Главная » Книги

Ильф Илья, Петров Евгений - Фельетоны, Страница 12

Ильф Илья, Петров Евгений - Фельетоны


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14

мире", а он вдруг окажется не лучший в мире. Не так это просто сделать лучше, чем в Лондоне, в Париже или Берлине.
   Но ошибки не произошло.
   Московский метрополитен оказался лучше, неизмеримо лучше.
   Ведь даже самому богатому и либеральному акционерному обществу не придет в голову окружить пассажира такими удобствами и великолепием, как это сделано сейчас в Москве. Ибо не столько о пассажире помышляет акционерное общество, сколько о получении дивидендов, прибыли. Вот и превратились метро в мрачные, пронизанные погребной и прачечной сыростью туннели для высасывания пенсов, сантимов и пфеннигов.
   Обыкновенный рабочий или служащий человек проводит в метро ежедневно часа два (на работу, с работы, на обед, с обеда, куда-нибудь вечером). И эти два часа пребывания в казематах заграничных метро ложатся печальным добавлением к тяжелому рабочему дню.
   Если первая стройка первой пятилетки - Турксиб - была предприятием социалистическим только по своему содержанию, то московский метрополитен - великое предприятие второй пятилетки, уже является социалистическим и по форме, по выполнению.
   И те часы, которые москвич проведет под землей, не будут ему в тягость.
   Представьте себе, под землей - хорошо, красиво, даже уютно. Не знаем, как будет лет через пять, когда Москва перестроится заново, но сейчас, после подземных улиц и площадей на московских площадях и улицах кажется и не очень уж светло, и не так уж чисто, и сыровато, и шумновато.
   Так что придется подтянуться, товарищи на поверхности!
  
   1935
  
   "М". - Впервые опубликован в газете "Правда", 1935, No 38, 8 февраля, в подборке материалов о московском метрополитене. Фельетон не переиздавался.
   Печатается по тексту газеты "Правда".
  
  

ТЕАТРАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ

  
   Ощущения человека, собирающегося в театр, не сложны, но очень приятны. Утром, на работе, он как бы между делом важно сообщает:
   - Сегодня я иду в театр, так что в вечернем культ-штурме участвовать не смогу.
   Дома он с удовольствием слышит, как в соседней комнате жена говорит кому-то по телефону:
   - К сожалению, сегодня вечером нас с Павликом не будет дома. Мы с Павликом идем к Мейерхольду. Нет, почему же, в пятом ряду, середина. Мы никогда не сидим дальше пятого ряда.
   И хотя Павлик знает, что жена прилгнула, что весьма часто они сидят далековато и на этот раз был куплен пятый ряд потому лишь, что не было мест дешевле, все же ему приятно слышать ее слова. В конце концов чувство гордости не чуждо нашим современникам.
   И даже пятилетняя дочка тоненьким голоском кричит с балкона играющим на дворе девочкам:
   - Папа и мама идут сегодня на "Три обморока".
   - "Тридцать три", - поправляет костлявый Павлик, надуваясь от гордости. - Сколько раз я тебе говорил!
   В этот день обедают раньше обычного. Надо спешить, ибо после третьего звонка вход в зрительный зал не допускается. Вообще все эти слова: зрительный зал, третий звонок, либретто, запасный выход, капельдинер - удивительно приятны.
   Одеваться начинают за два часа до спектакля. Тут, конечно, выясняется, что пропала запонка, и черт знает, где теперь ее искать, что воротничок плохо выглажен и на нем есть морщинка, что бинокль взяли Власовы и уже месяц не отдают. Просто свиньи, которым никогда не надо делать одолжений. Наконец все улаживается. Запонку находят, воротничок переглаживают, а бинокля никакого не надо, ведь сидеть-то будут в пятом ряду, откуда все прекрасно видно.
   Однако в последнюю минуту жена обнаруживает, что спустилась петля на чулке, и принимается ее подымать с медлительностью, приводящей Павлика в негодование. Он стоит в пальто и новой кепке. В другой раз он никогда не пойдет в театр с такой, мягко выражаясь, легкомысленной женщиной.
   - Неужели нельзя было раньше посмотреть? - говорит он с дрожью в голосе. - Все пропало.
   Но ничего не пропало. Они необыкновенно удачно сели в автобус и поспели в театр как раз вовремя, даже немножко рано. И сейчас все пережитые волнения с запонкой и чулком кажутся очаровательными. Без них, пожалуй, все было бы даже не так интересно и значительно. Нет, что бы ни говорили, а посещение театра - настоящее событие.
   Это было восьмого апреля.
   Некий доцент Первого московского университета с женой, испытавшие все предтеатральные ощущения, быстро сдали свои пальто, вручили рубль гардеробщику, купили программу, вручили полтинник капельдинерше и побежали в зрительный зал. Еще минута, и они увидят спектакль, о котором так много говорят.
   Дальнейшие события будут изложены с протокольной точностью и в той головокружительной последовательности, в какой они развертывались.
   - Постойте, постойте, - сказала контролерша у входа, - мы еще посмотрим, какие у вас билеты.
   Билеты были наготове, прекрасные билеты, где с юридической педантичностью были указаны и день спектакля, и его час, и номер ряда, и номер: места, я название пьесы.
   - Вас-то мне и надо, - мрачно сказала контролерша. - Эти билеты аннулированы.
   - Как аннулированы?
   - Это дело не мое, гражданин. Обратитесь к администрации.
   Когда человека называют "гражданином", произнося это слово с металлическими интонациями в голосе, то уже ничего хорошего не ждите.
   - Позвольте, - сказал доцент, - билеты у, меня правильные, пустите меня в зал, мы опоздаем!
   - Я уже вам сказала, гражданин, русским языком. Обратитесь к администрации.
   И, отпихнув его, она уже обращалась к другим зрителям:
   - Вы можете пройти. А ваши места тоже аннулированы, гражданин. И ваши. Русским языком вам говорят: граждане, обратитесь к администрации.
   Началась какая-то чертовщина. Доцент помчался к администратору.
   К нему вышел человек в ковбойском наряде, с выражением нечеловеческого спокойствия на молодом лице.
   - Пожалуйста, выясните поскорее это недоразумение! - крикнул доцент, горячась. - Уже начался спектакль.
   - В чем дело? - сказал ковбой, не теряя хладнокровия.
   - Это я вас должен спросить, в чем дело. Безобразие какое!
   - Ну так вот, - медлительно продолжал ковбой. - Билеты первых пяти рядов аннулированы. Понятно?
   - На каком основании?
   - У нас сегодня смотрят спектакль иностранные дипломаты.
   - Ну и пусть смотрят. Очень рад. Но при чем тут я?
   - Я ничего не могу сделать, гражданин. Обратитесь к товарищу Бернацкому.
   И ковбой удалился в свое ранчо, напротив раздевалки. А в это время в зале уже гремела музыка, шел спектакль.
   Бернацкий (очевидно, тоже администратор) был в толстовке, но, невзирая на эти мирные одежды, характер имел железный.
   - Чего вы волнуетесь? - говорил он, с отвращением глядя на доцента. - Вам уже говорили, спектакль смотрят иностранцы.
   - Да, но ведь билеты проданы мне, а не кому-нибудь другому.
   - Деньги за билеты можете получить обратно.
   - Дело не в деньгах. Раз вы мне продали билет, вы должны дать мне место. Я этого требую.
   - Вы ничего не можете требовать. Билеты аннулированы.
   - Почему же вы об этом не известили заблаговременно? Почему не объявили в газетах? Наконец, если вы не успели объявить в газетах, то почему не вывесили объявления хотя бы на дверях? Нам по крайней мере не пришлось бы раздеваться, покупать программу и вообще выносить все это унижение.
   - Не учите меня, как надо оповещать публику. Вас это не касается. Получите свои деньги и уходите.
   Услышав этот беспредельно хамский ответ, доцент растерянно оглянулся.
   Позади него уже собралась порядочная толпа таких же, как и он, обманутых зрителей. Их было человек сто. Они стояли в полутемном фойе, с ненужными биноклями и программками в руках, изумленные и беспомощные. От них пахло одеколоном и пудрой. Сейчас, в своих шелковых платьях и лучших пиджаках, они чувствовали себя неловко, как голые. Они-то спешили, одевались, завивались, ехали откуда-то издалека - и вдруг нарвались на каких-то полудиких тупиц и нахалов.
   - Это возмутительно! - воскликнул доцент. - Я напишу об этом в "Правду". Вы даже не понимаете, что вы делаете.
   Администратор расхохотался.
   - Можете писать куда хотите. Сказано - и кончено.
   Говоря по совести, хотелось дать по морде. Но драться нельзя. И доцент продолжал приводить словесные доводы. Тогда из-за спины администратора выдвинулся совсем еще юный ревнитель порядка.
   - Следуйте за мной, - сказал он официально.
   - А вы кто такой?
   Ревнитель предъявил удостоверение Осодмила.
   Доцента увели в кабинет, где и потребовали объявить свое звание.
   - Вот вы ученый, - рассудительно сказал юноша, ознакомившись с документами, - а бузите. Вы знаете, что вам за такие штуки сделают? Тут иностранцы ходят, а вы беспорядок устраиваете.
   - Так ведь это вы устроили беспорядок! - заорал доцент, не помня себя.
   После этого была произнесена классическая громовая фраза:
   - Пра-а-шу очистить помещение!
   И доцента выгнали.
   Вот, собственно, все, что произошло восьмого апреля в театре имени Мейерхольда на спектакле "33 обморока" {1}.
   Мы часто и справедливо говорим о том, какой у нас замечательный театр и какой у нас замечательный зритель. Как же случилось, что в одном из наших театров могли так поступить со зрителем? Это произошло потому, что между искусством и прекрасным советским зрителем стали люди с лакейскими душами, люди, для которых слово "иностранец" значит больше, чем гордые слова "советский гражданин".
   Вызывает ярость то, что произошло вечером восьмого апреля.
   Легко себе представить, как будут оправдываться эти люди.
   - Что, собственно, случилось? Ну, пришли! Ну, ушли! Ведь деньги они могли получить обратно! Подумаешь, амбиция!
   А дело не в амбиции. Дело в достоинстве советского гражданина, которого никому не позволено унижать. Дело в правах наших граждан, правах, которые никто не смеет стеснять. Унижение советского гражданина есть унижение достоинства всей страны и преступление против существующего в ней порядка. Надо прокуратуре заняться наконец такого рода преступлениями. Это представляет крупнейший общественный интерес.
   В Советском Союзе к иностранцам - и к дипломатам, и к путешественникам, и к специалистам - относятся с величайшей корректностью. Мало того, с общепризнанным гостеприимством. Но это не значит, что под видом заботы об иностранцах кто бы то ни было получил право наносить ущерб советским гражданам.
   И описанное здесь, казалось бы, простенькое происшествие на самом деле имеет большое политическое значение.
  
   1935
  
   1 "33 обморока" - спектакль из водевилей А.П. Чехова.
  
   Театральная история. - Впервые опубликован в газете "Правда", 1935, No 119, 30 апреля.
   Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, т. III, "Советский писатель", М. 1939.
  
  

ДЕЛО СТУДЕНТА СВЕРАНОВСКОГО

  
   Преступление было совершено, как впоследствии удалось установить свидетельскими показаниями и признаниями самого обвиняемого, ровно в 7 часов вечера 28 апреля сего 1935 года. Произошло оно в вагоне трамвая. Студент автомеханического института им: Ломоносова Сверановский Михаил, двадцати трех лет, грамотный, холостой, не судившийся и приводов не имевший, следовал в вагоне трамвая на торжественный вечер в институт. Так как после официальной части вечера предполагалась часть неофициальная, студент Сверановский, двадцати трех лет, был чисто выбрит и принаряжен.
   Что может быть лучше? Быть молодым, здоровым, веселым! Ехать на вечер, где после официальной части будет, черт возьми, еще часть неофициальная, ехать и сознавать, что впереди еще длинная чудная жизнь, диплом, работа, может быть, женитьба, может быть, путешествие! Нет, нам никогда уже не испытать такого чувства. Уже и возраст не тот, и здоровьишко не то. Завидно! Честное слово, завидно!
   В вагон вошел контролер и стал проверять билеты. У Сверановского оказался билет достоинством в десять коп., в то время как ему полагалось иметь таковой достоинством в пятнадцать коп.
   Контролер предложил уплатить штраф.
   Студент со вздохом вынул рубль.
   Контролер сказал, что надо три.
   Студент сказал, что трех у него нет.
   Контролер предложил студенту отправиться в милицию.
   Студент выдвинул встречный план: пойти вдвоем в институт, тут же рядом, и там он ему заплатит.
   Контролер отказался.
   Относительно дальнейшего показания расходятся. Контролер говорит, что студент хотел убежать и даже пытался открыть дверь на площадку. Студент говорит, что контролер схватил его всей пятерней за лицо. Контролер пятерню отрицает, говоря, что студент толкнул его в грудь так, что он пошатнулся и зацепил женщину с ребенком, каковой заплакал. Студент утверждает, что никого он не толкал, а только пытался освободиться, и что он вообще терпеть не может, когда его хватают за лицо.
   Вот и все. Неприятная трамвайная история.
   Дальше начинается тяжелый сон.
   Сверановского отправили в милицию. Там быстро сочинили протокол, где было написано, что студент признает себя виновным в хулиганстве. Этот протокол студент не подписал. Затем Сверановского заключили под стражу. Ведь действительно, если не применить этой радикальной меры пресечения и не посадить преступника за решетку, он может скрыться от суда, например, убежать в Америку или всю жизнь ходить с привязной бородой, скрываясь таким образом от агентов милиции.
   Вот тебе и вечерок с неофициальной частью!
   Мысли и чувства студента здесь изложены не будут. Можно только сказать, что студент просидел до суда десять дней, так что в мыслях и чувствах недостатка не было.
   Наконец в камере нарсуда пятого участка Ленинского района в городе Москве состоялся сенсационный процесс.
   Суд идет! Прошу встать!
   Ну что ж, встанем и посмотрим, что произошло.
   Суд состоялся под председательством народного судьи Бизлина, при нарзаседателях Горохове и Асенчукове, при секретаре Блузман, с участием защитника ЧКЗ Кагана.
   Стража ввела обвиняемого. Он был бледен. ЧКЗ {1} взволнованно пил воду, прочищая горло. Вообще все было честь честью.
   Огласили обвинительное заключение:
   ...Будучи в трезвом виде... пытался скрыться... допрошенный в качестве обвиняемого показал... обвиняется по признакам преступления, предусмотренного...
   О, этот суконный язык! Он всему придает важность и значительность.
   Попробуйте переложить на этот язык такую простенькую фразу:
   "Мария Ивановна сидела на диване и читала книгу, мягкий свет лампы падал на перелистываемые страницы".
   Вот что получится:
   "17-го сего апреля, в два часа пополуночи, в квартире No 75 была обнаружена неизвестная гражданка, назвавшаяся Марией Ивановной, сидевшая в северозападном углу комнаты на почти новом диване, купленном, по ее заявлению, в магазине Мосдрева. В руках у нее удалось обнаружить книгу неизвестного автора, скрывшегося под фамилией А. Толстой, каковую она, по ее словам, читала, употребляя для освещения как комнаты, так равно и книги настольную штепсельную лампу с ввернутой в таковую электрической лампочкой силою в 25 свечей и, как утверждает экспертиза, накала в 120 вольт".
   Правда ведь, таковую явно преступную гражданку хочется немедленно изолировать от общества, избрав мерой пресечения взятие под стражу.
   Вернемся, однако, к нашему процессу.
   На судебном следствии контролер Воронов утверждал свое, а студент Сверановский - свое. Единственный свидетель происшествия командир РККА Кульчицкий сообщил, что слышал шум на площадке, что предложил студенту подчиниться, что студент подчинился, что жалоб на студента от пассажиров свидетель не слыхал, как равно не слыхал и детского плача. Самого столкновения он не видел и поэтому не знает, кто кого толкал. Что же касается поведения обвиняемого, то по дороге в милицию и в самой милиции он вел себя спокойно.
   Были еще свидетели, вызванные защитой, которые дали обвиняемому прекрасную аттестацию. Бенецкий, староста группы, в которой учится Сверановский, заявил, что ничего не может о нем сказать, кроме хорошего. Он и хороший общественник, он и ударник учебы.
   ЧКЗ произнес пламенную речь. Ни Цицерон, ни Плевако {2}, ни Брауде {3} не могли бы представить суду более веских и разумных доводов в защиту обвиняемого. На бледные щеки студента медленно возвращался румянец. Публика взволнованно сопела и бросала на обвиняемого сочувственные взгляды.
   Оправдательный приговор не вызывал сомнений.
   И тут из совещательной комнаты вышел нарсудья Бизлин, при своих нарзаседателях и при своем верном секретаре, и вкатил студенту Сверановскому два года тюрьмы за злостное хулиганство.
   Берем на себя смелость утверждать, что таким приговором судья позорит советский суд и подрывает чрезвычайно важную и нужную борьбу с хулиганством, которая сейчас ведется.
   В зале приговор суда вызвал возмущение. Посторонние люди, ничего общего со Сверановским не имеющие, ахнули. Некоторые женщины плакали. Сам Сверановский производил впечатление человека невменяемого. Он схватился за голову и закричал: "Что они со мной сделали!" Его увели.
   Вина Сверановского не доказана. Это ясно. Однако представим себе самое худшее. Представим себе, что Сверановский виновен в приписываемых ему преступлениях: не хочет платить трех рублей; разгорячась, сцепился с контролером, даже испугал ребенка. Предположим, что он совершил проступок, но ведь он не хулиган. Это студент-ударник, общественник, прекрасный товарищ. Об этом свидетельствуют треугольник группы и двадцать девять его соучеников.
   Нельзя из-за трамвайной ссоры губить человека.
   Что это? Судебная ошибка? Нет, это значительно хуже, опасней.
   От судебной ошибки не гарантирован ни один судья, даже самый опытный, которого может ввести в заблуждение случайное стечение улик, оговор и тому подобное.
   Здесь же судья прежде всего невежественный человек, который не знает своего дела, не видит, кого судит. Он бездушно и бессмысленно отщелкивает приговоры, как будто он не судья, а начинающий счетовод.
   На суде точно установили, что трамвай, в котором произошло событие, "следовал от завода им. Сталина по направлению к Варшавскому шоссе", что трамвай этот "принадлежал линии 49". А вот личности обвиняемого суд по-настоящему даже и не пытался установить.
   Эта статья не направлена к смягчению участи хулиганов. Напротив. Общество ждет от суда самой решительной борьбы с хулиганством. Но надо уметь отличать хулиганское дело от трамвайной свары, противной и, разумеется, тоже заслуживающей осуждения.
   Судья Бизлин не может сделать даже такой примитивной работы. Достаточно посмотреть на его приговор, переполненный фактическими и орфографическими ошибками, на протокол судебного заседания, где перевраны даты и фамилии, на всю эту малограмотную ахинею, чтобы понять, что юридическое образование некоторых судебных работников чрезвычайно сомнительно, что воспитание кадров, которые сейчас решают все, в судебной отрасли приобретает исключительное значение.
  
   1935
  
   1 ЧКЗ - член коллегии защиты.
   2 Ф.Н. Плевако - русский буржуазный адвокат и судебный оратор.
   3 И.Д. Брауде - видный советский адвокат.
  
   Дело студента Сверановского. - Впервые опубликован в газете "Правда", 1935, No 133, 16 мая.
   Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, т. III, "Советский писатель", М. 1939.
   17 мая 1935 года в "Правде", в разделе "По следам материалов "Правды", в заметке "Дело студента Сверановского" сообщалось, что 16 мая состоялось заседание президиума Московского городского суда, на котором было сделано сообщение о фельетоне Ильфа и Петрова. Суд принял постановление, в последнем пункте которого было сказано: "Просить редакцию газеты "Правды" опубликовать в очередном номере "Правды", что фельетон И.Ильфа и Е.Петрова "Дело студента Сверановского" полностью подтвердился".
  
  

СТАРИКИ

  
   "В тревожном состоянии, давно и тяжело больной, к вам обращается почти старик.
   Мои страхи так вероятны, что лучше их предупредить.
   Десятый год я - пайщик РЖСКТ им. Дзержинского, - Садовая-Земляная улица, 37/1. Я внес 2150 руб., более тысячи рублей сверх полного пая.
   Я - транспортник с 1900 года. При советской власти более десяти лет был начальником эксплуатации и начальником дороги, из них четыре года на дорогах фронта. Сейчас доработался до полной инвалидности. Состояние здоровья ухудшается из-за очень плохих бытовых условий - на 19 квадратных метрах шесть человек, почти чужих друг другу. По стажу и паенакоплению я имею все преимущества. Предыдущая служба только укрепляет мое право.
   Сейчас кооператив распределяет квартиры. Хотя мне говорят, что я получу, но говорят так неконкретно, так формально, что я теряю надежду. По состоянию здоровья я не в силах часто ездить и защищать свое бесспорное право. Более молодые сейчас уже получают.
   Подумайте! Десять лет ждать, понимать, что в обстановке новой квартиры я еще проживу пять-шесть лет, пока не поставлю на ноги тринадцатилетнего сына, - и не получить.
   Я страдаю двумя видами астмы, почти не могу ходить. Чтобы вернее себя обеспечить, я вместо трехкомнатной прошу двухкомнатную, но обязательно отдельную квартиру.
   При всей моей личной заинтересованности, я думаю, что вопрос этот имеет общественное значение.
   С большой надеждой Б. И. Григорович".
  
   Вот письмо человека, которого обижают только потому, что он стар и болен.
   Можно предположить, что правление РЖСКТ всполошится, даже вознегодует и с благородными нотками в голосе воскликнет:
   - Друзья! К чему весь этот шум? Да разве мы б не дали квартиры? Дали бы. И напрасно этот Григорович нервничает, прибегая к такому сильному средству, как печать!
   А нам кажется, что Григорович хотя и потерял трудоспособность, но не потерял сообразительности. Даже более того, десять лет бесплодного пребывания в стройных рядах жилкооперации научили его очень многому. Старик приобрел громадный опыт и великолепно знает, как иной раз распределяются квартиры.
   Обычай таков: первым глухой ночью в новый дом въезжает председатель правления, комендант с ночными сторожами торопливо перетаскивает его вещи. За председателем, естественно, вкатывается в дом его заместитель; далее, естественно, следуют члены правления: они мчатся на быстроходных грузовиках, из которых в разные стороны торчат матрацы и фикусы. На рассвете, кусая друг друга, вселяются члены ревизионной комиссии, эти основные борцы за справедливость. И к утру обычно дом, в котором еще не везде есть стекла и полы, уже заселен. Бегай после этого, доказывай свою правоту, судись! Все равно - уже поздно.
   Нет, как ни верти, а профилактическое мероприятие тов. Григоровича имеет большой смысл.
   Ему, конечно, было бы легче, если бы он был еще начальником дороги. Но сейчас он уже больной старик; передвигается он с трудом, кричать и требовать не может, не в состоянии даже приходить, чтобы напомнить о своем неоспоримом праве. А если человек не приходит и не скандалит, то стоит ли на него обращать внимание! Стоит ли беспокоиться о том, как он проведет остаток своей жизни и будут ли эти последние годы проведены в счастливом покое, в светлом сознании того, что жизнь прожита недаром, что он окружен вниманием и заботами общества.
   Нет, не видно здесь уважения к старости!
   Вот другая история, настоящая многоактная драма.
  
   Действующие лица:
  
   Доктор Бердичевский - герой труда, персональный пенсионер, возраст семьдесят шесть лет.
   Его жена - семьдесят пять лет.
   Мартинюк - секретарь районного исполкома, бодрый, энергичный, пышущий здоровьем, полный молодого задора человек.
   Место действия - город Бердянск.
   Время действия - к сожалению, наши дни.
  
   Пятьдесят один год Бердичевский лечил людей, сорок два года живет он в Бердянске, тридцать лет обитает в одной и той же квартире, на улице Республики. Оберегая покой старика, райисполком неизменно отражал все покушения на его жилплощадь. Но в конце прошлого года у доктора, по постановлению суда, отняли из пяти комнат три, и в эти три с гамом и стуком въехал Мартинюк. Стоит ли говорить, что докторскую мебель, тридцать лет простоявшую на одних и тех же местах, по требованию судебного исполнителя, надо было убрать в двадцать четыре часа. Беспомощные старики развозили мебель по знакомым, втаскивали на чердак, втискивали в ванную комнату. В этой спешке много поломали.
   Вселившись, жизнерадостный Мартинюк сразу же запретил работнице доктора проходить через его коридор, ведущий на черную лестницу. Поэтому пришлось хранить топливо у знакомых, на другой улице, и ежедневно носить ведрами. Мартинюк почему-то перегородил общий коридор и только после долгих настояний сделал маленькие, узенькие дверцы, которые, как хороший администратор, всегда держит на запоре. А дверцы-то ведут в уборную. Каждый раз приходится стучать. Иногда подолгу стучать. Иногда вообще не открывают. Однажды гость доктора постучался в заветные дверцы.
   - Кто? - раздался голос.
   - Гость доктора, которому необходимо в уборную, - последовал точный отчет.
   - Не позволяю, - последовала не менее точная резолюция.
   Ну можно ли так мучить стариков, отравлять им жизнь, отбирать комнаты, строить какие-то дурацкие дверцы! Разве может такой человек, как Мартинюк, представлять советскую власть в Бердянске? Ведь это нелепо!
   Вы только подумайте! Старик, полвека лечивший людей, заслуженный человек, которым Бердянск, несомненно, гордится, вдруг в конце своей жизненной дороги натыкается на запертые мартинюковские дверцы, принужден слушать молодецкие фразы вроде: "в двадцать четыре часа!" и сделаться лишним человеком в своей квартире.
   Странный способ праздновать пятидесятилетие трудовой жизни героя труда!
   Доктор, конечно, бегал по так называемым инстанциям, жаловался, просил. Но куда ему в его семьдесят шесть лет! Много не побегаешь! А для такой штуки, как восстановление квартирных прав, требуется атлетическое телосложение, безукоризненное сердце, прекрасные легкие и два года свободного времени. И там, где молодой мог бы в короткий срок восстановить справедливость, там старик пасует.
   Доктору никто не помог. Но не только потому, что он недостаточно громко жаловался. Здесь есть еще другое обстоятельство, и, надо сказать правду, очень неприятное. Когда доктор был в расцвете сил, когда он был нужен, о нем заботились. А сейчас он сработался, непосредственной пользы он уже не приносит, о том же, сколько пользы принесла его громадная трудовая жизнь, успели быстро забыть. И не получил старик счастливой старости, которую заслужил.
   Между тем у нас есть такие законы о стариках, о социальном обеспечении, каких нет нигде. Но как они осуществляются? Наркомсобес, конечно, считает, что выполнил свой долг, аккуратно выплачивая доктору Бердичевскому его пенсию. Но дело не в пенсии. Функции собеса гораздо шире. Нужны самые разнообразные формы помощи. Что знает, например, Наркомсобес о тысячах стариков и старух, о своих пенсионерах поменьше рангом, чем доктор Бердичевский, о тех, которые живут в коммунальных квартирах? Хорошо ли им живется? Не обижают ли их домоуправления, не притесняют ли соседи, а в иных случаях и родные?
   Можно согласиться с тем, что наша художественная литература не всегда поспевает за жизнью. Однако бывают и отдельные удачи. Обратил ли внимание Наркомсобес на то, что в газетных фельетонах постепенно выработался хотя и стандартный, но чрезвычайно трогательный тип жалующейся старушки и, заметьте, пожалуйста, именно старушки, а не пионера, не физкультурника, не пекаря, не слесаря, не певца, не портнихи. Именно литературный образ, обобщенный, выработавшийся благодаря типичности явления. Уж будьте покойны, если бы в литературу стал проникать тип, скажем, страдающего токаря по металлу, то в Наркомтяжпроме сразу бы заинтересовались корнями этого литературного явления. Но в Наркомсобесе и в ВЦСПС сидят как ни в чем не бывало, будто бы страдающая старушка или какой-нибудь обивающий пороги старик не имеют к ним никакого отношения.
   Нет, товарищи, старики - по вашему ведомству. Мало того - по нашему общему ведомству. Все население советского государства должно заботиться о наших стариках.
   В капиталистическом обществе старость - это пугало. Миллионы людей живут в ужасном сознании того, что когда они состарятся и выбьются из сил, им не на кого будет опереться, никто не обязан им помогать. Там каждый сам за себя. Если человек не накопит денег на старость, он пропадает. Черствый, казенный кусок хлеба в богадельне для старика хуже смерти. И вот все эти миллионы людей, подгоняемые призраком одинокой, нищей, беспризорной старости, копят гроши, отказывая себе решительно во всем. Только капитал может дать им спокойную старость.
   У нас этого нет. Эта тяжесть с советских людей снята. У нас старость - не пугало.
   И эта старость, тщательно охраняемая советским законом, нуждается не только в материальной поддержке, но и в почтительном уважении со стороны молодежи.
   Приходится опять произнести два слова, которые все чаще и чаще повторяются в последние месяцы - Наркомпрос и комсомол.
   Воспитывается ли в школьниках, пионерах и комсомольцах чувство уважения к старикам? Входит ли в школьные программы воспитательная работа такого рода? Во всяком случае, любимая шутка подрастающего поколения: "Тебе, старик, в крематорий пора" - об этом не свидетельствует.
   Сотни мелочей - от вежливо уступленного места в вагоне метро до помощи во время перехода оживленной улицы - скрасят жизнь стариков.
   Почтение к старости должно прививаться молодежи так же решительно, как математика и география.
   Давайте, товарищи, уважать стариков. Все мы будем когда-нибудь стариками!
  
   1935
  
   Старики. - Впервые опубликован в газете "Правда", 1935. No 135, 18 мая.
   Печатается по тексту Собрания сочинений в четырех томах, том III, "Советский писатель", М. 1939.
  
  

ЧУВСТВО МЕРЫ

  
   Чем ближе подходит страна к осуществлению мечты, которая веками томила человечество, чем яснее рисуются прекрасные очертания нового общества, чем больше мы начинаем понимать, на какую высоту поднялись. какие кручи преодолели и как близка ослепительная вершина социализма, тем строже становятся люди к самим себе, тем больше обостряются их зрение и слух, тем ответственнее делается работа каждого - от уборщицы метро, гоняющейся за пылинкой, до директора металлургического завода, руководящего десятками тысяч рабочих и сотнями инженеров. И тем досаднее становится каждая помеха, тем противнее делается всякая глупость. Так, например, стало нестерпимо, почти физически больно видеть дурака, наблюдать его тошнотворную деятельность. Думается, что это чувство знакомо многим.
   Если внимательно рассмотреть большинство так называемых головотяпских дел, с которыми сталкиваешься в жизни и о которых читаешь в газете, то замечаешь между ними чрезвычайно тонкое, почти неуловимое сходство. Все они вызваны одной и той же причиной - отсутствием чувства меры.
   Скажем, так: товарищ Икс, не плохой, в общем, человек и работник, совершил некоторым образом антиобщественный поступок. Поступок выразился в том, что Икс на вечеринке в своем учреждении выпил лишнее, надел пальто задом наперед и лег посреди зала на пол, мешая сослуживцам и их семьям танцевать западные и восточные танцы. Его увели.
   На другой день в стенгазете появилась заметка, в которой товарища Икса справедливо порицали за неприличное поведение и призывали не повторять впредь подобных поступков. Икс был очень опечален происшедшим и искренне раскаивался.
   Однако в тот же день было созвано экстренное общее собрание, где Икса заклеймили самым страшным образом. Один оратор договорился даже до того, что назвал поступок Икса вылазкой. Чьей вылазкой и куда именно вылазкой, он не сказал.
   Тем не менее какая-то культкомиссия на всякий случай отобрала у Икса путевку в дом отдыха, которую он получил и еще не успел использовать.
   Начальник учреждения тоже принял меры против совершенно скомпрометированного сотрудника и уволил его со службы.
   Жена бросила заклейменного Икса и, забрав детей, переехала к родителям, а домоуправление стало взимать с него квартирную плату, как с лица свободной профессии. Потом пришел монтер и молча унес телефон. Уже соседи начали было поговаривать о том, что не худо бы врага общества выселить из дома, отдав им освободившуюся площадь, как вдруг из прокуратуры раздался громовой отрезвляющий голос:
   - Вы что, товарищи, с ума сошли? Разве можно так поступать с человеком?
   И начался великий откат. Все шарахнулись в другую сторону.
   Голос раздался в десять часов сорок пять минут, а уже в одиннадцать пришел монтер и молча повесил телефон на старое место, добавив вторую розетку, которой раньше не было. Затем явилась жена, ведя перед собой детей. Вид у нее был такой, словно она только на минутку уходила на рынок. В тот же день Икса приняли на прежнюю службу, уплатили за вынужденный прогул и неизвестно за что премировали сапогами. Взамен утраченной путевки он получил новую, бесплатную, на два месяца. Местком устроил в честь Икса бал, на котором всячески прославлялась его многолетняя ,и полезная деятельность, а так же безукоризненное поведение. Что же касается стенгазеты, то ее редактор получил строгий выговор за то, что опорочил товарища Икса.
   Таким образом, опять началась какая-то чепуха и снова пострадал ни в чем не повинный человек. Ведь стенгазета была права, когда порицала Икса за неприличный поступок. Но в безумном стремлении исправить ошибку с шумом и гамом сотворили новый перегиб.
   Это шуточная, выдуманная история, но разве она неправдоподобна, разве не бывает таких историй, когда из-за отсутствия чувства меры совершают отвратительные глупости?
   Первого мая в Иркутске 18-я средняя школа готовилась к участию в праздничном шествии.
   Был там старый учитель Ткаченко, известный как лучший преподаватель и общественник. За образцовое ведение кружка авиамоделистов Ткаченко был трижды премирован. С особенной любовью и старанием он подготовлял школьников к первомайским дням. Он придумал и изготовил гигантский глобус и организовал полет бумажного шара над площадью.
   В общем, все было прекрасно. Ткаченко шел в колонне, окруженный детьми и товарищами по работе. Все были веселы, тащили глобус, пели и старались идти в ногу. Счастливый день!
   Внезапно к колонне мелкой рысью подбежал Сельдищев, инструктор гороно. Он был бледен и еще издали махал руками. Как видно, инструктор собрался возвестить какую-то чрезвычайную инструкцию. Пение прекратилось, глобус перестал вертеться, и школа остановилась.
   Инструктор направился прямо к учителю Ткаченко и решительно предложил ему покинуть колонну.
   - По личному распоряжению заведующего краевым отделом народного образования товарища Басова, - сообщил инструктор.
   - За что?
   - За то, что вы не в летнем костюме.
   - Но ведь сегодня холодно.
   - Товарищ, выполняйте приказание.
   - Ведь это все-таки Иркутск, а не Ялта.
   - Выполняйте приказание, товарищ.
   - Я, наконец, пожилой человек. Мне здоровье не позволяет ходить в майке и белых штанах.
   - Выполняйте, товарищ, приказание.
   Колонна ушла, а почтенный учитель остался, в одно мгновение превратившись из уважаемого члена коллектива в подозрительного одиночку - не то частника, не то разоблаченного внутреннего эмигранта. Он печально посмотрел на удаляющийся глобус, который еще вчера клеил, подумал-подумал и побрел домой.
   Идиотизм этого происшествия ясен. Не требуется никаких дополнительных разъяснений. Гораздо интереснее причины, которые вызвали это происшествие.
   Всем, конечно, хочется, чтобы первомайская процессия имела наиболее нарядный вид, чтобы все ее участники носили светлую одежду. Но каждое хорошее начинание можно изгадить, превратить в труху. Заведующий краевым наробразом вполне преуспел в этом, опозорив и оскорбив заслуженного педагога. Красивый вид он предпочел здравому смыслу.
   Хорошо еще, что Басов не заведует образованием на острове Диксон. Там он разогнал бы всю первомайскую демонстрацию. Как сообщает корреспондент "Правды", на Диксоне встречали праздник в оленьих дохах и пимах. Этого Басов, конечно, не потерпел бы. Светлый праздник труда и весны - и вдруг какие-то меха! В майках надо, товарищи! В трусиках! В тапочках! Порядка не знают!
   Большое опасение вызывает дело народного образования в Иркутске, которым руководит человек неуравновешенный и совершенно лишенный чувства меры.
   Вероятно, Басов станет оправдываться тем, что он получил директиву вывести школьников в летнем. Что ж, могло быть такое разумное распоряжение. Но ведь каждая директива дается в расчете на то, что выполнять ее будет человек с головой на плечах.
   Нельзя же все приказы, распоряжения и инструкции сопровождать тысячью оговорок, чтобы Басовы не наделали глупостей.
   Тогда скромное постановление, скажем, о запрещении провоза живых поросят в вагонах трамвая должно будет выглядеть так:
   "1. Запрещается во избежание штрафа провозить в вагонах трамвая живых поросят.
   Однако при взимании штрафа не следует держателей поросят:
   а) толкать в грудь;
   б) называть мерзавцами;
   в) сталкивать на полном ходу с площадки трамвая под колеса встречного грузовика;
   г) нельзя приравнивать их к злостным хулиганам, бандитам и растратчикам;
   д) нельзя ни в коем случае применять это правило в отношении граждан, везущих с собой не поросят, а маленьких детей в возрасте до трех лет;
   е) нельзя распространять его на г

Другие авторы
  • Вольфрам Фон Эшенбах
  • Стародубский Владимир Владимирович
  • Васильев Павел Николаевич
  • Бибиков Виктор Иванович
  • Индийская_литература
  • Осоргин Михаил Андреевич
  • Подъячев Семен Павлович
  • О.Генри
  • Перро Шарль
  • Кузьмина-Караваева Елизавета Юрьевна
  • Другие произведения
  • Мар Анна Яковлевна - М. Михайлова. Диалог мужской и женской культур в русской литературе Серебряного века: "Cogito ergo sum" - "Amo ergo sum"
  • Гримм Вильгельм Карл, Якоб - Братья Гримм: краткая справка
  • Семенов Сергей Александрович - Предварительная могила
  • Гейман Борис Николаевич - Стихотворения
  • Куприн Александр Иванович - На глухарей
  • Розанов Василий Васильевич - Перепуганные политики
  • Фосс Иоганн Генрих - Из идиллии "Луиза"
  • Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович - Е. Покусаев. М. Е. Салтыков-Щедрин (Очерк творчества)
  • Ясинский Иероним Иеронимович - Сон
  • Пушкин Александр Сергеевич - Я вас любил: любовь еще, быть может...
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 140 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа