Главная » Книги

Купер Джеймс Фенимор - Сатанстое

Купер Джеймс Фенимор - Сатанстое


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11

   Джеймс Фенимор Купер

Сатанстое

Satanstoe: or The Littlepage Manuscripts, a Tale of the Colony, 1845

0x01 graphic

ГЛАВА I

   Посмотрите-ка, кто кmo идет сюда? Молодой человек и старик важно беседуют между собой.
   Шекспир

0x01 graphic

   Нетрудно предвидеть, что Америке суждено испытать немало разнообразных, быстро следующих одна за другой перемен как в области истории, которыми и займется в свое время историк, так и в области быта, который едва ли найдет своего писателя. А потому трудно надеяться, чтобы картины этого быта, картины жизни общества того времени дошли до потомков за неимением обычных средств для их сохранения Отсутствие национального театра, мемуаров о частной жизни, бытописательной литературы или легкой юмористики, где бы могли отразиться как в зеркале и сохраниться для потомства взгляды, нравы, обычаи и характерные черты той расы, на смену которой так быстро идет совершенно новая раса, нисколько не похожая на потомков наших отцов, - вот причины, благодаря которым должны были безвозвратно кануть в реку забвения весь семейный уклад и та частная жизнь и быт, какими некогда жила Америка.
   Сознавая это, я решил попытаться сохранить для потомков эти былые типы, тот быт и нравы, и какие были при мне и при родителях моих в Нью-Йорке, и просил своих друзей, живущих в Нью-Джерси, сделать то же, а ввиду того, что все мы смертны и моя задача могла остаться невыполненной, я в своем завещании прошу всех моих близких, до внука включительно, продолжать мой труд и записывать все сколько-нибудь значительное из того, что будет происходить вокруг них и при них.
  
   Конечно, все эти явления частной жизни весьма просты, но, повторяю, я не берусь писать историю; моя задача иная. Я глубоко убежден, что всякий правдиво и искренне описавший хотя бы всего только одну сцену из частной жизни, своей или чужой, немало способствует этим воссозданию общей физиономии известной эпохи.
   Я родился 3 мая 1737 года на перешейке, прозванном Сатанстое, то есть Чертов Палец, в графстве Вест-Честер, в колонии Нью-Йорк - части громадной территории, подвластной Его величеству Георгу II, королю Великобритании и Ирландии.
   Перешеек, называемый в Вест-Честере и Лонг-Айленде Чертов Палец, правильнее было бы назвать головой с плечами, если судить по его очертаниям; согласно же географическим терминам это был настоящий полуостров; но я предпочитаю сохранить за ним местное название перешейка.
   Расположенное здесь поместье Сатанстое занимает пространство в 463 акра прекрасной плодородной земли, на которой, однако, встречается много камней. Две мили береговой полосы дают ему соответственное количество морских трав, которые служат превосходным удобрением для почвы, и, кроме того, сотня акров этой территории залита соляными озерами. Это поместье принесла с собой в приданое моему деду, капитану Гуго Литльпэджу, его супруга, моя бабка, ровно 30 лет спустя после окончательной уступки этой колонии англичанам ее первоначальными владельцами голландцами. Оно должно было перейти моему отцу, майору Ивенсу Литльпэджу, а от него, по воле судеб, мне.
   Ко времени моего рождения это поместье являлось уже, так сказать, родовым гнездом, так как мои родные владели им уже свыше полстолетия, а если считать по женской линии, то и гораздо дольше. Здесь жили мой дед и бабка, а также и мои родители, и в то время, когда я пишу эти строки, я тоже живу в этом самом поместье, где я родился и вырос и где, надеюсь, будут жить после меня мой единственный сын и мой внук, если Господь пошлет мне внука.
   Прежде чем приступить к более подробному описанию Сатанстое, я хочу объяснить, откуда взялось это странное название перешейка и находящегося на нем поместья.
   Дело в том, что этот перешеек находится близ известного узкого морского пролива, отделяющего остров Манхэттен от острова Лонг-Айленд; пролив этот носит название Адских Врат, и предание гласит, что однажды дух тьмы, будучи выброшен за дверь одной таверны Новой Голландии, несся над этим проливом, вследствие чего в нем появились бесчисленные рифы, мели, омуты и водовороты, сильно затрудняющие проход судов. Там, где в пролив вдавался клочок земли, бегущий сатана ступил ногой, и это место явилось как бы отпечатком большого пальца его ноги; с той поры это место называется Сатанстое, то есть Чертов Палец.
   Я не сторонник всяких бесполезных и ненужных изменений и потому надеюсь, что упомянутое название останется за этим местом до тех пор, пока вода будет течь и трава расти. Недавно еще пытались уверить окрестное население, что это название противно религии и неприлично для просвещенных жителей Вест-Честера, но уверения эти ни к чему не привели.
   В сущности, поместье Сатанстое не что иное, как большая ферма в прекрасном состоянии; все постройки, не исключая даже сараев и амбаров, каменные; стены ограды могли бы с честью служить стенами крепости или форта; сам дом не уступал по красоте красивейшим домам колонии и имел фасад в семьдесят пять футов длины при тридцати футах высоты. В гостиной был ковер, покрывавший две трети всего пола, а буфет в столовой вызывал удивление всех, кто только его видел. Все комнаты были светлые, просторные и имели одиннадцать футов вышины.
   Кроме поместья, мы имели еще кое-какие капиталы, и так как Литльпэджи служили в регулярных войсках, отец - прапорщиком, а дед - капитаном, то мы принадлежали, так сказать, к местному дворянству. В этой части Вест-Честера нет больших поместий, и потому Сатанстое считалось крупным имением. Я, конечно, не говорю ни о Моррисах, ни о Филиппсах, огромные поместья которых лежали у Гудзонова залива, в двенадцати милях от нас, ни о де Лансей, поселившихся еще ближе к нам. Но это были первые лица колонии, и мы не могли равняться с ними. Тем не менее, наша семья занимала весьма почетное положение среди лиц, которые по своему состоянию, образованию и общественному положению составляли, так сказать, аристократию страны. И отец мой, и дед в свое время заседали в Совете или Общем Собрании, и однажды мой отец даже произнес речь, которая продолжалась целых одиннадцать минут, что, несомненно, доказывает, что ему было что сказать. И это событие до самого дня его смерти и даже еще долго после нее было постоянно причиной великой радости и гордости всей семьи.
   Сильно содействовало возрастанию почета и уважения, какими пользовалась наша семья, то, что и отец, и дед мой служили в регулярной армии. Чин прапорщика даже в милиции имел известное значение, тем более в регулярной армии. Правда, все они служили недолго в королевских войсках, но слава и опыт, которые они успели за это время приобрести, сослужили им добрую службу в дальнейшей их жизни. Оба они были зачислены офицерами в милицию, и мой отец дослужился до чина майора - чина немаловажного по тогдашним понятиям.
   Мать моя была голландка, по отцу Блайветт, мать же ее была из Ван-Буссеров, которые были сродни Ван-Кортландам; мать принесла в приданое отцу одну тысячу триста фунтов, что в 1733 году считалось очень приличным приданым.
   Я не был ни единственным, ни даже старшим сыном моих родителей. Один брат меня опередил, родившись раньше меня, а две сестрицы явились следом за мной; но все они умерли очень рано. Однако брат прожил достаточно для того, чтобы отнять у меня право на имя Ивенс, имя отца, и мне пришлось удовольствоваться именем моего деда- голландца - Корнелиус; уменьшительное же от него было Корни, и так меня звали вплоть до восемнадцати лет все наши белые знакомые, а мои родители вплоть до самой их смерти. Но Корни Литльпэдж звучит вовсе не так дурно, и я надеюсь, что тот, кто прочтет эту рукопись, найдет, что я делал этому имени честь.
   Самые давние мои воспоминания связаны с Сатанстое и с семейным очагом. В раннем детстве я часто слышал разговоры о короле Георге II, о Джордже Клинтоне, генерале Монктоне, о сэре Чарльзе Гарди и Джемсе де Лансее и прекрасно помню войну между французами Канады и нами в 1744 году. Мне было тогда семь лет; дед мой был еще жив и очень интересовался военными вопросами того времени. Хотя Нью-Йорк не участвовал в знаменитой экспедиции, окончившейся взятием Луисбурга, тогдашнего американского Гибралтара, но капитан Литльпэдж всем сердцем участвовал в пей, не имея возможности участвовать как-то иначе.
   Надо сказать, что между колониями Новой Англии и южными колониями не было особенной симпатии; во всяком случае, мы, нью-йоркцы, смотрели на наших соседей, колонистов Новой Англии, как на людей другой категории; они платили нам тем же. Новая Англия получила свое название благодаря тому, что английские владения на западе соприкасались с голландскими, которые отделяли их от других колоний, также англо-саксонских. Как я заметил, в самой крови англо-саксонской расы лежит предрасположение осмеивать и презирать другие расы, и даже жители родной нам Англии, прибывая к нам, проявляли эту черту по отношению к нам, нью-йоркцам, и жителям Новой Англии.
   Но мой дед, как человек старого закала, не разделял этих чувств, хотя я и не раз слышал, как он превозносил свой остров, его славу и могущество, как настоящий чистокровный англичанин; впрочем, среди нас не было почти человека, который бы не признавал открыто первенства Англии даже и над нами.
   Я помню поездку капитана Гуго Литльпэджа в Бостон в 1745 году для присутствия при приготовлениях к великой экспедиции. Хотя наша колония не принимала участия в этом предприятии, тем не менее офицеры, собравшиеся на берегах Новой Англии, с охотой принимали его советы и искали его общества. Здесь было немало старых военных, некогда служивших на континенте и участвовавших в свое время в других кампаниях, и многих из них мой дед знавал; с ними он провел немало приятных часов, прежде чем они сели на суда и отправились в экспедицию; не будь меня, я думаю, и дед отправился бы с ними. Многим покажется, быть может, странным, что дед взял меня, семилетнего мальчугана, с собой в столь дальнее путешествие, но случилось это так: я только что перенес серьезную болезнь, и доктор советовал для меня смену воздуха; дед как раз собрался ехать в Бостон, и моя матушка уговорила его взять меня с собой.
   То, что я тогда видел и слышал, имело впоследствии большое влияние на мою дальнейшую жизнь.
   Я пристрастился к военным предприятиям, и меня стало тянуть к приключениям. В Бостоне дед встретился со своим старым сослуживцем, приехавшим сюда, подобно ему, присутствовать при снаряжении экспедиции, и с самого момента встречи старые приятели сделались неразлучны. Майор Хаит был из Джерси и в свое время слыл лихим бонвиваном; он любил выпить и привез с собой целый запас превосходной мадеры. Друзья целыми вечерами беседовали о ходе дел и о современном положении вещей, но при этом не титуловали все время друг друга "майор" и "капитан", что было бы неизбежно, если бы они оба были бостонцами; они просто называли друг друга Хью и Джо, как в детстве.
   - Эти янки были бы умнее, если бы меньше молились, старина, - сказал однажды майор, покуривая свою трубку, - я, право, не вижу надобности тратить так много времени на молитвы, раз уж кампания начата!
   - Они ничего другого и не делают, - отвечал дед. - Вспомни, как в 1717 году, когда мы с тобой вместе служили в войсках Новой Англии, при каждом батальоне было по священнику, и эти господа являлись у них своего рода полковниками. Говорят, что его превосходительство приказал, чтобы все войска постились один день в неделю в продолжение всей кампании!
   - Да, приятель, молиться да грабить - вот все, что они умеют, - продолжал майор, выколачивая золу из своей трубки. - Помнишь старика Ватсона, что служил в 1712 году по набору в Массачусетсе? Он был еще правой рукой Барнвелля во время нашей экспедиции в Тускарора?
   Дед утвердительно кивнул головой.
   - Ну так его сын участвует в нынешней экспедиции, и старый Том или, лучше сказать, полковник Ватсон, как он любит, чтобы его величали, приехал сюда с женой и двумя дочерьми, и я застал их всех занятыми снаряжением юного Тома на войну.
   Раскурив новую трубку, старый майор продолжал:
   - Прежде всего я увидел с полдюжины пучков красного лука, затем целый жбан патоки, но всего более привлек мое внимание громадный парусиновый мешок, совершенно пустой. "На кой черт молодому Тому этот мешок?" - думал я, но вскоре в разговоре старик чистосердечно признался мне, что, судя по рассказам, Луисбург - город богатый, и как знать, что Господь Бог пошлет его сыну Тому. Но так как мешок был пуст пока, то сестрицы догадались положить в него Библию и молитвенник, очевидно, полагая, что здесь молодой прапорщик всего скорее найдет их. У нас с тобой, Хью, никогда ни в одном походе не было с собой ни Библии, ни молитвенника, но и мешков для добычи мы тоже не заготавливали!.. - докончил майор.
   В этот вечер приятели пили за успех экспедиции и кляли на чем свет стоит будущих ее участников. Мы, нью-йоркцы, не отличались особенной религиозностью, зато у наших соседей благочестие было всегда на виду, и один полковник Хескот, возмущенный тем, что мы чуть не язычники, рассказал деду прием, примененный им для возбуждения религиозного рвения во вверенном ему отряде. Он издал приказ, чтобы командиры всех отдельных частей по воскресеньям с рассветом собирали своих людей на плацу и производили учения до заката, делая исключение только для тех, кто выкажет желание идти к утреннему и вечернему богослужению и прослушать в течение дня две длинные проповеди; этот прием дал превосходные результаты.
   Однако все это увело нас в сторону, и мне пора вернуться к своему рассказу.
  

ГЛАВА II

   Я желал бы, чтобы не было возраста между десятью и двадцатью тремя годами, или же, чтобы этот промежуток протекал во сне.
   Шекспир
  
   О первых четырнадцати годах моей жизни я почти ничего не могу сказать; они похожи на жизнь всех мальчиков из хороших семей в нашей колонии. Небольшая сравнительно группа лиц голландского происхождения довольствовалась местным образованием для своих детей и не отправляла их ни в Англию, ни в другие заморские страны, считая Лейденский университет ничем не хуже Оксфордского или Кембриджского. И теперь многие с ними согласны, но в мое время такое мнение людьми английского происхождения считалось чудовищным. Все голландцы давали своим детям не бог весть какое образование, предоставляя им понахвататься того и сего, где и сколько случится, но они внедряли в них незыблемые правила честности и порядочности, не менее полезные в жизни, чем всякие науки и познания.
   Большинство же лип, преимущественно английского происхождения, весьма заботились об образовании своих детей и отправляли их в Англию в учебные заведения первого разряда и в университеты.
   Что касается меня, то я сначала обучался у мистера Вордена, нашего приходского священника и ректора местной семинарии, слывшего человеком весьма ученым и бывшего весьма популярным во всей округе. Проповеди его всегда были кратки, но энергичны; они продолжались, как правило, не более двадцати минут, и только однажды его проповедь затянулась на двадцать две минуты; но когда проповедь длилась всего четырнадцать минут, мой дед неизбежно уверял, что она была божественна.
   Когда я мог уже сносно переводить две первые книги "Энеиды" и знал все Евангелие от Матфея, мог управиться с начальной математикой и освоил еще кое-что из других наук, зашла речь о помещении меня в какой-нибудь колледж. Посылать меня в Англию не хотели, и у нас оставался выбор между Йелем - в Нью-Хавене, в Коннектикуте, и Нассау-Холл в Нью-Арке. в Нью-Джерси. Но мистер Ворден презрительно пожал плечами и заявил, что последняя средняя школа в Англии стоит во сто крат выше и что любой ученик грамматических классов Итона или Вестминстер-колледжа мог бы быть здесь профессором. Отец, родившийся в колонии и воспитанный здесь, был несколько обижен таким мнением; дед же мой, родившийся в Англии, хотя и выросший в колониях, не знал, как к этому отнестись. Я присутствовал при обсуждении этого вопроса в нашей большой гостиной. Это происходило ровно за неделю до Рождества. Мне только что минуло тогда четырнадцать лет.
   В гостиной собрались капитан Гуго Роджер, мой дед, майор Ивенс, мой отец, матушка моя, высокочтимый мистер Ворден и старик Ван Валькенбург, друг семьи голландец, которого друзья, ради краткости, звали всегда полковник Фоллок; он был другом и сослуживцем моего отца и дальним родственником моей матери. Человек всеми уважаемый, в это время года он постоянно приезжал в Сатанстое и на этот раз привез с собой и своего сына Дирка, который сделался моим другом (он был всего на год моложе меня).
   - Так что же ты думаешь делать, Ивенс? - спросил полковник. - Дать ли мальчику высшее образование, подобно его деду, или же только среднее, подобно его отцу?
   - Сказать по правде, - ответил отец, - этот вопрос у нас еще не решен, потому что мы, прежде всего, не можем прийти к соглашению, куда отправить мальчика.
   Полковник удивленно посмотрел на отца и воскликнул:
   - Кой черт! Да разве их так много, этих колледжей, что выбор представляется затруднительным?
   - Для нас представляется выбор между двумя, - ответил отец, - так как Кембридж слишком далеко, и мы не можем решиться отправить туда нашего единственного ребенка. Сначала мы было думали об этом, но потом совершенно отказались от этой мысли!
   - Кембридж? Где это Кембридж? - спросил полковник, вынув трубку изо рта.
   - Это в Новой Англии, близ Бостона!
   - Упаси вас Бог отдать туда Корнелиуса! - воскликнул полковник. - Там, сударыня, слишком много праздников и слишком много священников; они совершенно испортят мальчика. Вы отправите туда честного мальчугана, а вернется оттуда негодный малый.
   - Как же так, полковник? - возразил мистер Ворден. - Неужели вы хотите сказать, что праздники и духовные лица могут создать только негодяев?
   Полковник ничего не ответил, а стал пускать громадные клубы дыма.
   - Ну а что вы скажете о Йеле, полковник? - спросила моя мать.
   - Там тоже все болтуны, краснобаи, целый день говорят и ничего путного не делают! На что порядочным и честным людям такое богомольство? Когда человек действительно хороший, то это может только повредить ему. Я говорю про религию наших янки! - добавил полковник.
   - Я могу возразить против Йеля то, что у них там говорят убийственным английским языком! - заметил дед.
   - Ах, и не говорите мне об их английском языке; он положительно невыносим! - подтвердил полковник, который сам не мог сказать двух слов по-английски, не исковеркав их до невозможности.
   - Ну, в таком случае придется отправить нашего мальчика в Нью-Йорк, в Ныо-Джерси! - сказал отец.
   - С этим могла бы и я согласиться, - заметила мать, - если бы не приходилось переезжать море.
   - Как так переезжать море? - сказал мистер Ворден. - Ведь мы говорим, сударыня, о Нью-Йорке, который находится не в Англии, а у нас в колониях!
   - Я знаю, глубокочтимый мистер Ворден; но ведь туда нельзя попасть иначе, как переправившись через страшный пролив между Нью-Йорком и Поулес Хуком, и каждый раз, когда мой бедный мальчик будет возвращаться домой, ему придется совершать этот ужасный путь! Нет, это невозможно: у меня не будет ни одной минуты покоя!
   - Но он может пользоваться Доббским бродом, мистрис Литльпэдж! - спокойно заметил полковник.
   - Это ничем не лучше: брод есть брод, и Гудзон всегда останется Гудзоном от Альбани до Нью-Йорка; вода - везде вода! - возразила моя мать.
   - В таком случае, - сказал полковник, многозначительно взглянув на отца, - есть возможность обогнуть Гудзон! Правда, это маленький крюк, и придется ехать мысом; всего только два месяца пути; но все же это лучше, чем оставить мальчика без образования! Я даже могу указать ему дорогу.
   Матушка заметила, что над ней подтрунивают, и больше не сказала ни слова. Но остальные продолжали обсуждать вопрос, и, в конце концов, было решено отправить меня в Нью-Йорк.
   - Вы и Дирка отправьте туда же, мой друг, - заметил мой отец, - жаль было бы разлучать наших мальчиков: они так дружны и во многом гак сходны между собой.
   На самом же деле между Дирком и мной было не больше сходства, чем между мулом и конем.
   - Дирк - мальчик солидный, рассудительный, - продолжал мой отец, - он из того теста, из которого в Англии сделали бы епископа!
   - Нам в нашей семье не нужны епископы, майор Ивенс, и ученые нам тоже не нужны; нас никогда ничему не учили, и мы тем не менее не отстали от других! Я, как видите, полковник; мой отец был тоже полковник, мой дед тоже, и Дирк также может стать полковником, не имея надобности переправляться через тот страшный брод, который так пугает мистрис Литльпэдж!
   Полковник любил пошутить, и пока я обучался в Нью-Йорке и даже после моего выпуска из колледжа моей бедной матушке частенько приходилось выдерживать целые залпы сарказмов по поводу страшного брода.
   - Все мы согласны с тем, что вы прекрасно устроились в жизни, полковник, - сказал мистер Ворден. - но как знать, может, вы были бы теперь генералом, если бы прошли колледж!
   - У нас в колонии нет генералов, кроме главнокомандующего, - возразил он. - Мы не янки, чтобы из пахарей делать генералов!
   - Вы правы, Фоллок, - воскликнул мой отец, - с нас достаточно и полковников, лишь бы полковники были люди, заслуживающие уважения и достойные своего звания! Но немного поучиться Корни совсем не повредит, и он отправится в колледж; это дело решенное, и мы больше не будем говорить о нем!
   Действительно, я отправился в колледж, и как раз тем страшным бродом. Хотя поместье наше было очень близко от города, тем не менее только теперь, отправляясь с отцом в Нью-Арк, я впервые посетил остров Манхэттен, где жила моя родная тетка, пригласившая нас остановиться проездом у нее на Квин-стрит. В былое время люди не ездили, как теперь, с места на место, не проводили половину времени в дороге и путешествиях, и даже мой отец и дед редко бывали в Нью-Йорке, кроме тех случаев, когда их туда призывали законодательные обязанности. Мать бывала здесь еще реже, хотя мистрис Легг приходилась ей родной сестрой. Муж ее был известный адвокат, но так как он держался оппозиционного образа мыслей, то и не мог пользоваться сочувствием нашей семьи.
   В городе образовалась партия, имевшая претензии требовать от правительства отчета в трате каждого шиллинга налогов и податей; но такое вмешательство, совершенно неуместное со стороны подданных, в дела, их не касающиеся, энергично отвергалось правящими. Мистер Легг был, конечно, на стороне населения, а мой отец и дед - на стороне власти. Завязался горячий спор, и тетка, чтобы положить ему конец, попыталась дать другое направление разговору.
   - Я весьма рада, что Корни приехал сюда именно теперь, потому что завтра предстоит большой праздник для негров и для детей!
   Я ничуть не обиделся, что меня приравняли к неграм, так как у нас они постоянно участвовали во всех увеселениях, но был несколько задет тем, что меня могли причислить к детям. Однако не подал виду и даже заинтересовался праздником. Мой отец стал выспрашивать подробности предстоящего.
   - Вчера получено известие, что патрон Альбани на пути в Нью-Йорк в экипаже, запряженном четверкой, с двумя форейторами, и что он должен прибыть завтра поутру. Многим детям из хороших семей родители разрешили идти встречать его; что касается негров, то им тоже пришлось разрешить, так как в противном случае они обошлись бы и без разрешения.
   - Я весьма рад, - сказал отец, - молодым людям полезно приучаться почитать старших!
   - В сущности, патрон Альбани человек весьма почтенный и богатый. Пусть Корни идет его встречать, но, с вашего разрешения, Помпеи и Цезарь пойдут с ним! - заявил дядюшка.
   На другой день ранним утром я и мои провожатые вышли из дома; по пути они указывали мне на все красоты и достопримечательности Нью-Йорка, который и тогда уже был красивым и величественным городом. Около одиннадцати часов утра целые толпы негров и детей устремились за город, увлекая нас за собой. Наконец мы остановились под сенью маленькой вишневой рощицы против грандиозной загородной дачи семейства де Лансей. Тут были не одни негры и дети, но и немало рабочего и мастерового люда, даже, судя по шпагам, лица из высшего класса. Наконец, после довольно долгого ожидания, на дороге показались сперва верховые, а затем и запряженный четверкой экипаж патрона. Лошади были вороные, крупные, чистокровные фламандские, как мне сказал Цезарь, а патрон оказался видным, дородным мужчиной в красном мундире, большом парике и треугольной шляпе и при шпаге с массивным серебряным эфесом; он отвечал поклонами на приветствия толпы и выглядел весьма довольным.
   Мне этот день надолго врезался в память, так как со мной произошел весьма забавный случай. В толпе зрителей было несколько маленьких девочек, которые, судя по их наряду и манерам, принадлежали к избранному обществу. Среди них мне особенно приглянулась одна девочка лет десяти-двенадцати, с большими голубыми глазами и очаровательной улыбкой; оказалось, что Помпеи был знаком с негритянкой, сопровождавшей эту девочку, и, здороваясь с маленькой барышней, назвал ее мисс Аннеке (сокращенное от Анна-Корнелия). Это имя мне показалось тоже очень красивым, и, желая завязать знакомство, я предложил хорошенькой девочке яблоки и вишни, нарванные мной по пути. Девочка приняла угощение, и мы обменялись с ней несколькими фразами относительно того, видала ли она уже патрона и кто выше, патрон или губернатор. Вдруг мальчишка-мясник, пробегая мимо, грубо толкнул Аннеке и выхватил у нее из рук яблоко, отчего на глазах у девочки появились слезы.
   Я не выдержал и треснул кулаком мальчишку по спине. Тот был приблизительно моих лет и моего роста; обернувшись, он презрительно смерил меня взглядом с головы до ног и сделал мне знак, приглашая последовать за ним на соседний огород. Несмотря на просьбы Аннеке, я поспешил последовать за ним, а Помпеи и Цезарь - за мной. Мы уже сбросили куртки, когда они подоспели, и хотя они старались помешать поединку, но так как я нанес удар, то не мог отказать и в удовлетворении. Мистер Ворден был превосходный боксер и научил меня и Дирка своему искусству, которое мне теперь очень пригодилось: мясник-мальчишка вынужден был просить пощады и пошел домой с расквашенным носом и подбитым глазом, а я отделался несколькими царапинами и ссадинами, которые принесли мне даже известный почет в колледже.
   Когда по окончании поединка я вернулся на прежнее место, Аннеке уже там не было, и я не посмел спросить ее фамилию ни у Цезаря, ни у Помпея.
  

ГЛАВА III

   Вот, право, прекрасная личность, которая не недовольна своими достоинствами. Пусть же он вам покажет свои таланты.
   Шекспир
  
   Я не намерен вести читателя за собой в колледж, где провел обычные четыре года; могу только сказать, что не потерял этого времени даром. Там я прочел по-гречески весь Новый Завет, познакомился с Цицероном, Горацием, географией и математикой и разными другими науками, даже с астрономией, так как у нас имелся телескоп, в который можно было видеть четыре спутника Юпитера. Наш преподаватель был такой знаток в этой науке, что мог бы даже показать нам кольцо Сатурна, если бы только знал, как найти саму планету, но отыскать ее он не мог, и в этом заключалось единственное препятствие.
   Четыре года, проведенные мной в колледже, были хорошим для меня временем. Я часто гостил дома, с удовольствием учился, потому что по природе был любознателен, и благополучно окончил курс наук. Что же касается брода у Паулес-Хук, то я маю о нем думал, но мать моя была весьма рада, когда я, окончив колледж, в последний, как она думала, раз переправился через пего.
   - Слава Богу, Корни, теперь тебе никогда больше не придется переезжать этот брод!
   Она не думала тогда, что мне предстоит преодолеть много других, гораздо более серьезных опасностей в жизни, да и через этот самый брод сколько раз я переезжал впоследствии!
   Окончить колледж считалось хорошей рекомендацией для молодого человека в 1755 году, так как примеры этого рода были нечасты. За все время моего пребывания в колледже я поддерживал деятельную переписку с Дирком Фоллоком, который пробыл еще два года в школе мистера Вордена, но чему он там научился, сказать не могу. Его наставник обыкновенно говорил полковнику, что успехи его сын делает медленно, но зато полученные им знания закрепляются надежно, и этого было вполне достаточно для человека, который питал положительное отвращение к манере все хватать на лету, столь принятой у населения английского происхождения.
   Когда я вернулся наконец в родительский дом, школа мистера Вордена перешла в другие руки; старик получил наследство и отказался от педагогической деятельности, которая ему вообще была не совсем по душе. Но все свои обязанности священнослужителя он продолжал исполнять по-прежнему. Надо было или найти заместителя мистеру Вордену, или закрыть школу, которая являлась главным рассадником знаний в Вест-Честере. Заместителя этого стали искать сперва в Англии, но безуспешно. Тогда пришлось удовольствоваться получившим ученую степень в Йеле господином Язоном Ньюкемом, что произошло не без ропота и неудовольствий. Полковник Фоллок и майор Николас Утоут, также голландец по происхождению, взяли своих сыновей из школы, и с этого момента Дирк окончательно покончил с науками.
   Так как мне не раз еще придется говорить о новом педагоге, Язоне Ньюкеме, то лучше теперь же познакомить с ним читателя. Когда я первый раз встретился с ним, мы наблюдали друг друга, как две птицы, севшие на одну ветку. Прежде всего, человек, получивший, как я, ученую степень в Нью-Йорке, был такой же редкостью в те годы, как грош времен королевы Анны или книга, напечатанная в XIV веке. Язон был пуританин и теоретик, но его принципы смягчались при столкновении их с практикой, как я мог заметить. К примеру, в первый вечер нашего знакомства, когда матушка моя часа за два до ужина принесла и положила на стол несколько колол карт, табак и трубки, я уловил на его строгом лице как бы выражение скрытого удовольствия; он, по-видимому, не знал, как ему быть, и как будто спрашивал взглядом, для него ли предназначены эти невинные развлечения.
   Я от души рассмеялся бы, если бы мог это сделать, глядя, как Язон переживал все страхи могущего быть уличенным преступника в то время, когда матушка готовила стол для карт. Его предрассудки явно были чисто условные; это был плод узких провинциальных взглядов, но не крик совести, не внутреннее убеждение. Вскоре я понял, что он боялся не столько совершить такой ужасный проступок, как сыграть партию в вист или выпить стакан пунша, а опасался, чтобы его не увидели за вистом или за стаканом пунша.
   Мистер Ворден всеми силами старался заставить своего преемника блеснуть знаниями, но всех нас смешил его латинский выговор и ударения; его английская речь была не лучше. Сын доброго коннектикутского фермера, он не получил другого предварительного образования, кроме того, какое можно получить в деревенской школе; он не читал ничего, кроме Библии, книжки проповедей и нескольких брошюр, специально издаваемых для прославления Новой Англии и уничижения всего остального мира. Так как для его семьи весь мир заключатся в пределах родной деревни, то его жизненный опыт был крайне ограничен. На таком-то основании воздвиг впоследствии Язон замысловатое здание своего научного образования, когда его родители, видя его способным к учению, решились наконец отправить сына в Нью-Хавен. Вследствие первоначальной необразованности, замешанной на последующей учености, английская речь его стала смесью простонародных выражений с претенциозными оборотами книжного языка, и хотя он достиг ученой степени, тем не менее, ясно чувствовалось, что он начал учиться слишком поздно и что слишком долго прожил в той среде, к которой принадлежал. Он был не глуп, но манеры его были так уклончивы, что его можно было считать лицемером. Он постоянно говорил только о Коннектикуте, восхвалял только то, что делалось там, и порицал или критиковал все остальное; но существовало нечто такое, к чему он питал высшее уважение, - это были деньги. Богатых людей было мало в Коннектикуте, и для них Язон делал исключение, их он любил всех, как своих соотечественников.
   Таковы были в общих чертах характерные особенности этого молодого педагога. Мы с ним очень скоро познакомились и сразу же стали отстаивать каждый свои взгляды. Он был ярый демократ, я же стоял за различие классов, как и вообще все в нашей колонии; кроме того, мы никак не могли сойтись с ним и относительно ранга наших профессий. Язон после высокой должности священника не признавал ничего более почетного, чем положение школьного учителя. Духовенство в его глазах было высшей аристократией, но другой более блестящей карьеры, чем учительская, он не мог себе представить; и как только наши отношения стали более интимными, он высказал мне свои взгляды в следующих словах:
   - Удивляюсь, Корни, как это ваши родители не стараются склонить вас к какой-либо сфере деятельности! Ведь вам, так сказать, девятнадцать лет; пора бы об этом подумать!
   - Я не совсем вас понимаю, мистер Ньюкем!
   - Мне кажется, однако, что я выражаюсь довольно категорически. Ваше образование стоило вашим родителям достаточно много денег, и они, естественно, должны извлечь из него пользу. Ну скажите мне, сколько они истратили на вас со времени вашего поступления к мистеру Вордену и до окончания вами колледжа?
   - Право, не имею об этом ни малейшего представления, я никогда об этом не думал!
   - Как? Неужели виновники вашего рождения никогда не говорили вам этою, не подводили итога своим расходам? Быть не может! Во всяком случае, вы можете узнать об этом из приходно-расходной книги вашего отца; все эти суммы должны быть занесены па ваш дебет.
   - На мой дебет? Да неужели вы думаете, что мой отец намерен заставить меня вернуть ему то, что он потратил на мое образование?
   - Конечно, вы единственный сын, и, в конце концов, все вам же достанется.
   - Ну а если бы у меня был еще брат или сестра, неужели вы думаете, что мои родители стали бы записывать каждый шиллинг, который они израсходовали на нас, чтобы впоследствии истребовать его с нас?
   - Ну конечно! Это несомненная справедливость, а то как же иначе уравновесить расходы так, чтобы каждый получил свое?
   - Мне кажется справедливым, если отец дает каждому из своих детей столько, сколько он считает нужным им дать, и если он почему-либо желает дать моему брату на несколько сотен фунтов стерлингов больше, чем мне, то на то его воля, и я не вправе выдвигать претензии: он хозяин своим деньгам и может располагать ими как ему угодно.
   - Сотни фунтов стерлингов! Да это громадные деньги! - убежденно воскликнул Язон. - Если ваши родители тратили на вас такие суммы, то вы тем более обязаны отплатить им той же монетой. Почему, например, не открыть бы вам школу?
   - Открыть школу?
   - Да, вы, конечно, могли бы взять школу мистера Вордена, но теперь она в моих руках, и я ее не отдам; но в школах чувствуется большой недостаток почти везде - это занятие в высшей степени почетное.
   - Неужели вы в самом деле думаете, что человек. который со временем будет владельцем Сатанстое, ничего лучше не может сделать, как стать школьным учителем? Вы, вероятно, забыли, что и мой отец, и мой дед были офицерами!
   - Что же из того, я все-таки не вижу никакого лучшего дела. Ну, уж если у вас такие утонченные взгляды, то попросите место профессора или преподавателя в Нью-Джерси. Сын губернатора выхватил у меня это место, что называется. Я чуть было не получил такое место, но мне перешли дорогу.
   - Сын губернатора? Да вы шутите, мистер Ньюкем?
   - Это святая истина! Кстати, почему вы называете ферму вашего батюшки столь непристойным словом - "Сатанстое"? Это слово неблагозвучное, неблагоприличное, а вы произносите его даже в присутствии вашей матери!
   - Но и мать моя много сотен раз на дню произносит его при своем сыне! Что вы в этом видите дурного?
   - Что дурного? Да, во-первых, оно богохульственно, противно религии, затем простонародно и вульгарно и, наконец, противно истине! Злой дух не имеет пальцев на ногах - он козлоногий.
   Вот образец взглядов и мыслей Язона, который я привел для того, чтобы впоследствии было легче сделать сравнение его взглядов с его поступками.
   Со времени моего возвращения из колледжа Дирк и я были положительно неразлучны: то я гостил у него, то он у нас. Оба мы достигли теперь полного физического развития, и к девятнадцати годам мой приятель стать настоящим Геркулесом. Стройности и красоты форм юного Аполлона у него не было, но он был светел лицом, белокур, голубоглаз и мог даже быть назван красивым; только в фигуре и движениях его сказывалась присущая ему неповоротливость; ум его также отличался той же медлительностью, хотя Дирк был не глуп, и кроме того, честен, добр и храбр, как бойцовый петух.
   Язон был совершенно иной. Он также был рослый детина, но угловат, жилист и костист; походка же и манеры его были так неуверенны, так неопределенны, что их можно было назвать разболтанными, хотя он в действительности был весьма силен, так как до двадцати лет работал на ферме. Он был деятелен, хотя этому трудно было поверить, глядя на его расхлябанность. Любую мысль он схватывал гораздо быстрее Дирка, но не всегда верно, тогда как молодой голландец, хорошенько подумав, всегда улавливал самую суть. Рассердить Дирка было очень нелегко, но когда это удавалось, то он становился ужасным.
   Не знаю, следует ли мне говорить о себе, но я сделаю это насколько возможно объективно. Выросши на воле, я был силен, деятелен, красиво сложен и, говорят, весьма недурен собой. В детстве мы не раз мерились силой с Дирком, и тогда я постоянно одерживал верх, но теперь победа осталась бы за ним, и если бы не моя ловкость и проворство, то лучше было бы мне вовсе не мериться с ним силой. Я был не зол, доброжелателен к моим ближним, а к деньгам не питал особенного пристрастия, хотя и умел ценить их.
   Все это я сказал, чтобы нарисовать читателю портреты трех главных действующих лиц, фигурирующих в настоящем рассказе.
  

ГЛАВА IV

   Не будем терять мужества и, что бы ни случилось, будем трудиться и ждать.
   Лонгфелло
  
   Мне только что исполнилось двадцать лет, когда мы с Дирком впервые отправились знакомиться с городом Нью-Йорком.
   Хотя расстояние от нас до этого города было всего двадцать пять миль, все же поездка в Нью-Йорк считалась чем-то необычайным. Отец мой бывал там раза четыре в год, и про него по этому случаю говорили, что он непоседа и его никогда нельзя застать дома. Мы с Дирком отправились вскоре после Пасхи. В это время многие семьи из окрестностей столицы съезжались туда, чтобы побывать в церкви Святой Троицы на торжественных богослужениях, подобно тому как евреи на Пасху отправлялись в Иерусалим. Я должен был остановиться у своей тетки мистрис Легг; у Дирка также были в Нью-Йорке родственники, которые рады были его приютить. Для того чтобы отправиться вместе со мной, Дирк приехал к нам за несколько дней до нашего отъезда, и все это время прошло у нас в сборах и хлопотах.
   Отец припас для нас двух превосходнейших коней, а заботливая матушка встала чуть свет, чтобы разбудить нас пораньше и отправить в дорогу: она хотела быть уверенной, что мы прибудем на место до наступления ночи.
   По милости Божьей, грабителей на больших дорогах тогда не существовало, но встречались иные опасности, а именно мосты. Последние далеко не все были в надлежащем порядке, и дорога делала такие крюки, что нетрудно было заблудиться и проплутать иногда несколько дней в долине Гарлема - беспредельной пустыне, расстилавшейся на громадное пространство и лежащей всего в семи-восьми милях от столицы.
   С первым лучом солнца мы выехали из Сатанстое. Дирк был удивительно в духе, и мы без умолку болтали по дороге, как две пансионерки; никогда еще я не видел моего приятеля столь общительным. Не отъехали мы и одной мили от дома, как он сказал:
   - А знаешь, Корни, чем наши папеньки были заняты последнее время?
   - Нет, не имею ни малейшего представления!
   - Неужели? Так ты не знал, что они подали губернатору коллективное прошение об утверждении их в правах собственности над землями, приобретенными ими от мохоков во время последней кампании, в которой оба участвовали вместе офицерами милиции!
   - Это для меня совершенно ново! - воскликнул я. - И я, право, не понимаю, почему они делали из этого секрет!
   - Почему? Может быть, для того, чтобы об этом не пронюхали янки! Ведь ты знаешь, что мой отец не выносит, чтобы какой-нибудь янки совал нос в его дела?
   - Но как же ты узнал об этом, Дирк?
   - Мне сказал сам отец; мы курим вместе и беседуем, и тогда он мне говорит все!
   - Я тоже начал бы сразу курить, если бы знал, что это верное средство узнать все, что мне хотелось бы знать! - заявил я.
   - Да, трубка многому содействует! - заметил Дирк.
   - По-видимому, так, если твой отец открывает тебе свои мысли и секреты в то время, когда вы курите свои трубки. Но где же находятся эти земли? - спросил я.
   - Вблизи земли мохоков, возле Хампширских концессий!
   - И много там земли?
   - Сорок тысяч акров, из которых часть составляют те луга, пригодные под пастбища, к которым так льнут все голландцы!
   - И твой отец вместе с моим совместно купили эти земли, говоришь ты?
   - Да!
   - Сколько же они за них заплатили?
   Дирк не спешил с ответом на этот последний вопрос; он не торопясь достал из кармана свой бумажник с замочком, долго возился над замком, прежде чем ему удалось открыть, так как тряска в седле мешала ему, и в конце концов разыскал бумагу, которую и передал мне.
   - Вот список тех предметов, которые были вручены индейцам в уплату за землю! Я снял копию. Кроме того, пришлось еще уплатить несколько сотен фунтов стерлингов правительству и его служащим на смазку!
   Я принялся читать этот список вслу

Другие авторы
  • Эрн Владимир Францевич
  • Омулевский Иннокентий Васильевич
  • Щеглов Александр Алексеевич
  • Ольденбург Сергей Фёдорович
  • Соколов Александр Алексеевич
  • Мар Анна Яковлевна
  • Коневской Иван
  • Губер Эдуард Иванович
  • Берман Яков Александрович
  • Дмитриева Валентина Иововна
  • Другие произведения
  • Бакунин Михаил Александрович - Письмо M. A. Бакунина к С. Г. Нечаеву
  • Белинский Виссарион Григорьевич - Борис Годунов. Трагедия... М. Лобанова
  • Страхов Николай Николаевич - Литературные воспоминания И. Панаева
  • Цеховская Варвара Николаевна - Краткая библиография
  • Андерсен Ганс Христиан - Подснежник
  • Зелинский Фаддей Францевич - Абидосская невеста (Байрона)
  • Григорьев Сергей Тимофеевич - А. Добровольский. Что могут видеть дети
  • Горнфельд Аркадий Георгиевич - Как работали Гете, Шиллер и Гейне
  • Крылов Виктор Александрович - Из воспоминаний о H. А. Белоголовом
  • Баратынский Евгений Абрамович - Письмо Закревскому А. А.
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (11.11.2012)
    Просмотров: 415 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа