Главная » Книги

Страхов Николай Николаевич - Заметки летописца, Страница 7

Страхов Николай Николаевич - Заметки летописца


1 2 3 4 5 6 7 8

такомъ случаѣ нужно будетъ ждать, пока пробьетъ часъ прогресса".
   Дѣйствительно, подъ управленiемъ прогресса, этого безоружнаго титана, ничего больше не останется какъ ждать. Онъ все сдѣлаетъ, безъ него ничего не подѣлаешь. Въ этомъ смыслѣ Александръ Дюма заключаетъ свою статью предсказанiемъ относительно партiи дѣйствiя.
   "Партiя дѣйствiя", - говоритъ онъ, - "при каждомъ паденiи министерства думаетъ, что она приближается къ власти, которая, однакожъ, чтó бы эта партiя не дѣлала, не достанется ей въ руки до тѣхъ поръ, пока настанетъ день, въ который прогрессъ скажетъ: "Теперь ваша очередь!""
   Вотъ мнѣнiя Александра Дюма, о которыхъ газета "Голосъ" говоритъ, что они не лишены занимательности и что во всякомъ случаѣ нельзя имъ отказать въ оригинальности. Они дѣйствительно очень занимательны, именно какъ чрезвычайно наивное и голое выраженiе ходячихъ мнѣнiй о прогрессѣ. Чего не ждутъ отъ прогресса! Какихъ надеждъ на него не возлагаютъ! Притомъ, многiе совершенно свыклись съ тою мыслью, что прогрессъ идетъ самъ собою, какъ будто онъ въ самомъ дѣлѣ, какое-то живое существо, заправляющее дѣлами людей.
   Отсюда цѣлый рядъ заблужденiй. Все новое считается прекраснымъ; все старое считается никуда негоднымъ, отжившимъ. Послѣдняя книжка признается умнѣе всѣхъ, которыя были до нея. Всякое движенiе, какое бы ни обнаружилось, считается движенiемъ впередъ; всякая перемѣна есть перемѣна къ лучшему.

_____

Кто виноватъ?

   Актеръ П. В. Васильевъ, какъ уже извѣстно читателямъ "Эпохи", получилъ отставку. Каковы бы ни были причины, по которымъ это случилось, для почитателей его удивительнаго таланта его удаленiе со сцены есть фактъ весьма прискорбный. А этихъ почитателей, какъ намъ достовѣрно извѣстно, весьма много въ Петербургѣ; къ этимъ почитателямъ, какъ намъ совершенно извѣстно, принадлежатъ самые лучшiе поклонники сценическаго искусства, самые ревностные его любители, цѣнители и судьи.
   И чтò же? Печальный случай подаетъ нѣкоторымъ поводъ оскорблять и Васильева, какъ актера, и его почитателей за ихъ любовь къ его таланту! Въ "Русскомъ Инвалидѣ", газетѣ, имѣющей у себя цѣлый полкъ фельетонистовъ, но, какъ всѣмъ извѣстно, отличающейся хорошими передовыми статьями и никуда негодными фельетонами, мы нашли (N 265) въ фельетонѣ, подписанномъ буквою W, весьма горячую и нескладную выходку противъ Васильева и его почитателей. Приводимъ ее вполнѣ, съ необходимыми примѣчанiями.
   Г. Васильевъ 2-й окончательно оставилъ нашу сцену и на его мѣсто будетъ ангажированъ, какъ мы слышали, одинъ даровитый провинцiальный комикъ (прiятное извѣстiе! Намъ, очевидно, хотятъ замѣнить Васильева. Это такъ легко!). Мнѣнiе наше о покидающемъ насъ артистѣ мы уже высказали и потому, казалось бы, возвращаться къ этому предмету болѣе не зачѣмъ (сошелъ со сцены, такъ и не зачѣмъ говорить? какое уваженiе къ артистамъ вообще! Но не всѣ же такъ смотрятъ. О Васильевѣ долго еще будетъ говорить въ Петербургѣ, и не видя его на сценѣ); но такъ какъ нѣкоторые изъ слишкомъ ревностныхъ друзей г. Васильева (что за намекъ? Почему друзей Васильева, а не друзей его таланта, почитателей его искусства? Не хочетъ ли уже сказать г. фельетонистъ, что Васильевъ имѣлъ только личныхъ друзей, а почитателей имѣть не могъ?) старались посѣять въ публикѣ слухъ, что актеръ этотъ сдѣлался жертвою какой-то интриги и недоброжелательства (откуда это? Здѣсь нужны бы положительныя свѣдѣнiя; дѣло идетъ о лицѣ, обозначенномъ всѣми буквами его имени. Что за бесцеремонность!), то мы, по долгу справедливости, считаемъ не лишнимъ объявить (кто?), на основанiи самыхъ достовѣрныхъ свѣдѣнiй (откуда?), что дирекцiя сдѣлала все отъ нея зависѣвшее, для того, чтобы удержать г. Васильева; но что онъ, по соображенiямъ лично до него касающимся, призналъ за нужное оставить службу и уѣхать изъ Петербурга. (И такъ, г. Васильеву по личнымъ соображенiямъ захотѣлось оставить службу и уѣхать изъ Петербурга? Какой, однако, смѣлый г. фельетонистъ! Онъ говоритъ не только за дирекцiю, что еще понятно но и за самаго г. Васильева! Онъ знаетъ его личныя соображенiя! На это мы могли бы объявить, на основанiи самыхъ достовѣрныхъ свѣдѣнiй, что у г. Васильева никакихъ личныхъ соображенiй оставлять службу и уѣзжать изъ Петербурга не было; но мы лучше ничего не будемъ объявлять, а станемъ разбирать то, чтò дѣлается и говорится публично). Такимъ образомъ, винить дирекцiю въ настоящемъ случаѣ было бы крайне несправедливо и неразсудительно. (Положимъ, такъ; вамъ видно лучше знать!). Но друзья, о которыхъ съ горечью отозвался нѣкогда Пушкинъ (какъ кстати!), до того увлекаются своимъ фанатизмомъ (т. е. любовью къ сценѣ и къ таланту актера? Объ этомъ-то и говорилъ Пушкинъ?), что стараются выместить свою досаду (досаду! Глубокое огорченiе отъ потери удивительнаго артиста - досада!) на комъ бы то ни было, не разбирая: кто правъ, кто виноватъ (а вотъ посмотримъ!). Вотъ почему, не довольствуясь газетными статьями (это все друзья-то писали?), въ которыхъ г. Васильевъ выставляется актеромъ совершенно незамѣнимымъ (по мнѣнiю г. фельетониста, очевидно, замѣнить однаго артиста другимъ ничего не стоитъ; они у него точно пѣшки или простые солдаты, которыхъ можно поставить одного вмѣсто другаго. Каково уваженiе къ художественнымъ талантамъ! Да если бы у г. Васильева была даже сотая доля его настоящаго таланта, то и тогда нужно было бы подумать и подумать - кѣмъ-бы его замѣнить. Замѣнить! точно старыя колоши новыми! Г. фельетонистъ не догадывается, что всякiй истинный талантъ незамѣнимъ, и ему кажется дерзостiю такая въ сущности скромная похвала!), ярые приверженцы этаго артиста (какiе такiе приверженцы? Подкупалъ онъ ихъ, что ли? Или, можетъ быть, его родня?) устроили, нѣсколько времени тому назадъ, скандалъ въ театрѣ противъ г. Бурдина за то, что тотъ игралъ одну изъ ролей г. Васильева (ну вотъ и причина! Кому же прiятно видѣть въ любимой роли плохаго актера, вмѣсто хорошаго? Положимъ, шиканье дурно, но причина его ясна), - роль Любима Торцова, которая, однако, постоянно входила въ его репертуаръ (ну чтò за оговорка! Репертуаръ вѣдь назначаетъ не публика! Вотъ если бы можно было сказать: роль, которую, однако, г. Бурдинъ постоянно игралъ также хорошо, или даже лучше г. Васильева, - тогда другое дѣло, оговорка бы вышла хорошая. Да сказать-то этого или даже намекнуть на это ужь никакъ нельзя). Скандалъ былъ подготовленъ по образцу московскаго (не знаю о чемъ рѣчь): г. Бурдинъ точно также получилъ передъ спектаклемъ безъимянную записку, наполненную нелѣпыми угрозами (въ запискѣ виноватъ тотъ, кто ее писалъ, а не публика), а когда онъ вышелъ на сцену, то былъ встрѣченъ громкимъ шиканьемъ и криками: "Васильева! Васильева!" (Ну что тутъ необъяснимаго? Публика или ожидала увидѣть Васильева, или же знала, что она его больше не увидитъ, и видъ г. Бурдина напомнилъ ей это печальное обстоятельство. Понятно, почему кричали: "Васильева!", Осудитъ за это кричавшихъ, значитъ осудитъ ихъ за самое естественное выраженiе любви къ артисту. А что значило шиканье? Въ обыкновенныхъ случаяхъ шиканье означаетъ желанiе публики заставить молчать актера, слѣдовательно - прямое осужденiе. Здѣсь же оно и этого не значило; оно значило только: мы предпочитаемъ Васильева Бурдину; мы хотѣли бы лучше слушать Васильева, чѣмъ Бурдина. Шиканье г. Бурдину въ такомъ смыслѣ - всего менѣе обидно. Г. фельетонистъ, очевидно, хочетъ сказать, что какiе-то друзья г. Васильева считали г. Бурдина виноватымъ, и что они одни шикали ему, какъ будто за то, что онъ выжилъ г. Васильева изъ театра. Но неужели только такъ и можно объяснить дѣло? Будто ужь и просто пожалѣть объ Васильевѣ было невозможно? Будто бы такъ-таки въ цѣлой публикѣ не нашлось ни однаго человѣка, который просто предпочелъ г. Васильева г. Бурдину? Ну не обидно ли и г. Васильеву, и всякому его почитателю читать такiя вещи?). Но такъ какъ нарушителей порядка (какой оффицiальный слогъ! Точно въ театрѣ порядокъ первое дѣло!) было весьма не много, то спокойствiе было тотчасъ возстановлено (спокойствiе - въ театрѣ! Ужь не сонъ ли?), а г. Бурдинъ воспользовался первымъ благопрiятнымъ случаемъ для того, чтобы, не выходя изъ своей роли, дать понять публикѣ, что онъ во всемъ этомъ дѣлѣ ни душою, ни тѣломъ не виноватъ: тогда ему начали аплодировать (вотъ эти аплодировавшiе, очевидно, любящiе постороннiе намеки въ игрѣ, достойны нѣкотораго осужденiя съ точки зрѣнiя искусства), и онъ доигралъ свою роль безъ всякой помѣхи (т. е. въ совершенномъ порядкѣ и при полномъ спокойствiи?).
   Послѣ такого утѣшительнаго исхода этого скандала, подобныя дикiя выходки мнимыхъ любителей искусства (и такъ, почитатели Васильева - только мнимые любители искусства - хорошо!), безъ сомнѣнiя, уже болѣе не повторятся (?). Нельзя не порадоваться тому, что у насъ заглушили ихъ, такъ сказать, въ зародышѣ (о чемъ это такая сильная радость?): если дать волю охотникамъ до скандаловъ, то безъ нихъ не обойдется положительно ни одинъ спектакль (какъ будто каждый спектакль публика будетъ вспоминать утрату такого артиста, какъ Васильевъ!), уже по той причинѣ, что нѣтъ на свѣтѣ актера, который бы нравился рѣшительно всѣмъ. (Ну такъ чтожъ изъ этого? Молчать что-ли всѣмъ?). У насъ напримѣръ, г. Самойловъ давно уже признанъ первымъ актеромъ, а между тѣмъ и у него есть недоброжелатели, не говоря уже о завистникахъ, имя которымъ - легiонъ. (Это правда; но опять таки - чтó же тутъ дѣлать? Бываетъ вѣдь еще хуже; бываетъ, что человѣкъ не то что признанъ первымъ актеромъ, на самомъ дѣлѣ первый актеръ въ городѣ, и, однако же, его не признаютъ первымъ, его считаютъ только пѣшкою, которую всегда можно замѣнить другою пѣшкою; противъ него пишутъ обидныя статьи; вотъ чтó бываетъ! А что же дѣлать? Какое средство противъ плохихъ фельетонистовъ? Запретить книгопечатанiе, что ли?). И такъ, если актеръ - существо и безъ того уже беззащитное (а именно?), зависящее отъ каприза публики, а нерѣдко и критики (отчего-же отъ каприза? Что касается до публики и критики, то актеръ зависитъ не отъ каприза, а отъ ихъ вкуса, - отъ того, насколько они понимаютъ и любятъ искусство, и больше не отъ чего), будетъ поставленъ въ такое положенiе, что враги безнаказанно станутъ оскорблять его въ виду всей публики (какiе враги? Развѣ одни враги могутъ шикать актеру? Развѣ не можетъ ему шикать сама публика, не питая къ нему никакой личной вражды, а только за плохую игру? Вотъ вѣдь о чемъ слѣдуетъ говорить), то театръ придется, наконецъ, закрыть (съ бездарными актерами?), потому что дѣятели его, не будучи ограждены противъ злаго умысла (въ шиканьи можетъ выражаться только неудовольствiе на дурную игру, или дурную пiесу), предпочтутъ заняться дѣломъ болѣе благороднымъ и, вмѣсто того, чтобы посвящать себя искусству и приносить ему тяжелыя жертвы (а талантъ? про него весьма многознаменательно умалчиваетъ авторъ. Между тѣмъ, безъ таланта, сколько ни посвящай себя искусству и какiя жертвы не приноси, все-таки будешь актеромъ нисего незаслуживающимъ...), начнутъ шить сапоги или кроить панталоны (и прекрасно!), такъ какъ дѣло это, по крайней мѣрѣ, безопасное и, тотъ, кто исполняетъ его дурно, рискуетъ только тѣмъ, что лишится заказовъ"...
   Въ послѣднихъ своихъ строкахъ авторъ замѣчательно близко подходитъ къ истинѣ, хотя самъ, очевидно, считаетъ ихъ сильнѣйшимъ аргументомъ въ свою пользу. Въ самомъ дѣлѣ, не лучше ли плохимъ актерамъ шить сапоги или кроить панталоны, чѣмъ браться за такое трудное и опасное дѣло, какъ лицедѣйство? Чтò касается до его опасности, то мы, признаемся, очень бы желали, чтобы она не только не уменьшилась, а, напротивъ того, во сто разъ увеличилась. Чѣмъ ревностнѣе будетъ слѣдить за театромъ публика, чѣмъ больше у нея будетъ любви и вкуса къ этому дѣлу, тѣмъ опаснѣе будетъ плохимъ актерамъ, и тѣмъ лучше, разумѣется, хорошимъ. А то иногда случается совершенно наоборотъ: хорошимъ худо, а плохимъ безопасно, даже гораздо безопаснѣе, чѣмъ если бы они шили сапоги или кроили брюки.
   Читатель замѣтитъ, что я не касался фактовъ; я не былъ на представленiи, о которомъ идетъ рѣчь, и вообще не берусь излагать всего дѣла, по которому мы лишились Васильева, такъ какъ едва ли можно изложить это дѣло вполнѣ ясно для читателей.
   Но фельетонъ, который я привелъ, мнѣ кажется, ясенъ самъ собою, краснорѣчиво говоритъ самъ противъ себя. Публика лишилась любимаго актера, а "Русскiй Инвалидъ" ее обвиняетъ - зачѣмъ она сердится, зачѣмъ не довольствуется тѣми актерами, которые остаются. Ея любовь къ артисту называютъ фанатизмомъ, дружескимъ пристрастiемъ, капризомъ.
   Мы сами, пожалуй, не станемъ стоять за шиканье; но если оно уже случилось, то объяснять его непремѣнно низкими причинами, злымъ умысломъ, врагами - очень странно.

_____

   *) Статья Ѳ. М. Достоевскаго. Поздн. примѣч.
   *) Прошу заранѣе извиненiя у читателей за фразеологiю; она не наша, а "современническая" и удержана мною ради лѣтописной точности.
   *) По недостаточному знакомству съ русской литературой нѣкоторые органы несправедливо приписываютъ "Эпохѣ" выраженiе Дуракова плѣшь. Честь изобрѣтенiя этого выраженiя принадлежитъ г. Щедрину, употребившему его въ первомъ же фельетонѣ 1863 г. Оно должно было изображать нѣкоторую мѣстность или положенiе, и въ такомъ смыслѣ употреблено въ знаменитомъ "Сказанiи о Дураковой плѣши", "Современникъ" же, какъ извѣстно, назвалъ имъ доктора. За чтò?
  

"Эпоха", 1865

ЗАМѢТКИ ЛѢТОПИСЦА

ЯНВАРЬ

_____

Нѣчто о молчанiи.

   Одинъ мой знакомый, по временамъ заглядывающiй въ "Голосъ", недавно сказалъ мнѣ, не безъ нѣкотораго вида добраго совѣта, что иногда всего лучше молчать. Молчанiе, какъ извѣстно всякому читателю, не только нерѣдкость, а весьма распространенное явленiе, и причину его во множествѣ случаевъ составляютъ именно тѣ выгоды молчанiя, которыя разумѣлъ мой знакомый.
   Помалчивать весьма выгодно во-первыхъ для сохраненiя о себѣ хорошаго мнѣнiя. Кто спитъ, тотъ не грѣшитъ; такъ и тотъ, кто молчитъ, не говоритъ глупостей, и слѣдовательно постоянно сохранять за собою притязанiе на самое тонкое и проницательное пониманiе вещей и даже на самыя благородныя и прекрасныя сердечныя качества.
   Такой резонъ, положимъ, годится только для тѣхъ, кому нечего сказать, кто подвергается опасности попасть въ просакъ и потому лучше сдѣлаетъ, если будетъ съ многозначительною миною

Хранить молчанье въ важномъ спорѣ.

   Но если у васъ и есть ясныя и опредѣленныя мысли, которыя просятся наружу, если вы не боитесь за свою мысль и свое слово, то и тогда молчанiе все-таки выгодно. Ибо всякая мысль трудна, всякая мысль требуетъ извѣстнаго вниманiя и усилiя для своего пониманiя. А масса большею частiю судитъ легко и поверхностно; у ней на все готовыя, рѣзкiя рубрики; ея девизъ: кто не съ нами, тотъ противъ насъ. Слѣдовательно, каждая мысль непремѣнно возбудитъ въ массѣ недоразумѣнiя. Эти недоразумѣнiя одинаково легко возникаютъ съ противоположныхъ сторонъ; ваша мысль будетъ непонята, искажена, перетолкована до чудовищности, и вы сами будете покрыты насмѣшками и позоромъ.
   Положимъ однакоже, вы на столько мужественны, что пренебрегаете этими насмѣшками и позоромъ, и на столько дорожите вашею мыслью, что такъ или иначе будете повторять и разъяснять ее. Можетъ случиться гораздо бóльшее зло; можетъ случиться, что вы повредите не себѣ, а другимъ. Ваши рѣчи могутъ обрадовать тѣхъ, кого вы вовсе не хотѣли радовать, и огорчить тѣхъ, кого вы не желали огорчать. При господствѣ недоразумѣнiй вы можете усиливать своими словами то дѣло, противъ котораго сами вооружены, и нанести зло тѣмъ, кого хотѣли-бы защитить. Молчите, и вы будете безопасны отъ такихъ случаевъ, и никто не будетъ въ правѣ попрекнуть васъ, что ваши слова хоть разъ послужили въ пользу и поощренiе недобрыхъ началъ.
   Таковы выгоды молчанiя; многiе хорошо знаютъ имъ цѣну и соблюдаютъ ихъ въ большей или меньшей степени, смотря по обстоятельствамъ.
   Признаюсь, я нахожу въ этой политикѣ очень мало высокаго и думаю, что къ ней слѣдуетъ прибѣгать только въ крайнемъ случаѣ, что ее не должно считать глубочайшею мудростiю.
   Молчанiе есть зло уже потому самому, что рѣчь есть добро. Молчанiе есть мракъ и  смерть, и слѣдовательно при немъ не могутъ совершаться здравымъ и нормальнымъ образомъ явленiя человѣческой жизни. Молчанiе подавляетъ эти явленiя или даетъ имъ уродливыя и болѣзненныя формы. И такъ не только не слѣдуетъ прибѣгать къ молчанiю какъ-нибудь легко и охотно, по первому представившемуся поводу, но слѣдуетъ избѣгать его всячески, всевозможными мѣрами. Прибѣгать къ этому злу можно не иначе, какъ только во избѣжанiе дѣйствительно бóльшаго зла.
   Можно-бы многое сказать, если-бы мы вздумали разобрать, какiя вредныя и глубокiя слѣдствiя можетъ имѣть такое повидимому ничего несодержащее и ничего незначащее дѣйствiе, какъ молчанiе. Оно столько-же подвергается недоразумѣнiямъ, также точно можетъ угождать не тому, кому слѣдуетъ, и вредить тѣмъ, кому хотѣлось-бы помочь, какъ и всякiя ясныя или неясныя рѣчи. Оно можетъ быть самою грубою и жестокою ложью, именно можетъ внушать мысль, что вовсе не существуетъ какихъ-нибудь явленiй, которыя, совершаясь передъ нашими глазами и отзываясь въ нашихъ умахъ,  должны непремѣнно вызывать нашъ судъ и наше слово. Какое-бы дѣло у насъ ни шло, большое или маленькое, молчанiе будетъ знакомъ равнодушiя къ дѣлу, а равнодушiе часто отнимаетъ силы у самыхъ смѣлыхъ и совершенно убиваетъ слабыхъ и робкихъ. Вообще молчанiе дѣйствуетъ отрицательно, останавливаетъ, ослабляетъ, замедляетъ; только рѣчь дѣйствуетъ положительно, подвигаетъ, оживляетъ, ускоряетъ. Вотъ почему даже плохимъ рѣчамъ, невѣрнымъ, безсвязнымъ и недоконченнымъ, можно отдать предпочтенiе передъ мертвымъ молчанiемъ. Только слово даетъ плоды, а молчанiе бесплодно.

Долгъ и опасности.

   Отвлечонность нашей литературы, ея оторванность отъ жизни все еще продолжается, не смотря на явныя усилiя выйти изъ этого положенiя, не смотря на замѣтный поворотъ къ сближенiю съ жизнью. Если литература выражаетъ потребности общества, то можно сказать, что для насъ самая настоятельная потребность все еще состоитъ въ томъ, чтобы опредѣлить и уяснить общiя начала, общiй взглядъ, общую точку зрѣнiя на дѣла и событiя. Не самое дѣло насъ занимаетъ, а пока только взглядъ на него; мы все еще стремимся установиться на какихъ-нибудь опредѣленныхъ и строгихъ понятiяхъ, и тѣмъ самымъ показываемъ, что наши понятiя все еще не имѣютъ полной твердости и законченности. Если-бы точки зрѣнiя вполнѣ установились, то не было-бы этого безпрерывнаго оглядыванiя, безпрерывной провѣрки своихъ взглядовъ, а дѣло-бы прямо шло о дѣлѣ.
   Все это разумѣется зависитъ отъ самой жизни. До сихъ поръ между мыслью и жизнью существуетъ разладъ, при которомъ тотъ, кто слился съ жизнью, - по необходимости отрывается отъ мысли, а тотъ, кто предался мысли, чувствуетъ себя оторваннымъ отъ жизни. Совершается тяжкая и трудная работа, и немудрено что при этомъ всякiя противорѣчiя упорно держатся, и не сглаживаются такъ легко, какъ многимъ думается и желается. Даже самымъ уважаемымъ дѣятелямъ нашей литературы можно сдѣлать справедливый упрекъ, что они мало практичны, что въ ихъ сужденiяхъ и взглядахъ на текущiя дѣла есть нѣчто утопическое, есть доля мечтательности, дѣлающая ихъ мало приложимыми. Такъ это есть, и такъ, я думаю, это и должно быть при настоящемъ положенiи вещей.
   Литература выражаетъ состоянiе общества. Общество наше точно также страдаетъ теоретическимъ, отвлечоннымъ настроенiемъ, которое часто прорывается наружу самымъ страннымъ образомъ. Ибо чтó въ литературѣ еще допускается и имѣетъ свое оправданiе, тò дѣлается комическимъ когда является въ практической и жизненной сферѣ. Ничего нѣтъ смѣшного въ томъ, что литература много толкуетъ о какомъ-нибудь писателѣ, въ этомъ состоитъ даже ея прямая обязанность; но когда писателя ни съ того ни съ сего приплетутъ къ какому-нибудь дѣлу, то этимъ будетъ только доказано, какъ мало это дѣло имѣетъ настоящей жизни, настоящаго интереса, и какъ полна голова въ немъ участвующихъ не дѣломъ, а всякими отвлечонностями. Подобныя вещи однако-же случаются. Тамъ, гдѣ кажется должна-бы говорить сама жизнь, гдѣ каждое слово должно-бы отзываться твердо на землѣ стоящимъ интересомъ, быть воплощенiемъ дѣйствительныхъ чувствъ и желанiй, и тамъ мы встрѣчаемъ все тѣже воздушныя распри и миражныя столкновенiя, какiя намъ хорошо знакомы въ литературѣ.
   Въ самомъ дѣлѣ, какiя соображенiя намъ случается слышать? - положимъ, вздумаютъ разъяснять какое-нибудь право; чтó говорятъ въ такомъ случаѣ? Вмѣсто того, чтобы доказывать дѣйствительное существованiе извѣстнаго права, его неотъемлемость и незамѣнимость, сейчасъ-же пустятся въ теорiю, станутъ выводить его изъ общихъ соображенiй, и въ концѣ концовъ наговорятъ противъ себя больше, чѣмъ за себя. Есть у насъ учоные, которые стоятъ не за учоность, а за независимое состоянiе и древнее происхожденiе; есть купцы, которые, забывая о своемъ богатствѣ, мечтаютъ объ образованiи и знатности; есть наконецъ и дворяне, которые видятъ свою силу не въ древнемъ происхожденiи, а въ томъ, что они образованы и независимы. Такъ выходитъ по теорiи. По теорiи выходитъ что сила должна принадлежать людямъ образованнымъ и заинтересованнымъ въ сохраненiи процвѣтанiя порядка вещей, - и вотъ дворянинъ, забывая свой родъ, толкуетъ объ образованiи и имуществѣ.
   Такимъ образомъ вездѣ отзывается не жизнь, а книжка. Самъ по себѣ, своимъ настоящимъ живымъ голосомъ не говоритъ ни одинъ элементъ общества. Поэтому они и говорятъ не за себя, а противъ себя. Тысячи людей недворянскаго происхожденiя могутъ обогнать дворянъ въ образованiи и богатствѣ, и слѣдовательно на этомъ основанiи никакой разницы между тѣми и другими положить невозможно. Напротивъ знатности у знатнаго человѣка ни перекупить, ни отнять невозможно, и по справедливости ему должно принадлежать все, чтó принадлежитъ знатности.
   Еще болѣе странны тѣ основанiя, по которымъ иногда поднимаются эти рѣчи. Собственно каждому слѣдуетъ стоять или за общiй интересъ, или за свой частный, - купцу за торговлю, знатному за свою знатность и т. д. Позволительно встревожиться, если-бы какiя-нибудь бѣдствiя грозили нарушить общiе или частные интересы. Тогда было-бы понятно усилiе защищать интересы эти или предлагать мѣры къ ихъ защитѣ. Тутъ дѣйствовало-бы живое чувство самосохраненiя. Между тѣмъ на чтó намъ указываютъ? Какiя опасности заставляютъ многихъ тревожиться за общее благо?
   Послушать иныхъ, такъ эти опасности весьма грозны и состоятъ ни въ чомъ иномъ, какъ въ соцiализмѣ и коммунизмѣ. Соцiализмъ и коммунизмъ! Боже мой! Но вѣдь это прямехонько изъ книжки! Да еще изъ какой, - изъ устарѣлой французской книжки! Вѣдь такъ могутъ говорить и думать только одни невѣжественные французы, называвшiе генерала Муравьева великимъ соцiалистомъ и грозившiе Европѣ коммунизмомъ, который будто-бы долженъ разлиться въ ней изъ Россiи. Говорить такъ, значитъ только показывать всѣмъ и каждому, что мы не имѣемъ и не чувствуемъ никакихъ дѣйствительныхъ опасностей, а имѣемъ въ головѣ только мнимые и фальшивые страхи, что настоящей, живой, дѣйствительной потребности и нужды у насъ нѣтъ никакой.
   И такъ подобные толки, мнѣ кажется, доказываютъ, что наше общество сильно пропитано отвлечонностiю, что жизни въ немъ еще мало сказывается, и что иныя его явленiя, которыя по ошибкѣ можно принять за живыя, сами какъ нельзя лучше обличаютъ свою безжизненность.

Новые люди.

   Существуютъ-ли у насъ новые люди, и если существуютъ, то что они такое? Вотъ вопросъ, который уже давно и весьма усердно разработывается русскою литературою. Не стану говорить о мелкихъ явленiяхъ, которымъ нѣтъ числа; упомяну только  о главнѣйшихъ; читатель увидитъ, что и ихъ слишкомъ достаточно. Первый началъ дѣло чуткiй Тургеневъ, который въ своемъ Базаровѣ задумалъ изобразить новаго человѣка. За тѣмъ г. Писемскiй написалъ Взбаламученное море, въ которомъ по необходимому ходу дѣла являются и фигуры новыхъ людей. За тѣмъ романы, болѣе или менѣе захватывающiе тотъ-же вопросъ, стали плодиться необыкновенно быстро. Въ "Русскомъ Вѣстникѣ" явился романъ Марево, въ "Современникѣ" - Что дѣлать, - въ "Отечественныхъ Запискахъ" - Въ своемъ краю, въ "Эпохѣ" - Мудреное дѣло, въ "Библiотекѣ для чтенiя" только что кончился - Некуда. Все это вертится около одной главной точки, именно - образа новаго человѣка; и если дѣло пойдетъ тѣмъ-же порядкомъ дальше, то насъ ждетъ впереди очевидно еще не мало романовъ того-же рода.
   Странный вопросъ, странная мысль! Я увѣренъ, что для многихъ этотъ предметъ покажется отнюдь не любопытнымъ, и они скажутъ по обыкновенiю, что я занимаюсь пустою болтовнею. Дѣйствительно вопросъ этотъ какъ будто не играетъ никакой замѣтной роли въ другихъ дѣлахъ и вопросахъ. Онъ не имѣетъ почти никакой связи съ интересами, всего болѣе привлекающими наше вниманiе. Можно подумать, что и весь вопросъ-то выдуманный и сочиненный гдѣ-нибудь въ уголку. Что за вздоръ, въ самомъ дѣлѣ! - новые люди? Но люди всегда люди, природа человѣческая остается одна и таже. И какъ-бы кто ни гнулъ себя и ни ломалъ, эта природа всегда скажется, всегда рано или поздно заявитъ свои неизмѣнныя свойства.
   Нельзя не согласиться, что тутъ есть большая доля правды; нельзя не видѣть, что все, что происходитъ на дѣлѣ, все, что совершается около насъ въ дѣйствительности и потому серьозно интересуетъ насъ, - происходитъ и совершается сообразно съ всегдашними свойствами человѣческой природы. Поэтому понятно, что многiе ни мало не интересуются вопросомъ о новыхъ людяхъ и отбрасываютъ эту мысль какъ пустую мечту.
   Однако-же я привелъ факты; я сослался на цѣлый рядъ произведенiй, которыхъ ничтожными считать никакъ нельзя, которыя обращали на себя нерѣдко вниманiе всѣхъ читающихъ людей, и которыя трактуютъ вопросъ о новыхъ людяхъ. Что-же это значитъ, позволю себѣ спросить? Конечно это еще не доказываетъ, чтобы какiе-нибудь новые люди дѣйствительно существовали; конечно это не значитъ даже того, чтобы новые люди были вообще возможны и чтобы ихъ можно было ожидать. Но это несомнѣнно и неопровержимо доказываетъ, что русская литература была смущена мыслью о новыхъ людяхъ, что возможность новыхъ людей была предполагаема, или допускаема, или наконецъ принимаема съ горячею вѣрою въ нашей литературѣ. Все равно - боялись-ли новаго, ждали-ли его, призывали или отрицали, но только мысль о новомъ очевидно тяготѣла надъ умами.
   Мысль о новомъ! Какая печальная мысль! Какой знакъ глубокаго страданiя! Не забудьте, что дѣло идетъ о человѣкѣ, о человѣческой жизни вообще. Жизнь обыкновенно почитается великимъ благомъ. Если жизнь есть благо, то и ея формы, ея складъ и степени проявленiя должны носить на себѣ отпечатокъ блага. Они должны быть намъ любезны, такъ какъ въ нихъ хотя несовершенно, хотя не вполнѣ, но все-же воплощается наша жизнь. Желать ихъ развитiя, улучшенiя, очищенiя - дѣло понятное; мы всегда желаемъ преуспѣянiя тому, чтó хорошо, тому, въ чомъ видимъ задатки для нашего счастья. Но пожелать совершенно новой жизни - что это значитъ? Опять повторю, это не значитъ, что новая жизнь приближается, не значитъ даже, что она возможна; но это несомнѣнно значитъ, что ихъ дѣйствительная жизнь поблѣднѣла и потускнѣла въ глазахъ желающихъ до послѣдней степени; что они не нашли и не умѣли найти въ ней ничего такого свѣтлаго и теплаго, чѣмъ-бы подорожили; что ея формы и черты ея склада имъ опротивѣли и что они готовы разомъ отвернуться ото всего, чтò она ни содержитъ и въ чомъ ни проявляется.
   Нельзя отъ души не пожалѣть людей, которые достигли такого мрачнаго унынiя, и признаюсь, слушая разсказы и разсужденiя о новыхъ людяхъ, я всегда воображаю себѣ какiя-нибудь несчастiя, какiя-нибудь отчаянныя растраты душевныхъ и тѣлесныхъ силъ, жизни сломленныя, разбитыя, расточонныя безъ цѣли и плода. Можетъ-ли быть иначе? Эти люди должны чувствовать пустоту кругомъ, такую пустоту, въ которой не за что держаться, не къ чему стремиться, не чему посвятить себя. Я разумѣется говорю о чомъ-нибудь реальномъ, твердомъ, ясно воплотившемся и могущемъ наполнить собою жизнь, а не объ однихъ несложившихся и туманныхъ стремленiяхъ.
   Въ этомъ конечно и сущность дѣла. Вопросъ именно въ томъ, имѣютъ-ли новые люди какой-нибудь опредѣленный идеалъ, и если имѣютъ, то въ чомъ онъ состоитъ? Надѣюсь, читатель согласится со мною, что на этотъ вопросъ не существуетъ яснаго и опредѣлительнаго отвѣта. Романы, которые я перечислилъ, отчасти противорѣчатъ другъ другу, отчасти неясны и шатки въ самыхъ изображенiяхъ. И - сказать-ли правду? - почему-то мнѣ кажется, что всѣ эти романы не изображаютъ дѣла такъ какъ оно есть въ дѣйствительности, что самая суть дѣла ускользнула даже отъ самыхъ даровитыхъ изъ романистовъ, взявшихся за этотъ предметъ.
   Какъ-бы то ни было, - вотъ богатый сюжетъ для нашихъ тонкихъ и проницательныхъ критиковъ. Имъ предстоитъ задача - уловить черты этого воздушнаго образа, столь долго занимавшаго собою нашихъ писателей и читателей. Образъ воздушный, но въ немъ есть реальныя черты, только измѣненныя по законамъ преломленiя и отраженiя въ воздушной средѣ.

Успѣхъ "Эпохи".

   Наша литература есть лѣсъ и притомъ весьма темный. Написавши это, я, признаюсь, невольно призадумался при мысли о другихъ литературахъ. Что же онѣ, - ужели онѣ такъ свѣтлы и ясны, что могутъ послужить укоромъ для нашей литературы? Нѣтъ, никакимъ образомъ. Нѣтъ, въ сравненiи съ ними, съ этими другими лѣсами, нашу литературу слѣдуетъ назвать свѣтлымъ лѣсомъ. Въ самомъ дѣлѣ, по совершенно особеннымъ обстоятельствамъ наша литература была до сихъ поръ и большею частiю есть и теперь простымъ выраженiемъ чувствъ и мыслей. Пусть въ большинствѣ случаевъ это были чувства мелкiя и фальшивыя, мысли глупыя и неосновательныя; дѣло не въ этомъ, а въ томъ, что писанье было выраженiемъ дѣйствительныхъ чувствъ и мыслей, что читая русскую книгу или газету, читатель могъ быть увѣренъ, что съ нимъ говорятъ совершенно искренно, въ чистотѣ и простотѣ сердца. Такой характеръ русской литературы составлялъ

Другие авторы
  • Гиппиус Зинаида Николаевна
  • Гей Л.
  • Ожегов Матвей Иванович
  • Вейнберг Андрей Адрианович
  • Хирьяков Александр Модестович
  • Бухарова Зоя Дмитриевна
  • Жизнь_замечательных_людей
  • Леткова Екатерина Павловна
  • Чешихин Всеволод Евграфович
  • Каразин Николай Николаевич
  • Другие произведения
  • Хирьяков Александр Модестович - Письмо Льва Толстого А. М. Хирьякову
  • Жуковский Василий Андреевич - Письмо к А. Я. Булгакову
  • Арцыбашев Михаил Петрович - Е. Агафонов.Воспоминания о М.П. Арцыбашеве
  • Мультатули - Сверх программы
  • Куприн Александр Иванович - Гранатовый браслет
  • Коллонтай Александра Михайловна - О "Драконе" и "Белой птице"
  • Зозуля Ефим Давидович - Рассказ об Аке и человечестве
  • Белый Андрей - Трагедия творчества. Достоевский и Толстой
  • Петровская Нина Ивановна - В. Ходасевич. Конец Ренаты
  • Богданович Ангел Иванович - Последние произведения г. Чехова: "Человек в футляре", "Крыжовник", "Любовь"
  • Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
    Просмотров: 171 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа