Главная » Книги

Тынянов Юрий Николаевич - Архаисты и Пушкин

Тынянов Юрий Николаевич - Архаисты и Пушкин


1 2 3 4 5 6 7 8

   Ю. Н.ТЫНЯНОВ

АРХАИСТЫ И ПУШКИН

  
   ==============================================================
   Источник: Ю. Н. Тынянов. Пушкин и его современники. М.: Наука, 1969.
   Под. ред. ак. В. В. Виноградова. Составление В. А. Каверина и З. А. Никитиной.
   Электронная версия: Александр Продан.
   Оригинал находится по адресу: Библиотека Александра Белоусенко
   ==============================================================
  
  
  
  
  
  
   Льву 3ильбеpу 1
  
  
   АРХАИСТЫ И ПУШКИН
   1
   Литературная борьба каждой эпохи сложна; сложность эта происходит от нескольких причин. Во-первых, враждебные течения, восходя по эволюционной линии к разным предшественникам, не всегда ясно сознают свою преемственность и часто, с одной стороны, огульно признают всю предыдущую литературу, не различая в ней друзей и врагов, с другой стороны, нередко борются со своими старшими друзьями за дальнейшее развитие их же форм. Факты такого рода борьбы и такого рода признания, разумеется, в корне отличны от фактов борьбы с враждебными течениями и фактов признания родства, принадлежности к одному течению. Во-вторых, часто борьба идет на несколько флангов: одни литературные деления не покрывают других, причем в разные моменты одерживают верх разные объединяющие принципы. Кроме того, каждое течение имеет при одном основном объединяющем принципе разнообразные оттенки, из которых один какой-либо (и не всегда основной и существенный) приобретает, в особенности к концу, когда жизненность, а стало быть и сложность течения исчерпаны, роль первенствующего, становится знаменем и ярлыком, и впоследствии часто способствует неправильной оценке того или иного течения с точки зрения литературной. Литературная борьба 20-х годов обычно представляется борьбой романтизма и классицизма. Понятия эти в русской литературе 20-х годов значительно осложнены тем, что были принесены извне и только прилагались к определенным литературным явлениям. Отсюда разноголосица и неоднозначность терминов; под "романтизмом" разумели иногда немецкое или английское влияние вообще, шедшее на смену французскому, причем "романтическими" были имена Шиллера, Гёте и даже Лессинга. Поэтому и большинство попыток определять романтизм и классицизм было не суждением о реальных направлениях литературы, а стремлением подвести под эти понятия никак не укладывавшиеся в них многообразные явления. В результате являлось сомнение в реальности самих понятий. Пушкин писал в апреле 1824 г. Вяземскому: "Старая... классическая (поэзия. - Ю. Т.), на которую ты нападаешь, полно существует ли у нас? Это еще вопрос". * "Классиками" оказывалась то "старшая ветвь", поколение лириков XVIII в., культивировавших высокую поэзию, то "младшая ветвь", идущая от poйsie fugitive. В итоге совмещения двух планов, теоретического и конкретного, получались любопытные противоречия. В одной полемической статье Вяземского ** появляется название "классического романтизма". Впоследствии оно было применено к конкретному литературному течению. П. В. Анненков пишет: "Были у нас романтики, восхищавшиеся эпопеями Хераскова и его подражателей, составившие особый отдел классических романтиков, представителем которых сделался журнал (!) кн. В. Одоевского: "Мнемозина", 2 и были такие романтики, которые упрекали В. А. Жуковского за наклонность его к поверьям, за мечтательность, неопределенность и туманность его поэзии". *** Этот противоречивый термин имел, однако, под собою конкретную почву: сквозь деление на классиков и романтиков пробивалось другое.
   В черновых тетрадях редакции "Мнемозины" сохранился отрывок литературного календаря на 1825 г., подготовлявшегося к печати Кюхельбекером, главным редактором альманаха "Мнемозина": "Германо-россы и русские французы прекращают свои междоусобицы, чтобы соединиться им противу славян, равно имеющих своих классиков и романтиков, Шишков и Шихматов могут быть причислены к первым; Катенин Г[рибоедов], Шаховской и Кюхельбекер ко вторым". ****
   * А. С. Пушкин. Сочинения. Переписка. Под ред. и с примеч. В. И. Саитова, т. I-III. Изд. АН, СПб., 1906-1911; т. I, 1906, стр. 106 (в дальнейшем - Переписка).
   ** "Дамский журнал", 1824, N 8, ч. VI.
   *** П. В. Анненков. Материалы для биографии А. С. Пушкина. Сочинения Пушкина, т. I. СПб., 1855, стр. 110 (в дальнейшем - Анненков. Материалы).
   **** "Литературные портфели", т. I. Изд. "Атеней", 1923, стр. 72-75. Подготовил к печати Б. В. Томашевский.
  
   Таким образом, в 1824, 1825 гг. битвы классиков и романтиков были оттеснены на задний план битвами "славян", борьбой архаистов. 3
   2
   По отношению к архаистам в истории русской литературы учинена несправедливость, в ней сказывается влияние победившего литературного течения. Это отразилось и на объеме изучения архаистических направлений в литературе первой половины XIX в.
   Прежде всего, один из распространенных взглядов - отожествление всего архаистического движения и его различных подразделений с "Беседой", а "Беседы" с Шишковым, - при ближайшем рассмотрении оказывается неправильным. 4 Архаисты не ограничивались "Беседой"; в заметке Кюхельбекера они разбиты на два лагеря, которым соответствуют разные фазы архаистического течения. "Классиками славян" он называет крайнее и притом старшее течение, "романтиками" - более сложное, комбинированное и притом младшее течение; заметим, что за исключением Шаховского все перечисленные "романтики славяне" не состояли членами "Беседы" и литературная деятельность их развилась после ее распада. Поэтому членов "Беседы" и современников ее, литературно ей родственных, можно назвать старшими архаистами, а вторую группу - младшими архаистами. Таким образом, было бы неправильно все особенности "Беседы" переносить на архаистическое направление в целом. Вместе с этим рушится общественная характеристика реакционности, которая отличает только общественную деятельность "Беседы" и не распространяется за ее пределы.
   Архаистическое течение сознавало себя поначалу течением чисто литературным, и только впоследствии, в определенный период, часть архаистов - "Беседа" соединилась с общественной реакцией, окрасив до наших дней в одиозный цвет и самую литературную теорию архаистов и сделав непонятной для исследователей связь младших архаистов, бывших в общественном и политическом отношении радикалами и революционерами, с их старшим поколением, по преимуществу общественными и политическими реакционерами.
   Грот пишет по этому поводу: "Говорят.. . что Шишков в сущности ратовал не за язык, а за чистоту веры и нравственности. С этим нельзя согласиться: сначала не было и речи о чем-либо ином, кроме слога, которого порча приписывалась только пристрастному предпочтению французского языка и французскому воспитанию; потом, уже в конце своего "Рассуждения", Шишков, чувствуя недостаточность прямых доводов, прибегнул к другим и задел своих противников опасением за их религиозные и патриотические чувства. Чем далее шла полемика, тем более пользовался он этою уловкой, но спорившие с ним очень хорошо понимали настоящий смысл ее, и Дашков умно заметил: "Он считает всякое оружие против соперников своих законным", а в другом месте: "Зачем к обыкновенным суждениям о словесности примешивать посторонние укоризны в неисполнении обрядов, предписанных церковью". * Эта примесь политически общественного момента настолько иногда искажала литературную сущность дела, практическая полемика настолько спутывала литературные деления, что почетным членом "Беседы" из политических соображений был выбран не кто иной, как сам Карамзин. Вместе с тем младшие архаисты - радикалы (Катенин, Грибоедов) и революционеры (Кюхельбекер).
   Здесь сказывается разница между архаистичностью литературной и реакционностью общественной. Для младших архаистов второй момент отпал и тем ярче проявился первый.
   Самое название "славенороссов" (пародическое "варяго-россов"), "славянофилов", "славян" явилось в ходе полемики и не отражает существа дела, подчеркивая одну, правда, важную, деталь спора, притом не для всех архаистов в одинаковой мере приемлемую. Деталь эта заключается в утверждении Шишкова, что русский язык произошел из церковнославянского. Для Шишкова характерно не только то, что он перенес основу полемики на общественно-политическую почву, но и то, что положения известной литературной теории, имевшие практическое литературное значение и вовсе не нуждавшиеся в подкреплении со стороны истории языка, он пытался обосновать именно со стороны исторической лингвистики. Требование особого "диалекта" по отношению к высоким жанрам (ввод архаизмов и церковно-славянизмов) вовсе не нуждалось в этом подкреплении. Подкрепление же это, легшее в основу научных трудов Шишкова и на первых же порах обнаружившее свою научную несостоятельность, способствовало дискредитированию литературной теории старших архаистов. Вот соответствующее утверждение Шишкова: "Древний славенский язык... есть корень и начало российского языка, который сам собою всегда изобилен был и богат, но еще более процвел и обогатился красотами, заимствованными от сродного ему эллинского языка". ** Ср. также "Краткое начертание о славянах и славянском языке" Дмитрия Воронова: "Есть ли бы не воспоследовали безначалие и внутренние раздоры между преемниками Ярослава. . . то очень могло бы статься.. . что язык славянский, или вообще славянороссийский, был бы, может быть, и поныне языком так называемого большого света.. . ***
   * Труды Я. К. Грота, т. II. СПб., 1899, стр. 66-67.
   ** "Рассуждение о старом и новом слоге российского языка", изд. 2-е. СПб., 1818, стр. 1.
   *** "Чтение в Беседе любителей русского слова". Чтение пятнадцатое. СПб., 1816, стр. 36-37 (в дальнейшем - "Чтение в Беседе...").
  
   Научная несостоятельность этих взглядов Шишкова 5 была очень скоро обнаружена П. И. Макаровым, Каченовским и Дашковым. Из младших архаистов эти взгляды разделял в полной мере только Кюхельбекер. Ср. в "Дневнике узника": "Конечно, языки первобытные, каковы, например, наш славяно-русский, пользуются множеством преимуществ перед языками, составленными из обломков других". * Но Катенин, принимая "отделение русского языка от славянского", не сдает позиций по отношению к литературному языку. **
   Здесь один из подлинных центров вопроса не в научном значении и научной ценности изысканий Шишкова, а в их значении и ценности как обоснования теории литературного языка, находящейся в неразрывной связи с известными течениями литературы.
   Эту сторону спора сознавал и сам Шишков. В "Разговорах о словесности между двумя лицами Аз и Буки" *** А. (оппонент Шишкова) говорит: "Богатство языка не составляет стихотворных сочинений". Б. отвечает ему: "Однако изощряет ум и служит великим средством к составлению оных. Доброта вещества много способствует искусству художника. Лаоконов истукан дышит в мраморе лучше, нежели бы дышал в глине".
   * "Русская старина", 1883, т. 39, июль, стр. 103.
   Ср. с цит. статьей Дм. Воронова: "Всякий язык, не составленный, так сказать, из обломков других языков, долженствует оказывать в ходе своем... счастливые успехи; поелику он имеет свое собственное достоинство и свою самобытность".
   ** "Сын отечества", 1822, N 13, ч. 76, стр. 249-250.
   *** Собрание сочинений и переводов адмирала А. С. Шишкова, ч. 1-3, СПб., 1824, стр. 49 (в дальнейшем - А. С. Шишков. Сочинения).
  
   3
   Но и по отношению к литературному языку обильный ввод церковнославянской лексики является также лишь одной из деталей литературной теории архаистов. Сознавая преобладающую ценность высоких литературных родов, а стало быть и высокой лексики, они культивируют и "средний род", применяя в нем своеобразную лексику и выдвигая и здесь особые литературные принципы.
   В области литературного языка Шишков является последователем Ломоносова и вносит в установленные им языковые особенности литературных диалектов 6 свежую струю. В своей программной "Речи при открытии Беседы", он говорит: "Словесность нашу можно разделить на три рода. Одна из них давно процветает и сколько древностью своею, столько же изяществом и высотою всякое новейших языков витийство превосходит. Но оная посвящена была одним духовным умствованиям и размышлениям. Отсюда нынешнее наше наречие или слог получил, и может еще более получит недосягаемую другими языками высоту и крепость. Вторая словесность наша состоит в народном языке, не столь высоком, как священный язык, однако же весьма приятном, и который часто в простоте своей сокрывает самое сладкое для сердца и чувств красноречие... Возьмем сии две словесности, т. е. священные книги и народные стихотворения на других языках, и сравним их с нашими, мы увидим, как далеко они от нас отстают. Третия словесность наша, составляющая те роды сочинений, которых мы не имели, процветает не более одного века. Мы взяли ее от чужих народов..." *
   Таким образом, снова подчеркивая ломоносовский источник высокого штиля ("священные книги"), Шишков вводит в качестве источника для среднего "народные стихотворения". Эти указания он конкретизирует в "Разговоре", указывая в качестве источника для первого Библию Дм. Ростовского и др., для второго, кроме "народных стихотворений", - летопись. "Из сих двух источников, - пишет он, - один нужен нам для избирания слов и украшений, высоким творениям приличных, другой - обыкновенных речей и выражений, простому слогу свойственных. . ." **
   Для литературного языка открывался двойной путь - путь высокого штиля с церковно-славянизмами (шире и вернее - архаизмами) и путь среднего, с внесением языковых черт народной песни и летописи. В низкий, комический род, допускается Шишковым на практике широкий ввод диалектизмов. ***
   Выписывая из статьи Карамзина "От чего в России мало авторских талантов" (1803) фразу: "Французский язык весь в книгах (со всеми красками и тенями, как в живописных картинах), а русский только отчасти; ... французы пишут как говорят, а русские обо многих предметах должны еще говорить так, как напишет человек с талантом", Шишков возражает: "Расинов язык не тот, которым все говорят, иначе всякой был бы Расин". **** "Ученый язык, - пишет он в другом месте, - для приобретения важности требует всегда некоторого отличия от простонародного. Он иногда сокращает, иногда совокупляет, иногда изменяет, иногда выбирает слово". ***** "Где надобно говорить громко и величаво, там предлагает он (язык. - Ю. Т.) тысячи избранных слов, богатых разумом, звучных и совсем особых от тех, какими мы в простых разговорах объясняемся". ****** Его не останавливает в данном случае "отвычка" и "непонятность": "Возвращение к коренным словам своим и употребление оных по собственным своим о вещах понятиям всегда обогащает язык, хотя бы оные по отвычке от них нашей сначала и показались нам несколько дики". ******* С другой стороны, Шишков рекомендует частичное введение "низкой лексики" ("просторечивый российский слог") в высокий штиль, в "славенский слог": "Надлежит долговременным искусством и трудом такое же приобресть знание и силу в языке, какие он имел, дабы уметь в высоком слоге помещать низкие мысли и слова, таковые, например, как: рыкать, рыгать, тащить за волосы, подгнет, удалая голова и тому подобные, не унижая ими слога и сохраняя всю важность оного". 7 Столь же своеобразным диалектом является и средний стиль с его "просторечием".
   * "Чтение в Беседе...", кн. I, 1811, стр. 38, 39.
   ** А. С. Шишков. Сочинения, ч. 3, стр. 69.
   *** Ср. своеобразный "диалект" в его шуточной сценке "Щастливой мужик". Там же, ч. I, стр. 85 и сл.
   **** "Рассуждение...", стр. 159.
   ***** А. С. Шишков. Сочинения, ч. 3, стр. 70.
   ****** "Чтение в Беседе...", кн. I, стр. 34.
   ******* "Рассуждение...", стр. 307.
  
   4
   Мы видим, как изменяется и конкретизируется в этих положениях Шишкова литературная теория Ломоносова. Еще младшие современники Карамзина сознавали свой период как период господства среднего штиля, канонизированного, занявшего место высокого и низкого. Вигель пишет в своих "Записках" о Карамзине: "До него не было у нас иного слога кроме высокопарного или площадного; он избрал новый, благородный и простой". П. И. Макаров в своей критике на шишковское "Рассуждение о старом и новом слоге российского языка" писал: "Кажется, что он (сочинитель. - Ю. Т.) полагает необходимым особливый язык книжный, которому надобно учиться, как чужестранному, и различает его только от низкого, простонародного. Но есть язык средний, тот, который стараются образовать нынешние писатели". *
   Различию трех штилей, которое архаисты сознавали как языковое, диалектическое, карамзинисты противопоставляли другое различие - стилистическое. ** "Простой (слог. - Ю. Т.) не имеет почти никаких украшений, хотя и наблюдает во всем некоторую пристойность; посредственный напротив того имеет свои украшения, а высокий - слова отборные, мысли важные и острые, страсти великие и благородные, фигуры для возбуждения оных пристойные". ***
   * Сочинения и переводы Петра Макарова, т. I, ч. П. М., 1817, стр. 38- 40; см. также "Московский Меркурий", 1803, декабрь, стр. 179.
   ** Ср. отголосок борьбы у М. Дмитриева: "Он (Шишков. - Ю. Т.) до такой степени был не тверд в свойствах языка, что для него слово, оборот речи и самая метафора, все это, и фигуры, и тропы, принадлежали самому языку. Находит ли он метафору - это у него свойство и красота славянского языка; находит ли он эллинизм и такую перестановку, такое сочетание частей речи, от которых речь запутана и вовсе не понятна для русского человека, - это у него опять свойство и красота славянского языка" (М. Дмитриев. Мелочи из запаса моей памяти, изд. 2-е. М., 1869, стр. 73).
   *** См. В. С. Подшивалов. Сокращенный курс российского слога М., 1796, стр. 84.
  
   То обстоятельство, что карамзинисты вводят стилистический принцип "фигурности" и "украшений" как признак принадлежности к "высокому посредственному или низкому роду" соединено у них с развитием перифрастического стиля, отличительного признака "эстетической", "приятной" речи. Шишков борется против перифрастического стиля карамзинистов. *
   "Мы думаем быть Оссиянами и Стернами, когда, рассуждая о играющем младенце, вместо: как приятно смотреть на твою молодость! говорим: коль наставительно взирать на тебя в раскрывающейся весне твоей! Вместо: луна светит: бледная геката отражает тусклые отсветки... Вместо: пленяющий душу Сочинитель сей тем больше нравится, чем больше его читаешь: элегический автор сей, побуждая к чувствительности, назидает воображение к вящшему участвованию. Вместо: любуемся его выражениями: интересуемся назидательностью его смысла... Вместо: деревенским девкам навстречу идут цыганки: пестрые толпы сельских ореад сретаются с смуглыми ватагами пресмыкающихся фараонит. Вместо прежней простонародной речи: я не хочу тебе об этом ни слова сказать, говорим важно и замысловато: я не хочу тебе об этом проводить ни единой черты".
   Здесь "приятности" и "правильности" карамзинистов Шишков противополагает "простоту" и "ясность": "Хороший слог должен быть прост и ясен, подобен обыкновенному разговору человека, умеющего складно и приятно говорить".
   Борьба шишковцев, таким образом, должна была быть направлена как против единообразия, сглаженности литературного языка, так и против преобладания среднего штиля. Здесь - один из первых пунктов столкновения был эстетизм, "приятность", бывшая одним из принципов карамзинистов и литературно-мотивированная в среднем стиле. Борьба с эстетизмом карамзинистов проникает всю деятельность как старших, так и младших архаистов. Выписывая характерную фразу Карамзина о "милых дамах", которые "пленяют нас нерусскими фразами", Шишков пишет: "Милые дамы, или, по нашему грубому языку, женщины, барыни, барышни, редко бывают сочинительницами, и так пусть их говорят, как хотят". Он повторяет эти нападки по поводу другой фразы Карамзина: "Светские дамы не имеют терпения слушать или читать их (русских комедий и романов. - Ю. Т.), находя, что так не говорят люди со вкусом". Шишков советует Карамзину: "Не спрашивайте ни у светских дам, ни у монахинь". Характерен известный анекдот о Шишкове: "Однажды он измарал великолепный альбом одной своей хорошей знакомой, вычеркнув в нем все русские имена, подписанные по-французски, и вместо них подписал те же имена крупным полууставом и ко всему прибавил свои стихи:
   * См. "Рассуждение...", стр. 56-57, 150, 159, 187, 193,
  
   Без белил ты, девка, бела,
   Без румян ты, девка, ала,
   Ты честь-хвала отцу-матери,
   Сухота сердцу молодецкому. *
   * В. Стоюнин. Александр Семенович Шишков. В кн.: В. Стоюнин. Исторические сочинения, ч. 2. СПб., 1880, стр. 113-114,
  
   Эстетизм карамзинистов открывал широкий простор для литературной сатиры Шаховского, Марина, Катенина, Грибоедова и др.
   На этой же основе становится понятной близость к "Беседе" Крылова и та борьба между его басней и апологом Дмитриева, которая еще идет во время Пушкина.
   Особую важность для архаистов получает лексика народная; народная песня служит для Шишкова и источником лексики и образцом. "Сии простые, но истинные, в самой природе почерпнутые мысли и выражения суть те красоты, которыми поражают нас древние писатели и которые только теми умами постигаются, коих вкус не испорчен жеманными вымыслами и пухлыми пестротами. . ." На возражение своего противника (А) : "Мне кажется, нет в сих песнях того учтивства, той нежности, той замысловатости и тонкости мыслей, какая господствует в новейших наших сочинениях", Б. отвечает: "Да, конечно, вы не найдете в них ни купидона, стреляющего из глаз красавицы, ни амврозии, дышущей из уст ее, ни души в ногах, когда она пляшет, ни ума в руках, когда она ими размахивает, ни граций, сидящих у нее на щеках и подбородке. Простые писатели не умели так высоко летать. Они не уподобляли любовниц своих ни Венерам, ни Дианам, которых никогда не видывали, но почерпали сравнения свои из природы виденных ими вещей. .." Здесь в особенности любопытны пародические нападки на перифразы, бывшие у карамзинистов стилистическим средством "тонкости мысли" и "учтивости", и требование натуралистической простоты.
   По отношению к поэтическим жанрам шишковцы, в особенности младшие, занимали определенную позицию.
   Торжество "среднего стиля" (в трактовке карамзинистов) было связано с исчерпанностью од, высокого лирического жанра. Послание, элегия, песня возвышались как признанный, равноправный с высоким род, и ода, с типичной одической строфой (но уже короткая, идущая от сумароковской традиции, а не от Ломоносова), прячется у Дмитриева под защитное название "Песни". Окончательное сознание наступившего господства "среднего рода" дано у Батюшкова в его речи "О влиянии легкой поэзии на язык". 8 Шишковцы должны были, с одной стороны, бороться против преобладания средних жанров в лирике, с другой - стремиться преобразовать эти средние жанры теми средствами, которые указывались Шишковым.
   В своей программной статье "О стихотворстве" один из теоретиков старших архаистов, А. С. Хвостов, писал об элегии: "О утрате элегии и буколических стихотворений, кажется, много тужить не должно. Элегия никогда естественною быть не могла, все сочинители, несомненно, ум свой и чувствования, кои на себя наклепывали... в элегиях показывали, а не настоящее положение свое в несчастии и неудачах любви". * Он осуждает ту "легкую поэзию", которая делала ощутительными мелочи и которая поэтому ввела за собой игру слов (принцип "остроумия" был одним из основных литературных принципов у карамзинистов, они культивировали шарады, каламбуры, буримэ и т. д. - "мелкие", "внелитературные" жанры, основанные на игре стилистическими мелочами). При этом такие строфические формы, как рондо и сонет, должны были осознаться именно как формы, построенные на игре рифмами. А. С. Хвостов пишет: "Осмелиться ныне написать его (рондо. - Ю. Т.) было бы то же, что явиться в собрание щеголей в наряде, который был в моде при Франциске I. Логогрифы, шарады, каламбуры не стоят того, чтобы определять их правила... сим родам поэзии не с большим успехом подражать можно на языке, который на одну вещь имеет два или три названия. Подражание во всех родах мелких стихотворений причесть можно ко множеству того, что мы у французов перенимали и перенимаем". ** Тогда же Шаховской в "Расхищенных шубах" 9 осмеивает и "жалостные баллады".
   * "Чтение в Беседе...", кн. III, 1811, стр. 27.
   ** "Чтение в Беседе...", кн. VII, 1812, стр. 67.
  
   Характерен в этом отношении тот интерес, который вызвал в среде архаистов (и ими в значительной мере был поддержан) вопрос о метрической и строфической формах, наиболее пригодных для большой стиховой эпической формы, В этом направлении идет у старших архаистов разработка вопроса о гекзаметре, у младших - полемика вокруг октавы. Уже в 6 книге "Чтений в Беседе" помещены "Ироическая песнь", "Игорь Святославич" Н. Язвицкого с его же теоретическим обоснованием "русских дактилохореических, древних наших стихов" как метра, единственно пригодного для большой эпической формы. 10 В десятом "Чтении" был помещен перевод "первой Виргилиевой Эклоги древним размером" Галинковского с прибавлением его же теоретического "письма к издателю Академического журнала сочинения и переводы", содержавшего полемику против "Опыта" Востокова; 11 в "Чтении 13" началась известная полемика между Гнедичем, Уваровым и Капнистом, 12 которая захватила широкие литературные круги и надолго поставила вопрос о русском гекзаметре в число наиболее важных литературных вопросов. Само собой разумеется, что литературный интерес вопроса был не в собственно метрической проблеме, а в искании нового метра для русской эпопеи, в жанровой функции метра.
   Нужно отметить еще одну особенность направления архаистов. XVIII век вплоть до революции Державина был веком преобладания высокой поэзии, в лирике же - оды. Конструктивные принципы оды опирались на слово произносимое, звучащее; это проистекало из самого характера оды как жанра оpаторской поэзии, это же определило сюжетные и стилистические особенности оды как жанра. 13 В этом отношении решительный сдвиг принципа ораторского слова происходит в карамзинскую эпоху, когда мелодический стих романса-элегии и говорной стих шуточного послания сменяют ораторский стих оды, когда стиль ломоносовской оды, рассчитанный на огромную залу, сменяется камерным, интимным стилем карамзинистов.
   Архаисты в этом отношении сознательно культивируют произнесение стихов. Программное "предуведомление" Шишкина при открытии "Беседы" одною из первых задач "Беседы" считает чтение стихов, имеющее значение "и для языка и для стихотворства". 14 И хотя самая деятельность "Беседы" в этом отношении имела результаты небольшие (что зависело от особого официального характера заседаний), но все же именно "Беседа" хранила декламационный стиль и принцип поэзии; именно в контакте с "Беседой" был присяжный декламатор и оценщик стихов Гнедич, ценивший их в живом чтении и, с другой стороны, ценившийся "Беседой" именно главным образом за эту сторону своей деятельности; под ее влиянием и в контакте с нею образуется такой декламатор, как Катенин, и, наконец, в этом же значении у архаистов произносительного принципа следует искать разрешения той задачи, что стиховая драма 20-х годов тесно связана с архаистами Шаховским, Катениным, Грибоедовым. *
   * Интересные детали дает о значении декламационного момента в творчестве самого Катенина Языков, в отзыве об "Андромахе" Катенина: "Я точно восхищался ею, когда, помнишь, слушал Грудева, ее читающего (при слушании вовсе неприметны и грубость слога, и неточность выражений, и многословие неуместное) ; теперь же вот как я ее понимаю: отделкой характеров она ничуть не превосходит трагедий Озерова... а слогом отстает от него на целое столетие, напоминая времена Сумарокова" (Языковский архив. СПб., 1913, стр. 310; отзыв от 20 февраля 1827 г.). Любопытно почти дословное совпадение с этим суждением отзыва Писемского, вложенное им в уста героя романа "Люди сороковых годов": "Стихи Александра Ивановича (Котина - под этим именем Писемский вывел Катенина.- Ю. Т.), которые мне так понравились в его чтении, ужасно плохи" (А. Ф. Писемский. Полное собрание сочинений, изд. 3-е, т. 5. СПб. и М., 1912, стр. 204). В этом романе встречаются характерные наблюдения: "Всеми своими словами и манерами он (Коптин - Катенин. - Ю. Т.) напомнил, с одной стороны, какого-то умного, ловкого, светского маркиза, а с другой - азиатского князька" (там же, стр. 199). Это напоминает отзыв Пушкина в черновике письма к Вяземскому, март 1820 г.: "Катенин... приезжает к ней (поэзии. - Ю. Т.) в башмаках и напудренный и просиживает у нее целую жизнь с платонической любовью, благоговением и важностью"; "он... принадлежит к 18 столетию" (Переписка, т. I, стр. 16). Писемский - костромич; в Костромской же губернии имение Шаево, в котором Катенин проживал с 1840 г. безвыездно. Материалы Писемского использованы И. Н. Розановым в книге о "Пушкинской плеяде". M, 1923, стр. 167-179, где дан биографический портрет Катенина.
  
   Таким образом, борьба архаистов была направлена против эстетизма, сглаженности, маньеризма и камерного стиля карамзинистов за своеобразие литературных диалектов (причем лексика высокого стиля должна была преимущественно черпаться из церковно-славянского языка, а среднего - из народных песен, resp<ondit> * "просторечия"), а эта борьба была естественно связана с борьбой за большие формы и декламационный ораторский стиль.
   * Соответствует (лат.). - Прим. ред.
  
   5
   Движение старших архаистов, возникшее в период полного расцвета карамзинизма, ощущалось как литературная контрреволюция. Младшее течение должно было достигнуть предельного роста, развернуться, породить многие ответвления и, наконец, в основных принципах своих пошатнуться, чтобы литературные тенденции старших снова приобрели живое эволюционное значение.
   Вместе с тем обычное представление о ничтожной литературной продукции старших архаистов, до теперешнего времени господствующее в научной литературе, не совсем верно. Архаисты были группировкой, а не школой, и в этом смысле их влияние распространялось далеко за пределы шишковского кружка.
   Если даже не говорить о кончавшем свою деятельность Державине, принципы поэзии которого были отправной точкой архаистов и который являлся средоточием старших архаистов, то все же нельзя забывать о том, что архаистом был в литературном сознании как шишковцев, так и карамзинистов Крылов, что архаистическую комедию и сатиру культивировал Шаховской, что убежденным архаистом (хотя и особого толка) и членом "Беседы" был Востоков. Насколько широко было влияние архаистов и как тонка была грань, отделяющая их от враждебных группировок, можно судить по Гнедичу, близкому к "Беседе" и одновременно другу карамзинистов, по Жихареву, бывшему сначала членом "Беседы", а затем попавшему в "Арзамас", по Марину, совершившему примерно ту же эволюцию, и т. д.
   Это лишний раз заставляет нас говорить об архаистическом течении с его разновидностями и разными фазами, а не об узкой "Беседе".
   В теории старших архаистов (собственно "шишковцев") было, как мы уже отчасти видели, несколько побочных сторон, которые приобретали для этого течения решающее значение. Собственно, это одно из явлений, вообще наблюдающихся в литературной эволюции: стороны и тенденции, имеющие лишь побочное значение, при дальнейшем развитии течения получают преобладающее значение, и так как это обычно совпадает с историческим концом, распадом течения, то по этим признакам, нимало не исчерпывающим течения, оно потомками регистрируется, называется и с этим клеймом попадает в историю.
   Такими чертами у старших архаистов были: 1) смешение архаистической литературной позиции с общественной реакцией, 2) смешение в одну кучу всего старого, литературного запаса, несмотря на то что в наследии XVIII в. были течения разнородные, а некоторые даже враждебные принципам архаистов и более всего близкие к карамзинизму, 3) смешение литературного вопроса с лингвистическим; обоснование состава литературных диалектов особой теорией генезиса русского языка.
   Вот эти-то стороны, которые и придали окраску всему старшему шишковству и сделали его одиозным общественно и несостоятельным теоретически, распутываются и ликвидируются младшими архаистами, представляющими собой чисто литературную группировку.
   1. Архаистическая литературная теория была вовсе не необходимо связана с реакцией александровского времени. Самое обращение "к своенародности" допускало сочетание с двумя диаметрально противоположными общественными струями - официальным шовинизмом александровской эпохи и радикальным "народничеством" декабристов. Борьба за высокие жанры, с одной стороны, за просторечие против маньеризма - с другой, могла сочетаться с борьбой против аристократической кружковщины в литературе, против изящной, но небольшой "литературы для немногих", и в этом смысле как нельзя более подходит к радикальной общественной позиции 20-х годов (в этом направлении действовал Кюхельбекер).
   2 и 3. Неясности, существовавшие у старших архаистов по второму и третьему пунктам, были распутаны в полемике младших в 1820-1821 гг.
   Архаисты с их борьбой против эстетизма и маньеризма были, так сказать, прирожденными полемистами, причем полемические их выступления принимали обычно форму скандала.
   Литературные скандалы закономерно сопровождают литературные революции, и в этом смысле громкие скандалы архаистов перекликаются с еще более громкими скандалами футуристов.
   Полемические выступления младших архаистов относятся главным образом к 1812-1816 гг. и к 1822-1824 гг.
   Полемика ведется на всем протяжении 20-х годов (еще к 1828 г. относится жестокая стычка по поводу статьи о русской литературе, помещенной в Атласе Бальби одним архаистом, 15 односторонней и отсталой вызвавшей отповедь Полевого), 16 но вершины полемики относятся именно к этим трем периодам.
   В 1815/16 г. ведется жестокая борьба против Жуковского, причем застрельщиком выступает старший архаист Шаховской в "Липецких водах", но истинный смысл борьбы, ее глубокие основы выясняют младшие архаисты, Катенин и Грибоедов, и в борьбе против баллады Жуковского, и в полемике вокруг баллады Катенина.
   В 1822 г. вокруг "Опыта краткой истории русской литературы" Греча завязывается полемика Катенина и Бахтина (ученика Катенина) с Бестужевым, Гречем и Сомовым, помогающая уяснить взгляды архаистов на состав литературного языка и на разное значение старых авторитетов, которые у старших архаистов смешивались в одно.
   Наконец, к 1824 г. относится полемика Кюхельбекера относительно высоких и средних литературных жанров, связанная с вопросом о литературном стиле.
   6
   Младшие архаисты, объединяющиеся вокруг Катенина, продолжают борьбу против мелких форм, против господства "средних родов", против эстетизма, причем эта борьба ведется по двум основным линиям - отрицания жанров, связанных с понятием "новой литературы", и противопоставления им других. При этом "средние роды" в архаистической окраске связаны с именем Катенина, а попытка воскрешения высоких лирических форм XVIII в. - с именем Кюхельбекера.
   Годы 1815-1817 можно назвать одним из ответственных начальных пунктов полемики младших архаистов; в 1815 г. выходят "Липецкие воды" Шаховского; 17 к 1815 г. относится начало деятельности "Арзамаса"; 18 к 1816 г. - полемика вокруг баллады; к 1817 г. - комедия Грибоедова и Катенина "Студент", начиненная пародиями на Жуковского.
   Замечательна полемика вокруг "Леноры" Жуковского и "Ольги" Катенина. * В этом последнем произведении усмотрели и, конечно, совершенно правильно, литературное направление, резко противополагавшее себя победившему. Критика Гнедича была направлена против стилистических особенностей баллады Катенина, которые критика связывала с архаистической традицией: "Такие стихи
   Хоть и варяго-росски,
   Но истинно - немного жестки". 19
   Обвинение в простоте "не поэтической", в "оскорблении вкуса и рассудка", "логики и грамматики", в прозаизмах соединялось у Гнедича с защитою принципов перевода Жуковского, который "знал, что Ленору, народную немецкую балладу, можно сделать для русских приятною не иначе, как в одном только подражании". 20 На защиту Катенина выступил Грибоедов. В резкой статье 21 он защищает основные особенности архаистического "среднего" стиля: "Он (рецензент. - Ю. Т.) вообще непримиримый враг простоты..." "Слово: туpк, которое часто встречается и в образцовых одах Ломоносова и в простонародных песнях, несносно для верного слуха г. рецензента". В стиле "Людмилы" Жуковского подчеркиваются черты сглаженности и эстетизма: "Как хорошенько разобрать слова Людмилы, они почти все дышат простотою и смирением, за что же бы, кажется, ее так жестоко наказывать?" "Этот мертвец слишком мил; живому человеку нельзя быть любезнее" и т. д.
   * См. "Сын отечества", 1816, ч. 30. стр. 150-160.
  
   Крайне любопытно то место статьи, где Грибоедов протестует против требований "пристойности", заодно задевая Жуковского: "Стих "В ней уляжется ль невеста" заставил рецензента стыдливо потупить взоры: в ночном мраке, когда робость любви обыкновенно исчезает, Ольга не должна делать такого вопроса любовнику, с которым готовится разделить брачное ложе. - Что ж ей? предаться тощим мечтаниям любви идеальной? - Бог с ними, с мечтателями; ныне, в какую книжку ни заглянешь, что ни прочтешь, песнь или послание, везде мечтания, а натуры ни на волос".
   Нападение "молодого кандидата Беседы" (так назвал Грибоедова Батюшков) замечательно тем, что перенесло борьбу с литературным эстетизмом в новую плоскость. Младшие архаисты избирают объектом нападения на всем протяжении 20-х годов главным образом Жуковского. Это не значит, конечно, что прекращаются нападки па Карамзина и Дмитриева; но в течение 20-х годов Карамзин и Дмитриев были не столько литературными деятелями, сколько авторитетами. На неприкосновенность этих авторитетов и нападают архаисты. В этом смысле и пишет Катенин * в 1828 г.: "Слова всей нахальной шайки: столько услуг, столько заслуг заслуживают сильного возражения; что за неприкосновенная святыня в словесности? Что ж такое на поверку Карамзин и Дмитриев? Мои безделки и мои безделки".
   В 1834 г. он радуется по поводу статьи Сенковского "Скандинавские саги". "Заметьте, что persiflage ** над Карамзиным уже не считается за уголовное преступление". Между тем отношение к Карамзину как таковому у Катенина вовсе не "хулительское" и даже осторожное. Он требует осторожной критики "Истории" Карамзина, отмежевываясь от Каченовского.
   В 20-х годах центральное место в полемике занял живой и центральный поэт Жуковский.
   Но Жуковский был объектом нападений и вследствие спорности своей позиции. И в вопросах стиля, и в вопросах тем, и в большом вопросе о лирических жанрах он занимает половинчатое положение новатора-реформиста, сглаживающего острые углы литературных вопросов, и не удовлетворяет ни своих друзей, ни врагов. Порою кажется, что "своих" он не удовлетворяет даже больше, чем врагов. Вяземский не может примириться с однообразием его тем. "Жуковский слишком уже мистицизмует, то есть слишком часто обманываться не надобно: под этим туманом не таится свет мысли... Он так наладил одну песню, что я, который обожаю мистицизм поэзии, начинаю уже уставать... Поэт должен выливать свою душу в разнообразных сосудах, Жуковский более других должен остерегаться от однообразия: он страх как легко привыкает". ***
   Эту борьбу против тем Жуковского с еще большей энергией ведут, разумеется, архаисты. Кюхельбекер в своем выступлении 1824 г. пародирует темы Жуковского, почти буквально перечисляя особенности пейзажа элегистов его направления, Катенин в 1828 г. связывает движение архаистов с борьбой против стиля и тем Жуковского в стихах и Бестужева в прозе: "Все, везде и всегда возвращаются к почтенной старине, наскучив фиалками, незримым и шашками узденей". ****
   * См. также соответствующие места в кн. "Письма П. Л. Катенина к Н. И. Бахтину" (Материалы для истории русской литературы 20-х и 30-х годов XIX в.). Со вступительной статьей и примечаниями А. А. Чебышева. М., 1911, стр. 104-105, 152-153, 220 (в дальнейшем - "Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину").
   ** Насмешка (франц.). - Прим. ред.
   *** Остафьевский архив кн. Вяземских, т. I. СПб., 1899, стр. 305. Письмо от 5 сентября 1819 г.
   **** "Письма П. А. Катенина к Н. И. Бахтину", стр. 102, 103.
  
   Многочисленны и пародии на Жуковского. 22
   В вопросе о поэтическом языке Жуковский занимает непростую и спорную для современников позицию. Заслужив гонение со стороны архаистов за сглаженный стиль, выслушивая и от друзей немало горьких истин по поводу своего "дворцово

Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
Просмотров: 312 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа