, уже не существующего столько тысячелетий!
  Победоносные греки готовятся отплыть от враждебных берегов Трои в -свое отечество и собрались к острогрудым кораблям праздновать тризну в честь минувшего. Калхас приносит жертву богам.
  
  
   Суд окончен; спор решился,
  
  
   Прекратилася борьба;
  
  
   Все исполнила судьба -
  
  
   Град великий сокрушился.
  Каждый из героев, участвовавших в великом событии падения "священного Приамова града", высказывается каким-нибудь суждением, примененным к обстоятельству. Хитроумный Одиссей замечает, что не всякий насладится миром, возвратившись в свой дом, и, пощаженный богом войны, часто падает жертвою вероломства жены. Менелай говорит о неизбежном суде всевидящего Кронида, карающего преступление. Особенно замечательны слова Аякса Оилида:
  
  
   Пусть веселый взор счастливых
  
  
   (Оилеев сын сказал)
  
  
   Зрит в богах богов правдивых;
  
  
   Суд их часто слеп бывал:
  
  
   Скольких добрых жизнь поблёкла! {247}
  
  
   Скольких низких рок щадит!..
  
  
   Нет великого Патрокла;
  
  
   Жив презрительный Терсит.
  Но эта горестная и мрачная мысль сейчас же, по свойству всеобъемлющего и многостороннего духа греческого, разрешается в веселое и светлое созерцание:
  
  
   Смертный, вечный Дий Фортуне
  
  
   Своенравной предал нас,
  
  
   Уловляй же быстрый час,
  
  
   Не тревожа сердца втуне. Вообще эти четверостишия, следующие за каждым куплетом, напоминают собою хор из греческой трагедии. Оилид продолжает:
  
  
   Лучших бой похитил ярый!
  
  
   Вечно памятен нам будь,
  
  
   Ты, мой брат, ты, под удары
  
  
   Подставлявший твердо грудь,
  
  
   Ты, который нас пожаром
  
  
   Осажденных защитил...
  
  
   Но коварнейшему даром
  
  
   Щит и меч Ахиллов был.
  
  
   Мир тебе во мгле Эрева!..
  
  
   Жизнь твою не враг пожал:
  
  
   Ты своею силой пал,
  
  
   Жертва гибельного гнева.
  Воспоминание об Ахилле дышит всею полнотой греческого созерцания героизма:
  
  
   О Ахилл! о мой родитель!
  
  
   (Возгласил Неоптолем)
  
  
   Быстрый мира посетитель,
  
  
   Жребий лучший взял ты в нем.
  
  
   _Жить в любви племен делами -
  
  
   Благо первое земли:
  
  
   Будем славны именами {248}
  
  
   И сокрытые в пыли._
  
  
  
  Слава дней твоих нетленна;
  
  
  
  В песнях будет цвесть она:
  
  
  
  _Жизнь живущих неверна,
  
  
  
  Жизнь отживших неизменна_! Великодушная похвала Гектору, вложенная Шиллером в уста Диомеда, есть истинный образец высокого (du sublime) в чувствовании и выражении:
  
  
   Смерть велит умолкнуть злобе
  
  
   (Диомед провозгласил):
  
  
   Слава Гектору во гробе!
  
  
   Он краса Пергама был;
  
  
   Он за край, где жили деды,
  
  
   Веледушно пролил кровь,
  
  
   _Победившим - честь победы!
  
  
   Охранявшему - любовь_!
  
  
  
  Кто на суд явясь кровавый,
  
  
  
  Славно пал за отчий дом, -
  
  
  
  Тот, почтенный и врагом,
  
  
  
  Будет жить в преданьях славы. Но что может сравниться с этой трогательною, этой умиляющею душу картиною _убеленного жизнию_ Нестора, с словами кроткого утешения подающего кубок страждущей Гекубе! Здесь в резкой характеристической черте схвачена вся _гуманность_ греческого народа:
  
  
   Нестор, жизнью убеленный.
  
  
   Нацедил вина фиал
  
  
   И Гекубе сокрушенной
  
  
   Дружелюбно выпить дал, -
  
  
   Пей страданий утоленье.
  
  
   Добрый Вакхов дар вино:
  
  
   И веселость и забвенье
  
  
   Проливает в нас оно.
  
  
  
  Пей, страдалица! печали
  
  
  
  Утоляются вином:
  
  
  
  Боги жалостные в нем
  
  
  
  Подкрепленье сердцу дали.
  
  
   Вспомни матерь Ниобею:
  
  
   Что изведала она!
  
  
   Сколь ужасная над нею
  
  
   Казнь была совершена! -
  
  
   Но и с нею, безотрадной,
  
  
   Добрый Вакх недаром был:
  
  
   Он струею виноградной
  
  
   Вмиг тоску в ней усыпил.
  
  
   Если грудь вином согрета
  
  
   И в устах вино кипит -
  
  
   Скорби наши быстро мчит
  
  
   Их смывающая Лета. Эта высокая оратория заключается мрачным финалом: пророчество Кассандры намекает на переменчивость участи всего подлунного и на горе, ожидающее самих победителей Трои:
  
  
   И вперила взор Кассандра.
  
  
   Вняв шепнувшим ей богам,
  
  
   На пустынный брег Скамандрг,
  
  
   На дымящийся Пергам.
  
  
   _Все великое земное
  
  
   Разлетается как дым:
  
  
   Ныне жребий выпал Трое,
  
  
   Завтра выпадет другим_. Но с греческим миросозерцанием несообразно оканчивать высокую песнь раздирающим душу диссонансом: богатая и полная жизнь сынов Эллады в самой себе, даже в собственных диссонансах, находила выход в гармонию и примирение с жизнию, - и потому пьеса Шиллера достойно заключается утешительным обращением от смерти к жизни, словно музыкальным аккордом:
  
  
   Смертный, силе, нас гнетущей,
  
  
   Покоряйся и терпи!
  
  
   _Спящий в гробе, мирно спи!
  
  
   Жизнью пользуйся, живущий_! Таков был греческий романтизм: на гробах и могилах загоралась для него вечная заря жизни; несчастия и гибель индивидуального не скрывали от его глубокого и широкого взгляда торжественного хода и блаженствующей полноты общего; на веселых пиршествах ставил он урны с пеплом почивших, статуи смерти, и, глядя на них, восклицал:
  
  
   Спящий в гробе, мирно спи!
  
  
   Жизнью пользуйся, живущий! Смерть для грека являлась не мрачным, отвратительным остовом, но прекрасным, тихим, успокоительным гением сна, кротко и любовно смежавшим навеки утомленные страданием и блаженством жизни очи...
  Перевод Жуковского "Торжества победителей" есть образец превосходных переводов, - так что если, при тщательном сравнении, иные места окажутся не вполне верно или не вполне сильно переданными, - зато еще более найдется мест, которые в переводе сильнее и лучше выражены. Так, например, у Шиллера сказано просто: "И в дикое празднество радующихся примешивали они (пленные жены и девы троянские) плачевное пение, _оплакивая собственные страдания и падение царства_". У Жуковского это выражено так:
  
  
   И с победной песнью дикой
  
  
   Их сливался тихий стон
  
  
   _По тебе, святой, великой,
  
  
   Невозвратный Илион_.
  "Жалоба Цереры" - тоже одно из величайших созданий Шиллера - передана по-русски Жуковским с таким же изумительным совершенством, как и "Торжество победителей". В этой пьесе Шиллер воспроизвел романтический образ элевзинской Цереры - нежной и скорбящей матери, оплакивающей утрату дочери своей, Прозерпины, похищенной мрачным владыкою подземного царства, суровым Аидом.
  
  
   Сколь завидна мне, печальной,
  
  
   Участь смертных матерей!
  
  
   Легкий пламень погребальной
  
  
   Возвращает им детей;
  
  
   А для нас, богов нетленных,
  
  
   Что усладою утрат?
  
  
   Нас, безрадостно-блаженных,
  
  
   Парки строгие щадят...
  
  
   Парки, парки, поспешите
  
  
   С неба в ад меня послать;
  
  
   _Прав богини не щадите:
  
  
   Вы обрадуете мать_.
  В поэтическом образе брошенного в землю зерна, которого корень ищет ночной тьмы и питается стиксовой струей, а лист выходит в область неба и живет лучами Аполлона, - в этом дивно поэтическом образе Шиллер выразил глубокую идею связи романтического мира сердца и чувства с миром сознания и разума и сделал самый поэтический намек на скорбь и утешение божественной матери: этот корень, ищущий ночной тьмы и питающийся стиксовою водою, и этот лист, радостно рвущийся на свет и подымающийся к небу -
  
  
   Ими таинственно слита
  
  
   Область тьмы с страною дня,
  
  
   И приходят от Коцита
  
  
   Милой вестью для меня;
  
  
   И ко мне в живом дыханье
  
  
   Молодых цветов весны
  
  
   Подымается признанье,
  
  
   Глас родной из глубины;
  
  
   Он разлуку услаждает,
  
  
   Он душе моей твердит,
  
  
   Что любовь не умирает
  
  
   И в отшедших за Коцит. Сколько скорбной и умилительной любви в этом обращении _романтической_ богини к любимым чадам ее материнского сердца - к цветам:
  
  
   О, приветствую вас, чада
  
  
   Расцветающих полей!
  
  
   Вы тоски моей услада,
  
  
   Образ дочери моей!
  
  
   Вас налью благоуханьем,
  
  
   Напою живой росой,
  
  
   И с аврориным сияньем
  
  
   Поравняю красотой;
  
  
   Пусть весной природы младость,
  
  
   Пусть осенний мрак полей
  
  
   И мою вещают радость
  
  
   И печаль души моей!
  В "Элевзинском празднике" Шиллера есть опять поэтическая апофеоза Цереры; но здесь эта богиня представлена уже с другой ее стороны. В "Жалобе Цереры" эта богиня является представительницею греческого романтизма: в "Элевзинском празднике" она является божеством благотворно деятельным - очеловечивает и одухотворяет подобных троглодитам людей, научая их земледелию, соединяет их в общества, дает им богов и храмы, низводит к ним ремесла и искусства и посевает между ними семена гражданственности. Эта превосходная поэма Шиллера превосходно переведена Жуковским.
  Вероятно, увлеченный шиллеровским созерцанием великого мира греческой жизни, Жуковский и сам написал пьесу в этом же роде - "Ахилл". В ней есть прекрасные места; но вообще в греческое созерцание Жуковский внес слишком много своего, - и тон ее выражения сделался оттого гораздо более унылым и расплывающимся, нежели сколько следовало бы для пьесы, которой содержание взято из греческой жизни и которая написана в греческом духе. Равным образом, к недостаткам этой пьесы принадлежит еще и то, что она больше растянута, чем сжата, а потому утомляет в чтении. Но, несмотря на то, в ней есть красоты, иногда напоминающие пьесы Шиллера в этом роде, и вообще "Ахилл" Жуковского - одно из замечательных его произведений.
  Как романтик по натуре, Шиллер созерцал греческую жизнь с ее романтической стороны, - и вот причина, почему многие недальновидные критики не хотели в его произведениях греческого содержания видеть верное воспроизведение духа Эллады; но это уже была вина их, недальновидных критиков, а не вина Шиллера. Вольно же было им и не подозревать, что в Греции был свой романтизм! Жуковский - тоже, как романтик по натуре, был в состоянии превосходно передать пьесы Шиллера греко-романтического содержания. По этой же самой причине его переводы таких пьес Гёте более неудачны, чем удачны: ссылаемся на "Мою богиню" (т. VI. стр. 65). Это понятно: Гёте смотрел на Грецию совсем с другой стороны, нежели Шиллер: последний более видел ее внутреннюю, романтическую сторону; Гёте - видел больше ее определенную, светлую олимпийскую сторону. Оба великие поэта верно смотрели на Грецию, каждый видя разные, но ее же собственные Стороны. Когда же Гёте сходился с Шиллером в созерцании греческой жизни (как, например, в "Прометее" и "Коринфской невесте"), - он отыскивал в нем и выражал более философскую его сторону. И в этом отношении Гёте был верен своему духу. Романтическое направление Жуковского совершенно вне сферы Гётева созерцания, и потому Жуковский мало переводил из Гёте, и все переведенное или заимствованное из него переменял по-своему, за исключением только чисто романтических в духе средних веков пьес Гёте, каковы, например, баллады: "Лесной царь" и "Рыбак". {249} И если талант Жуковского, как переводчика, совершенно вне сферы поэзии Гёте, - отсюда нисколько еще не следует, чтоб причиною этого была высота гения Гёте. Жуковский переводил же превосходно Шиллера, - а гений Шиллера ничем не ниже гения Гёте. Вообще мысль - считать Шиллера ниже Гёте - и нелепа, и устарела. Жуковский - необыкновенный переводчик и потому именно способен верно и глубоко воспроизводить только таких поэтов и такие произведения, с которыми натура его связана родственною симпатиею.
  "Идеалы" Шиллера переведены не совсем удачно. Перевод этот относится к первой поре поэтической деятельности Жуковского. Уж одно то, что, переводя эту пьесу, он переменил название ее "Идеалы" на "Мечты", - одно уж это показывает, как не глубоко вник он в мысль ее. Многие стихи в этой пьесе просто нехороши; многие выражения лишены точности и определенности. Вот для доказательства целый куплет:
  
  
   И неестественным стремленьем
  
  
   Весь мир в мою теснился грудь;
  
  
   Картиной, звуком, _выраженьем_,
  
  
   Во все я жизнь хотел вдохнуть,
  
  
   _И в нежном семени сокрытой.
  
  
   Сколь пышным мне казался свет...
  
  
   Но ах, сколь мало в нем развито!
  
  
   И малое - сколь бедный цвет_! Как-то чувствуется само собою, что вместо _выраженьем_, надо было поставить _словом_; последние четыре стиха так неловки, что едва-едва можно догадываться о мысли Шиллера.
  Другим образом, но так же неудачно переведена пьеса Байрона, начинающаяся в переводе стихом: "Отымает наши радости". {250} Жуковский дал ей совсем другой смысл и другой колорит, так что байроновского в ней ничего не осталось, а замененного переводчиком, после даже прозаического, но верного перевода, нельзя читать с удовольствием. Вот самый близкий прозаический перевод пьесы Байрона:
  "Нет радостей, какие может дать нам мир, в замену тех, которые он отнимает у нас в то время, когда уж жар первых мыслей остывает в печальном увядании чувств. Не одна только свежесть ланит вянет скоро, - нет, свежий румянец сердца исчезает прежде самой юности.
  И эти немногие души, которым удастся уцелеть после их разрушенного счастия, наплывают на мели преступлений или уносятся в океан буйных страстей. Их путеводный компас изломан, или стрелка его напрасно указывает на берег, к которому их разбитая ладья никогда не причалит.
  Тогда-то сходит на душу тот мертвенный холод, подобный самой смерти; сердце не может сочувствовать страданиям других, не смеет думать о своих собственных страданиях; ручей слез покрывается тяжелою ледяною корою; а если и блестят еще очи, - то это блеск льда.
  Хотя остроумие порою ярко сверкает еще в устах, и смех развлекает сердце в часы полуночи, которые не дают уже прежней надежды на успокоение; но все это, как листы плюща, обвивающиеся вокруг развалившейся башни: зеленые и дико свежие сверху - серые и землистые снизу.
  О, если б мог я чувствовать, как чувствовал прежде, быть тем, чем был... или плакать об исчезнувшем, как бывало плакал... Как бы ни был мутен и нечист ручей, найденный нечаянно в пустыне, он кажется сладостным и отрадным: так отрадны были бы мне мои слезы среди опустошенной степи моей жизни".
  Сличите хоть второй куплет нашего буквального прозаического перевода с стихотворным переводом Жуковского:
  
  
   Наше счастие разбитое
  
  
   Видим мы игрушкой волн;
  
  
   И в далекий мрак сердитое
  
  
   Море мчит наш бедный челн.
  
  
   Стрелки нет путеводительной,
  
  
   Иль вотще ее магнит
  
  
   В бурю к пристани спасительной
  
  
   Челн беспарусный манит?.. То ли это?.. В последних двух куплетах еще более искажена мысль Байрона.
  Но - странное дело! - наш русский певец тихой скорби и унылого страдания обрел в душе своей крепкое и могучее слово для выражения страшных подземных мук отчаяния, начертанных молниеносною кистию титанического поэта Англии. "Шильйонский узник" Байрона передан Жуковским на русский язык стихами, отзывающимися в сердце, как удар топора, отделяющий от туловища невинноосужденную голову... Здесь в первый раз крепость и мощь русского языка явилась в колоссальном виде и до Лермонтова более не являлась. Каждый стих в переводе "Шильйонского узника" дышит страшной энергиею, и надо совершенно потеряться, чтоб выписать _лучшее_ из этого перевода, где каждая страница есть равно _лучшая_. {251} Но мы напомним здесь нашим читателям только эту ужасную картину душевного ада, в сравнении с которым ад самого Данте кажется каким-то раем:
  
  
   Но что потом сбылось со мной,
  
  
   Не помню... свет казался тьмой,
  
  
   Тьма светом; воздух исчезал;
  
  

Другие авторы
  • Филонов Павел Николаевич
  • Старицкий Михаил Петрович
  • Китайская Литература
  • Богданов Александр Алексеевич
  • Федоров Борис Михайлович
  • Судовщиков Николай Романович
  • Ранцов Владимир Львович
  • Лебедев Константин Алексеевич
  • Тихомиров Никифор Семенович
  • Чехова Е. М.
  • Другие произведения
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Разные повести
  • Кирпичников Александр Иванович - Братья Гримм. Жизнь и творчество
  • Филиппов Михаил Михайлович - Осажденный Севастополь
  • Вонлярлярский Василий Александрович - Поездка на марсельском пароходе
  • Филимонов Владимир Сергеевич - Москва. Три песни
  • Шекспир Вильям - Отелло, венецианский мавр
  • Батюшков Константин Николаевич - Юрий Домбровский. К.Н.Батюшков
  • Белинский Виссарион Григорьевич - На сон грядущий. Отрывки из вседневной жизни. Том I. Сочинение графа В. А. Соллогуба...
  • Чернышевский Николай Гаврилович - Собрание стихотворений В. Бенедиктова
  • Островский Александр Николаевич - А. Н. Островский: биографическая справка
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
    Просмотров: 325 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа