Главная » Книги

Тургенев Иван Сергеевич - Примечания (к "Запискам охотника"), Страница 2

Тургенев Иван Сергеевич - Примечания (к "Запискам охотника")


1 2 3 4 5 6 7 8

т с восторгом". Несколько позже громадный успех "Записок охотника" косвенно подчеркивал и Чернышевский, писавший весною 1857 г. Тургеневу о сборнике стихотворений Некрасова: "После Ваших "Записок охотника" ни одна книга не производила такого восторга" (Чернышевский, т. XIV, с. 345).
   Новаторский характер "Записок охотника" подчеркивал Салтыков-Щедрин, считавший, что Тургенев в них не имел предшественников (Салтыков-Щедрин, т. 9, с. 440). Рассказы тургеневского цикла Щедрин противопоставлял идиллическим произведениям Григоровича и рассказам Ник. Успенского, в которых народный быт изображался с оттенком карикатурности (там же, с. 31-33).
   Особенную ценность имеют те отзывы современников, которые были вызваны появлением в свет первого отдельного издания "Записок" (1852 г.),- отзывы о нем в печати, как сказано, фактически были запрещены.
   Проницательную, тонкую характеристику художественной манеры Тургенева в "Записках охотника" дал после чтения их в отдельном издании 1852 г. Ф. И. Тютчев: "Я,- писал он своей жене,- был уверен, что вы оцените книгу Тургенева. В ней столько жизни и замечательная сила таланта. Редко соединялись в такой степени, в таком полном равновесии два трудно сочетаемых элемента: сочувствие к человечеству и артистическое чувство. С другой стороны, не менее замечательное сочетание самой интимной реальности человеческой жизни и проникновенное понимание природы во всей ее поэзии" (Старина и новизна. СПб., 1914. Т. XVIII, с. 45.- Подлинник по-французски). Яркое свидетельство силы впечатления, испытанного от чтения "Записок охотника", оставил Гончаров, познакомившийся с ними за много тысяч верст от своей родины и писавший Языковым в декабре 1853 г.: "...заходили передо мной эти русские люди, запестрели березовые рощи, нивы, поля и <...> прощай Шанхай, камфарные и бамбуковые деревья и кусты, море, где я - всё забыл. Орел, Курск, Жиздра, Бежин луг - так и ходят около" (Гончаров И. А. Собр. соч. М., 1955. Т. VIII, с. 262). А впоследствии, определяя связь автора "Записок" с изображенной в них действительностью, Гончаров писал в статье "Лучше поздно, чем никогда": "...Тургенев, создавший в "Записках охотника" ряд живых миниатюр крепостного быта, конечно, не дал бы литературе тонких, мягких, полных классической простоты и истинно реальной правды, очерков мелкого барства, крестьянского люда и неподражаемых пейзажей русской природы, если б с детства не пропитался любовью к родной почве своих полей, лесов и не сохранил в душе образа страданий населяющего их люда" (там же, с. 108-109).
   Размышляя - в своем дневнике 1853 г.- о нравственном смысле "Записок охотника", Лев Толстой особенно одобрял стремление Тургенева изобразить положительные стороны крестьянской жизни. Он писал: "Простой народ так много выше нас стоит своей исполненной трудов и лишений жизнью, что как-то нехорошо нашему брату искать и описывать в нем дурное. Оно есть в нем, но лучше бы говорить про него (как про мертвого) одно хорошее. Это достоинство Тургенева и недостаток Григоровича и его рыбаков" (Толстой, т. 46, с. 184).
   Толстой был здесь, однако, не совсем прав: Григорович не занимался отысканием у русских крестьян "дурного". Но, правдиво рисуя их жизнь, со всеми темными ее сторонами, писатель стремился вызвать чувство сострадания и жалости к народу. Тургенев (как и сам Толстой) шел иным путем, стремясь показать многообразие и богатство духовной жизни русского мужика, глубину и одаренность его национального характера. В "Записках охотника" он решительно преодолел сентиментальное народолюбие Григоровича, рисовавшего своих мужиков забитыми и бесконечно терпеливыми "горемыками". В этой широте реалистического подхода к новой для русской литературы сфере действительности и была заключена одна из причин жизненности тургеневского шедевра {Главенствующая тенденция "Записок охотника" - изображение духовного богатства русского крестьянина - была справедливо подчеркнута еще в книге: Венгеров С. А. Русская литература в ее современных представителях. Ч. I, Тургенев. СПб., 1875. Наиболее полное свое изучение она получила в советском литературоведении. См.: Сергиевский И. В. Мотивы и образы Тургенева.- Литературный критик, 1938, No 11 (вошло в его кн.: Избранные работы. М., 1961, с. 153-173); Белова H. M. Изображение народа в "Записках охотника" И. С. Тургенева.- Уч. зап. Саратов. ун-та, 1957, вып. 56; Петров С. М. И. С. Тургенев. Творческий путь. М., 1961, гл. II; Самочатова О. Крестьянская Русь в литературе. Тула, 1972.}.
   "Записки охотника" оказали громадное воздействие на русскую и западноевропейские литературы. Первое, как сказано выше, отметил еще Щедрин, указавший, что "Записки охотника" "положили начало целой литературе, имеющей своим объектом народ и его нужды" (Салтыков-Щедрин, т. 9, с. 459). Влияние тургеневской манеры прежде других испытал на себе Л. Толстой, {См.: Бялый Г. А. Лев Толстой и "Записки охотника" И. С. Тургенева.- Вестн. Ленингр. ун-та, 1961, No 14, серия ист., яз. и лит-ры, вып. 3, с. 55-63; Симонова В. Г. Принципы создания народных характеров в творчестве Тургенева и Толстого 50-х годов. ("Записки охотника" и "Утро помещика").- В кн.: Филологические очерки / По материалам Воронежского края. Воронеж, 1966, с. 59-96; Краснов Г. В. "Записки охотника" Тургенева и творчество Толстого. К спорам об изображении характеров.- В кн.: Л. Н. Толстой. Статьи и материалы. Горький, 1966. Т. VI, с. 7-24.} вспоминавший о "незабвенном впечатлении", которое произвели на него в юности "Записки охотника", впервые открывшие ему, что русского мужика "мощно и должно описывать не глумясь и не для оживления пейзажа, а можно и должно описывать во весь рост, не только с любовью, но с уважением и даже трепетом" (Толстой, т. 66, с. 409). Характеризуя Тургеневу "очерки разнообразных солдатских типов (и отчасти офицерских)" в толстовской "Рубке леса", Некрасов писал: "Форма в этих очерках совершенно твоя, даже есть выражения, сравнения, напоминающие "З<аписки> ох<отника>", а один офицер,- так просто Гамлет Щ<игровского> уезда в армейском мундире" (Некрасов, т. X, с. 236). Автор "Записок охотника", несомненно, помог и творческому развитию самого Некрасова - от "Бежина луга" идет прямая дорога к поэме "Крестьянские дети" (ср. близкую к некрасовским сцену деревенских похорон в "Касьяне с Красивой Мечи"). Значительней интерес представляет признание Н. С. Лескова. Прочитав "Записки охотника", он "весь задрожал от правды представлений и сразу понял: что называется искусством" (Лесков Н. С. Собр. соч. М., 1958, Т. 11, с. 12). Установлено влияние этого цикла на "Записки степняка" А. И. Эртеля, многие очерки Н. Н. Златовратского, П. В. Засодимского, И. А. Салова, Д. Н. Мамина-Сибиряка, на такие произведения Короленко, как "Река играет", на молодого Чехова как автора рассказов о мечтателях и художниках.
   "Записки охотника" произвели огромное впечатление на Короленко-гимназиста. "Меня, - писал он,- точно осияло. Вот они, те "простые" слова, которые дают настоящую, неприкрашенную "правду" и все-таки сразу подымают над серенькой жизнью, открывая ее шири и дали" (Короленко В. Г. Собр. соч. М., 1954. Т. V, с. 265-266). Горький называл "Записки охотника" "удивительными"; он относил эту книгу к числу тех, которые "вымыли" ему душу, "очистив ее от шелухи впечатлений нищей и горькой действительности" (Горький М. Полн. собр. соч. М.: Наука, 1972. Т. 15, с. 373) {Об историко-литературной роли "Записок охотника" см.: Бялый Г. А. "Записки охотника" и русская литература.- Ор. сб, 1955, с. 14-35; Назарова Л. Н. И. С. Тургенев и русская литература середины XIX - начала XX в. Л.: Наука, 1979, с. 11-90.}.
   "Записки охотника" повлияли и на литературы других народов нашей страны. Из украинских, например, писателей этому циклу особенно многим были обязаны Марко Вовчок, Иван Франко, Панас Мирный.
   Велико и плодотворно влияние, оказанное "Записками охотника" на многочисленные зарубежные литературы {Этой теме посвящена работа: Алексеев М. П. Мировое значение "Записок охотника".- Орл сб. 1955, с. 36-117 (другой вариант этой статьи, существенно переработанной в разделах, относящихся к славянским литературам, румынской и др.? см. в сб.: Творчество И. С. Тургенева. М.: Учпедгиз, 1959, с. 69-140).}. Произведение это выходило во множестве изданий на языках Западной Европы, Америки, Азии и Африки. Именно "Записки охотника" ввели Тургенева в мировую литературу и в особенности содействовали последующему распространению его славы за рубежом. П. В. Анненков свидетельствует об "единогласном, почти восторженном одобрении", каким "Записки охотника" были встречены на Западе (Анненков, с. 337, 338).
   Здесь впервые как автор рассказов "охотника-любителя" Тургенев был упомянут в 1849 г. в немецком журнале "Blatter für literarische Unterhaltimg" {См.: Еiсhhоlz J. Turgenev in der deutsclien Kritik bis zum Jahre 1883.- Germanoslavica, Prag, 1931, Bd. 1, S. 43.}.
   Первые переводы "Записок охотника", сделанные еще до появления их русского отдельного издания, были немецкими, и начал работу над ними раньше других авторов, очевидно, Август Видерт. Он был уроженцем Москвы, хорошо знал многих русских литературных деятелей - Некрасова, Григоровича, Фета и других, был знаком и с Тургеневым.
   Видерт переводил "Записки охотника" по тексту "Современника". 24 февраля 1852 г. он сообщал из Москвы Г. П. Данилевскому, что перевел уже следующие рассказы - "Малиновая вода", "Уездный лекарь", "Бирюк", "Лебедянь", "Татьяна Борисовна и ее племянник", "Смерть", "Хорь и Калиныч", "Петр Петрович Каратаев" и переводит "Бурмистра" {См. указ. выше статью М. П. Алексеева (Орл сб, 1935, с. 49), а также публикацию писем А. Видерта, подготовленную Ю. Д. Левиным и Л. Н. Назаровой, в изд.: I. S. Turgenev und Deutschland. Materialien und Untersuchungen. Berlin, 1965. Bd. 1, S. 166.}. Но в соперничество с Видертом вступили другие переводчики. Летом 1852 г. рассказы из "Записок охотника" ("Aus den Memoiren eines Jägers") стали появляться в переводе Т. Громанна в "St.-Petersburger Zeitung". Там были напечатаны "Хорь и Калиныч" (No 139, 140 от 21 июня (3 июля)и 22 июня (4 июля)), "Ермолай и мельничиха" (No 147 от 2 (15) июля) и "Мой сосед Радилов" (No 148, 149 от 4 (16) и 5 (17) июля). Эти публикации - из них два первых рассказа издатель газеты К. Майер перепечатал в "Belletristische Blatter aus Rußland" (1853-1854) - вызвали недовольство цензуры. Вмешательством цензора объяснялись искажение в переводе концовки рассказа "Мой сосед Радилов" и оборванный на середине перевод "Ермолая и мельничихи".
   Переводы Видерта увидели свет в декабре 1852 - январе 1853 г. в лейпцигской "Novellenzeitung": "Петр Петрович Каратаев" (1852, No 49, S. 355-365), "Лебедянь" (1853, No 1, S. 4-9), "Смерть" (1853, No 14, S. 211-219), "Ермолай и мельничиха" (1853, No 18, S. 275-283) {См.: Dornacher K. Die ersten deutschen tjberset-zungen der "Zapiski ochotnika" I. S. Turgenevs und ihr Echo in der zeitgenössischen deutschen Literaturkritik (1854-1855).- Wissenschaftliche Zeitschrift der Pädagogischen Hochschule Potsdam, Gesellschafts- und sprachwissensch. Reihe, 1966. H. 2, S. 153.}. Рассказ "Татьяна Борисовна и ее племянник" в переводе Видерта появился вскоре в "St.-Petersburger Zeitung" (1853, No 256, 257, 258, 259 от 18 (30) ноября, 19 ноября (1 декабря), 20 ноября (2 декабря), 21 ноября (3 декабря)).
   Переводы Видерта высоко оценил М. Л. Михайлов {См.: Михайлов М. О новых переводах с русского языка на немецкий.- Отеч Зап, 1854, No 3, отд. V, с. 14.}. Они были замечены и в немецких литературных кругах, в которых Видерт, переехавший в 1852 г. в Берлин, приобрел много новых знакомств. При содействии Теодора Шторма, на которого произвели большое впечатление тургеневские рассказы в переводе Видерта, последний смог выпустить их отдельной книгой в берлинском издательстве Г. Шиндлера (Aus dem Tagebuch. eines Jägers, von I. Turghenev. Deutsch von August Viedert. Berlin, 1854) {О своей роли посредника в осуществлении этого издания Т. Шторм рассказал в письме к Т. Фонтане в сентябре 1854 г. См.: I. S. Turgenev und Deutschland, S. 304.}. Второй том появился там же в 1855 г. под тем же названием, однако переводы для него были сделаны другим, менее искусным, переводчиком - Августом Больтцем, преподавателем русского языка в Берлине. В отстранении Видерта от участия в немецком издании "Записок охотника" сказалось, кроме ряда случайных обстоятельств, соперничество переводчиков, наперебой спешивших познакомить немецкого читателя с новым ярким явлением русской прозы.
   Оба тома немецких переводов "Записок охотника" (в 1858 г. Г. Шиндлер соединил их под одним переплетом) были с интересом встречены немецкой критикой. Видерт писал Тургеневу 8 декабря н. ст. 1854 г., что появилось уже свыше двадцати рецензий, а в письме от 10 января н. ст. 1855 г. уверял писателя, что "еще ни одна русская книга не имела в Берлине такого успеха" {Цит. по статье: Dornacher К. Die ersten deutschen Übersetzungen der "Zapiski ochotnika" I. S. Turgenevs..., S. 154.- Письма А. Видерта к Тургеневу находятся в Парижской Национальной библиотеке. См.: Mazon, p. 107.}. Некоторые из этих отзывов переводчик переслал автору, поблагодарившему его в письме от 5 (17) апреля 1855 г. {Один из отзывов - в статье о Тургеневе немецкого "Энциклопедического словаря" Ф. А. Брокгауза (10-е изд., 1855, т. 15, с. 255) - принадлежал самому Видерту.}
   К настоящему времени определенно известны десять откликов на появление обоих томов. Не исключено, что часть рецензий остается неизвестной исследователям из-за редкости и труднодоступности изданий.
   В "Literaturblatt des Deutschen Kunstblattes" появились две неподписанные рецензии молодого писателя П. Гейзе, ставшего впоследствии одним из друзей Тургенева. В заметке, посвященной первому тому немецкого издания (No 24 от 30 ноября 1854 г., с. 96), Гейзе проницательно указал на то, что тургеневский стиль основывается на новых, реалистических принципах изображения действительности, отличаясь от исчерпавшего себя романтизма "простотой и естественностью в передаче явлений". Рецензент подчеркивал "свежесть, тонкость и мужественную силу" манеры русского писателя, хотя и не касался, в соответствии со своими литературными принципами, общественного содержания произведений. Как новаторство Тургенева он расценил его преимущественный интерес к человеческим характерам, а не к сюжету ("Человек стоит для него на первом, судьба - на втором плане"). Это было совершенно не в традициях немецкой новеллы. Во второй статье о "Записках охотника" (No 13 от 23 июня 1855 г., с. 51-53) Гейзе уделил основное внимание тургеневскому пейзажу.
   Положительными рецензиями на издание "Записок охотника" в немецком переводе откликнулись также "Magazin für die Literatur des Auslandes" (1855, К" 63, S. 252) и "Blatter für literarische Unterhaltimg" (1855, 8 März, S. 184).
   О реализме Тургенева при изображении российской действительности писал демократически настроенный литератор Р. Прутц в "Deutsches Museum" (1855, S. 35, 258). Метод Тургенева критик связывал с наследием Пушкина, который первым обратился от изображения эстетически прекрасного к реальным особенностям современной жизни. Вместе с другими писателями Германии, боровшимися в эти годы за утверждение в литературе принципов реализма, Прутц приветствовал немецкое издание "Записок охотника" как "чрезвычайно ценный вклад" в немецкую литературу.
   В лейпцигской "Illustrierte Zeitung" (1855, No 633, 18. August, S. 121 f.) выступил со статьей о Тургеневе его друг Л, Пич, начав тем самым многолетнюю и деятельную пропаганду тургеневского творчества в Германии. Пич встречался с Видертом, который сообщил ему подробности биографии Тургенева, историю создания и печатания "Записок охотника" {См.: Pietsсh L. Wie ich Sehriftsteller geworden bin. Berlin, 1893. Bd. 1, S. 190 f.}.
   В противоположность П. Гейзе, увидевшему в этом произведении едва ли не первый шаг на творческом пути автора, Пич по праву утверждал, что весь цикл "Записок" - это "зрелый плод полностью сформировавшегося таланта, обогащенного опытом, наблюдениями, исследованием". Не впадая в натуралистическую описательность, Тургенев "умел, по словам Пича, нарисовать "точную и правдивую картину всей русской национальной жизни".
   Переводы Видерта и Больтца послужили лишь первоначальному знакомству немецкой публики с автором, которому вскоре суждено было стать одной из замечательных фигур немецкой литературной жизни. Эти переводы познакомили с творчеством Тургенева не только немцев, но и читателей соседних с Германией стран - скандинавских, а также славянских.
   Впоследствии "Записки охотника" составили 8-й и 9-й тома (1875) митавского немецкого издания сочинений Тургенева, предпринятого Б. Э. Вере.
   Во французской печати о Тургеневе как авторе "Записок охотника" было впервые упомянуто в 1851 году критиком Сен Жюльеном, который в статье о сочинениях В. А. Соллогуба назвал и Тзгргенева, молодого русского писателя, оставившего занятия поэзией и обратившегося к прозе. "Тургенев,- отмечал Сен Жюльен,- показал в своих рассказах, в частности в "Записках охотника" <...> талант, полный своеобразия". Эти, по словам критика, "симпатичные этюды" проникнуты "идеей справедливости и чувством естественного права" {Revue des Deux Mondes, 1851, t. XII, 1 octobre, p. 74-75.}.
   Издание в 1854 году первого французского перевода "Записок охотника", выполненного Э. Шаррьером, как уже отмечалось выше, имело очевидную политическую подоплеку. Этим прежде всего, а также неудовлетворительным характером самого перевода был вызван протест Тургенева в "Journal de St.-Pétersbourg" (см. с. 411). Политической тенденциозностью были отмечены и отклики на перевод Шаррьера во французской печати. Однако эта тенденциозность, равно как и недостатки перевода, изобилующего домыслами и неточностями, не помешали целому ряду французских критиков справедливо и объективно судить о действительных достоинствах "Записок охотника", говорить о литературном мастерстве их автора {См.: Клеман М. К. "Записки охотника" и французская публицистика 1854 г.- В кн.: Сборник к сорокалетию ученой деятельности академика А. С. Орлова. Л., 1934, с. 305-314.}.
   Среди статей и рецензий, которыми во Франции было отмечено появление перевода Шаррьера, особого внимания заслуживает статья Проспера Мериме, ставшего впоследствии другом Тургенева,- "Крепостное право и русская литература" (1854). Она также не свободна от некоторых тенденциозных преувеличений военного года. Однако, сконцентрировав свое внимание при разборе тургеневских рассказов на отразившихся в них признаках разложения крепостнического строя в России накануне Крымской войны, Мериме дает и высокую оценку художественных достоинств книги Тургенева, высказывает критические замечания в адрес переводчика. "Это произведение,- пишет он,- интересное, поучительное, хотя и без претензий, значительное, несмотря на свой небольшой объем. <...> Благородный патриотизм не мешает г-ну Тургеневу замечать недостатки и пороки установлений своей страны. Он не выискивает дурного, страдает, когда с ним сталкивается, но когда он с душевной болью всё же бывает вынужден изобличать его, то говорит о нем откровенно и смело <...> Манера письма г-на Тургенева напоминает гоголевскую. Как и автор Мертвых душ, он непревзойден в деталях. <...> Во всем, что пишет г-н Тургенев, чувствуешь любовь к доброму и прекрасному, располагающую душевную чуткость". "Надеюсь,- заключал Мериме свой разбор,- г-н Тургенев, которого я не имею чести знать, еще молод и Записки русского охотника - это лишь вступление к более глубоким и значительным произведениям" {Мериме Проспер. Собр. соч. в 6-тн т. М.: Правда, 1963. Т. 5, с. 192-198.}.
   Опубликованная в "Revue des Deux Mondes", одном из самых влиятельных французских журналов, и принадлежащая известному писателю, статья эта не могла не привлечь к себе самого широкого внимания. И когда Тургенев осенью 1856 года приехал в Париж, его уже знали здесь именно как автора "Записок охотника" {Свидетельством тому может служить, в частности, письмо В. П. Боткина, который писал из Москвы 29 сентября 1856 г. Тургеневу: "На днях, гуляя с Григоровичем, встретили мы французского актера Берне, только вернувшегося из Парижа. Он объявил, что ему Ал. Дюма с братиею поручили передать тебе тысячу любезностей за твои "Записки охотника", которые они все читали с великим удовольствием" (Боткин и Т, с. 93).}. Однако недовольство переводом Шаррьера побудило Тургенева поддержать другого переводчика своих "Записок" - Ипполита Делаво, который, по его собственному свидетельству, перевел "Записки охотника" вскоре после появления их отдельного издания в Москве в 1852 году, но долго не мог найти издателя для своего труда {См.: Прийма Ф. Я. Новые данные о "Записках охотника" Тургенева во французской литературе.- Орл сб, 1955, с. 340-341.}. Около года продолжалась совместная работа Делаво и Тургенева над этим переводом, пока он не вышел в свет {Récits d'un chasseur par Ivan Tourguénel. Traduits par H. Delaveau. Seule édition autorisée par l'auteur. Paris, 18-58.}. Перевод Делаво действительно неизмеримо ближе шаррьеровского стоял к русскому подлиннику, что как несомненное его достоинство отмечали и рецензенты. Тем не менее, с точки зрения последующей французской критики, добросовестный и близкий к подлиннику перевод Делаво получился всё же невыразительным, суховатым, недостаточно "французским", и защитники перевода Шаррьера, в последующих переизданиях исправленного и несколько улучшенного, находились вплоть до последнего времени {См. предисловие в изд.: Tourgueniev Ivan. Mémoires d'un chasseur. Trad, par H. Mongault. Paris, 1929.}. Сам Тургенев был также не вполне удовлетворен переводом Делаво и, посылая экземпляр книги М. Дюкану, просил не забывать при чтении о тусклом и дословном характере перевода (письмо без даты, относящееся к 1867-1869 гг.; подлинник по-французски).
   Таким образом, уже к концу 50-х годов французские читатели получили два перевода "Записок охотника", открывавшие возможность их сопоставления и дававшие достаточно полное представление об оригинале. Переиздания этих переводов свидетельствовали о том, что книга продолжала читаться, что интерес к ней не только не ослабевал, но повышался. Последнему содействовало также и то, что о книге всё чаще и чаще, по разным поводам, говорили во французской печати, и самые лестные отзывы о ней давали, один за другим, крупнейшие представители французской литературы.
   Правдивость этой книги отметил Ламартин, писавший, что талант Тургенева "свежий, оригинальный, тонкий, ясный <...> Здесь не чувствуется никакой искусственности" {Lamartine A. Souvenirs et portraits. Paris, 1872. T. III, p. 339-345.}. Жорж Санд справедливо увидела в "Записках охотника" "жалость и глубокое уважение ко всякому человеческому существу, какими бы лохмотьями оно ни прикрывалось и под каким бы ярмом оно ни влачило свое существование". При посвящении Тургеневу рассказа "Пьер Боннен", навеянного "Касьяном с Красивой Мечи", Жорж Санд писала: "Вы - реалист, умеющий всё видеть, поэт, чтобы всё украсить, и великое сердце, чтобы всех пожалеть и всё понять", а другой раз (по поводу "Живых мощей") признавалась ему: "Учитель,- все мы должны пройти Вашу школу" {См.: Каренин В. Тургенев и Жорж Санд,- Т сб (Кони), с. 114-115.}. А. Додэ, прочитавший "Записки охотника" "с глубоким восхищением", особенно оценил мастерство Тургенева-пейзажиста, основанное на "любви к природе в ее великих проявлениях" {Иностранная критика о Тургеневе. СПб., 1884, с. 195.}.
   Флобера пленяла тонкость, простота, эмоциональность повествовательного искусства Тургенева. "Я,- признавался он Тургеневу,- восхищаюсь этой манерой, одновременно пылкой и сдержанной, этим вашим сочувствием, которое нисходит до самых ничтожных существ и одухотворяет пейзаж <...> Сильный и вместе с тем нежный аромат исходит из ваших произведений, пленительная грусть, проникающая до глубины моей души" {Flaubert G. Lettres inédites à Tourgueneff. Présentation et notes-par'Gerard Gailly. Monaco, 1946, p. 2-4.}. Анатоль Франс, в одном из своих фельетонов пересказавший ряд рассказов из "Записок охотника", писал об их героях: "Их видишь: они движутся, они любят, они страдают <...>: это народ, это жизнь" (Орл сб, 1955, с. 362). А десятилетие спустя молодой Ромен Роллан сделал следующую запись в своем дневнике (1887) преде чтения "Записок охотника": "Взволнованная, свежая, сверкающая любовь к природе. Все породы деревьев и птиц. Чудесная галерея портретов современников. Это тот самый материал человеческих душ, который был брошен Толстым в огромное всеобъемлющее действие. Большая точность, ничего расплывчатого, всё очень искусно конденсировано, каждый маленький рассказ мог бы у Толстого стать романом" {Иностранная литература; 1955, No 1, с. 130.}. Подлинным ценителем "Записок охотника" во Франции был также Мопассан, в рассказах которого ("Кропильщик", "Папа Симона" и др.) усматривают отчетливое воздействие манеры "Записок охотника"; один неосуществленный рассказ из этого цикла ("Страх") сохранился в записи Мопассана со слов самого Тургенева.
   Сходную судьбу "Записки охотника" имели также в английской литературе. В Англии об этой книге Тургенева узнали почти одновременно с французскими читателями. Еще в августовской книжке журнала "Frazer's Magazine" за 1854 г. была напечатана анонимная статья под заглавием "Фотографии русской жизни", где впервые в английской печати была дана общая характеристика "Записок охотника", сопровождавшаяся пятью отрывками из этой книги в английском переводе. Автор статьи писал, что книга русского писателя, при ее малом объеме и эпизодическом характере, построения, дает более красноречивую и впечатляющую картину крепостничества, чем это могли бы представить "несколько томов" исследований. Эти положения в статье иллюстрированы отрывками из "Хоря и Калиныча", "Двух помещиков", "Бурмистра", "Певцов", а "Бежин луг" рекомендуется читателям как рассказ, "полный поэзии" и особенно своеобразный по своему "национальному колориту".
   В следующем году в четырех номерах журнала Ч. Диккенса "Household Words" от 3 марта, 7 апреля, 21 апреля и 24 ноября 1855 г. последовательно появились переводы четырех рассказов из "Записок охотника" ("Бурмистр", "Петр Петрович Каратаев", "Льгов", "Певцы"). В предисловии к первому рассказу анонимный автор подчеркивал гуманистический замысел "Записок охотника", высказывал особое негодование по поводу жестокостей, творящихся в стране, считающей себя "цивилизованной и христианской". Несмотря на встречающиеся в статье преувеличения и несообразности, обусловленные сложными англо-русскими отношениями периода Крымской войны, эта публикация имела определенное значение для популяризации "Записок охотника" среди английских читателей. Благодаря авторитету и славе своего редактора журнал Диккенса имел много подписчиков и пользовался широким распространением также за пределами Англии.
   Несколько ранее того времени, когда Диккенс печатал в своем журнале четыре рассказа из "Записок охотника", в Эдинбурге появился первый полный английский перевод книги Тургенева под названием: "Русская жизнь во внутренних областях страны, или Впечатления охотника. Сочинение Ивана Тургенева из Москвы" {Russian Life in the Interior, or the Experiences of a Sportsman. By Ivan Tourghenieff of Moscow. Edited by James D. Meiklejohn. Edinburgh, Adam and Charles Black, MDCCCLV.}. Переводчик Джемс Миклджон в предисловии уведомлял читателя о том, что его перевод сделан с французского. Сопоставление переводов Шаррьера и Миклджона подтверждает это. И так же, как первый, второй вызвал к себе резко отрицательное отношение Тургенева (см. его письмо к издателю "Pall Mall Gazette" от 1 декабря 1868 г.). Лишь на рубеже XIX и XX веков, когда слава и литературное влияние Тургенева достигли в Англии наибольшей силы, "Записки охотника" много читались в новом, полном и удачном переводе Констанции Гарнетт, в составе полного собрания его сочинений в 15 томах (1894-1899; оно дважды переиздавалось в Лондоне в 1906-1907 гг. и один раз в Нью-Йорке - в 1906 г.).
   "Записки охотника" нашли усердных читателей и ценителей среди таких видных мастеров английской художественной прозы, как Д. Голсуорси, А. Беннет, Дж. Мур. Книга Дж. Мура "Невспаханное поле" (1903), по свидетельству самого автора, всецело обязана "Запискам охотника" как своему образцу. Влияние "Записок охотника" сказалось и на произведениях ряда североамериканских писателей (Кейбла, Гарленда и др.), оставило заметные следы во многих других литературах всех континентов. Многочисленны были воздействия книги Тургенева в литературах чешской, хорватской, венгерской, румынской. Поздние, но своеобразные отклики вызвала она также в Иране, в арабских странах, в Японии и Китае {См., в частности, статьи А. А. Долининой ""Записки охотника" на арабском языке" и Т. А. Малиновской ""Записки охотника" в Китае": Орл сб, 1955, с. 364-384, а также работу: Шнейдер М. Е. Русская классика в Китае. М., 1976.}.
   Глубокое и продолжительное воздействие Тургенева испытал на своем творчестве признанный классик новой японской литературы, один из зачинателей в ней критического реализма Фтабатэй Симэй (1864-1909). В самом начале своей деятельности - в 1888 году - Фтабатэй непосредственно с русского текста перевел рассказы "Свидание" - из "Записок охотника" - и "Три встречи". Эти переводы произвели на японского читателя сильное впечатление. "Я читал и перечитывал эти рассказы и мне всё было мало. Я их переписал",- вспоминал в 1909 году младший современник Фтабатэя, один из крупнейших писателей Японии Токутоми Рока {Цит. по статье: Конрад Н. И. К вопросу о литературных связях.- Изв. АН СССР. ОЛЯ. 1957, т. XVI, вып. 4, с, 306.}. Как отмечает Н. И. Конрад, в рассказе "Свидание" "с особой тщательностью" переведена его первая часть, описание березовой рощи. "Отрывки именно из этой части перевода,- пишет исследователь,- впоследствии стали включать в "Хрестоматии" родного языка, т. е. в собрания лучших образцов японской речи. Куникида Доппо (1871-1908), один из корифеев реалистической литературы Японии в пору ее расцвета, в свой "Дневник равнины Мусаси", где описывается живописная природа обширной равнины, к которой примыкает город Токио, прямо вставил при описании лесной чащи целые куски из перевода Фтабатэя. Так русская березовая роща оказалась перенесенной на японскую землю.
   Но не она была перенесена <...> не русская березовая роща, как таковая, была перенесена на японскую землю, а приемы описания рощи. Так, как Тургенев средствами языка нарисовал в своем рассказе картину рощи, японские писатели тогда нарисовать не могли <...> Японские писатели, рисуя средствами языка пейзаж, привыкли воспринимать этот пейзаж в линейной перспективе; соответствующим образом выбирали они и языковые приемы. В тургеневском же пейзаже они почувствовали глубину пространства, светотень; поэтому-то Фтабатэю и пришлось так поработать, чтобы найти языковые средства, могущие передать это другое, непривычное для его поколения, восприятие. И он этого достиг. Поэтому-то перевод Фтабатэя "открыл глаза" его современникам. Токутоми Рока правильно сказал, что перед ним открылся новый прекрасный мир" {Изв. АН СССР. ОЛЯ. 1957, т. XVI, вып. 4, с. 307.}.
  

---

  
   Окончание, в начале 50-х годов, работы над "Записками охотника" Тургенев осознавал как завершение целой полосы в своем творчестве. В письме к Б. М. Феоктистову от 2 (14) апреля 1851 г. Тургенев заверял, что "Записки охотника" "прекращены навсегда". Это убеждение и начавшиеся интенсивные поиски новых путей наложили определенный отпечаток на суждения писателя о своем произведении.
   Наибольшее количество высказываний Тургенева о "Записках" приходится на 1852 год, когда рассказы и очерки цикла впервые предстали и перед читателями и перед самим автором собранными воедино, в книгу. В тургеневских суждениях, относящихся как к этому, так и к позднейшему периоду, отчетливо различимы две линии оценок: одна, относящаяся преимущественно к художественной стороне "Записок", другая - к их общественному содержанию и значению. В отношении художественной манеры писатель чаще всего был склонен принимать, не оспаривая, критические замечания своих корреспондентов и собеседников. В его письмах из Спасского к К. С. Аксакову от 16 (28) октября и особенно к Анненкову от 28 октября (9 ноября)
   1852 г. настойчиво повторяется желание отделаться от старой манеры. "Надобно пойти другой дорогой - надобно найти ее - и раскланяться навсегда с старой манерой,- писал он Анненкову.- Довольно я старался извлекать из людских характеров разводные эссенции - triples extraits,- чтобы влить их потом в маленькие сткляночки - нюхайте, мол, почтенные читатели - откупорьте и нюхайте - не правда ли, пахнет русским типом?" А после выхода в свет отдельного издания, в разгар его триумфального успеха у читателей, Тургенев 12 (24) мая 1853 г. писал И. Ф. Миницкому: "Мои "Записки" мне кажутся теперь произведением весьма незрелым, но я все-таки рад их успеху".
   Суровость осуждения Тургеневым "старой манеры", в кото" рой написаны "Записки", вызвана именно тем, что выход в свет произведения как бы подводил черту под определенным и в целом действительно законченным этапом творческого пути писателя. После "Записок" наступает новый этап - этап создания больших полотен с развернутыми характеристиками персонажей, с широкой типизацией явлений, со значительной протяженностью сюжета во времени - одним словом, этап создания Тургеневым его социальных романов, начало чему было положено работой в конце 1852 г. над романом "Два поколения", оставшимся неоконченным.
   Если оценка художественной манеры "Записок охотника" менялась у Тургенева и требования к ним возрастали вместе с ростом творческой мысли и мастерства, то высокое общественное значение своего произведения он определил сразу и без ложной скромности. В письме к Анненкову от 14 (26) сентября 1852 г. Тургенев писал: "Я рад, что эта книга вышла; мне кажется, что она останется моей лептой, внесенной в сокровищницу русской литературы, говоря слогом школьных книг". Вот почему, несмотря на ту "жажду осуждения, критики своих произведений", которой, по словам Анненкова, "страдал" Тургенев (Анненков, с. 390), он все-таки не внес в последующие издания почти ни одного исправления, касающегося собственно идейной стороны произведения {Если не считать одного позднего эпизода - изъятия в 1874 г., по подсказке Анненкова, "одного пассажика" из рассказа "Живые мощи" (см. об этом в примечании к рассказу).}. В 1852 г. он высказывал сожаления Ив. Аксакову, что не снял из рассказа "Однодворец Овсяников" эпизода с Любозвоновым (см. примечания к этому рассказу), а через несколько лет, готовя второе издание "Записок", категорически заявил Некрасову: "...я не могу согласиться на какие-нибудь изменения или пропуски" (письмо от 18 (30) января 1858 г.).
   Подводя итоги своему жизненному и писательскому пути в "Литературных и житейских воспоминаниях", Тургенев вновь поставил себе в заслугу создание "Записок охотника", которые позволили ему сильнее напасть на своего врага -крепостное право.
   Традиции "Записок охотника" навсегда вошли в плоть и кровь тургеневского творчества - их легко обнаружить в рассказе "Муму", повестях "Постоялый двор" и "Стенной король Лир", романе "Дворянское гнездо", в ряде миниатюр из цикла "Стихотворения в прозе". Несмотря на то, что после написания "Записок охотника" Тургенев настойчиво искал новых путей, произведение это органически питало собою всё его зрелое творчество. Тургенев любил эту свою книгу: до конца жизни он постоянно выступал с публичными чтениями отдельных рассказов из "Записок охотника" и очень заботился об их переиздании. Любопытно, что в проект договора с наследниками Ф. И. Салаева об издании своих сочинений, составленный в апреле 1879 г., Тургенев внес следующий особый пункт: "Тургенев выговаривает себе право отдельного дешевого издания "Записок охотника", предназначенного училищам и школам" {Книга. Исследования и материалы. М., 1961. Сб. V, с. 347.}.
   Писатели советской эпохи высоко ценят "Записки охотника". А. А. Фадеев справедливо указывал на то, что рассказами "Касьян с Красивой Мечи" и "Живые мощи" Тургенев "предвосхитил всю народно-крестьянскую тему Л. Толстого", что его мысль в рассказе "Хорь и Калиныч" о свойствах русского человека "изумительна", что "природа у него русская до конца, она кротка и таинственна в своей поэтичности, она точна до осязаемости и лирически одухотворена" {Фадеев Александр. За тридцать лет. М., 1957, с. 853-854.}. Для И. А. Новикова "Записки охотника" были "любимой книгой", которой писатель посвятил большую статью, изданную затем отдельно {Новиков Иван. Тургенев - художник слова. (О "Записках охотника"). М. : Советский писатель, 1954. Первоначальная редакция была опубликована в журнале "Новый мир", 1952, No 9, под заглавием "О любимой книге. Заметки писателя".}.
   Более ста лет "Записки охотника" составляют гордость русской литературы. Книга обрела новую жизнь, издаваясь и переиздаваясь миллионными тиражами у нас и за границей.
   Такова неуменьшающаяся сила ее идейного звучания, ее демократического призыва, эстетической ценности, эмоционального воздействия на читателя. Миллионы люден нашего времени продолжают обращаться к этому произведению Тургенева. "Записки охотника" остаются одной из наиболее читаемых, неумирающих книг русской и мировой литературы.
  

II

  
   Настоящее издание "Записок охотника" подготовлено на основе изучения всех рукописных и печатных источников текста произведения, в том числе и черновых автографов.
   Рукописи "Записок охотника" дошли до нас не все. В ГПБ (Ленинград) хранятся: черновые и беловые автографы рассказов "Певцы", "Свидание", "Чертопханов и Недопюскин", "Лес и степь", черновые автографы рассказов "Малиновая вода", "Уездный лекарь", "Бурмистр", "Контора", "Два помещика", "Смерть", "Гамлет Щигровского уезда" и беловой автограф "Бежина луга" - всего 16 автографов, поступивших сюда в 1885 г. в качестве дара П. М. Третьякова (см.: Отчет ИПБ за 1885 г. СПб., 1888, с. 70-71). Беловые автографы служили оригиналами для набора первопечатного журнального текста, о чем свидетельствуют сохранившиеся на них следы типографской краски, пометки редакции "Современника" и наборщиков. Научное описание хранящихся в ГПБ рукописей "Записок охотника" выполнено Р. Б. Заборовой (Орл сб, 1955, с. 387-405).
   Неполный черновой автограф рассказа "Бежин луг" хранится в ЦГАЛИ. Другая часть этой рукописи, а также черновые автографы рассказов "Бирюк", "Лебедянь" и "Касьян с Красивой Мечи" в 80-х годах XIX века находились в Москве в собрании А. М. Подшивалова {ИВ, 1884, No 1, с. 97-99). Их нынешнее местонахождение неизвестно.
   В отделе рукописных источников ГИМ хранится авторизованная копия рассказа "Певцы", а в рукописном отделении ИРЛИ - авторизованная копия рассказа "Живые мощи".
   Часть рукописей осталась в парижском архиве Тургенева, которым владели наследники Виардо и доступ к которому исследователям в течение длительного времени был закрыт. Краткое описание находящихся в Париже рукописей "Записок охотника" - "Конец Чертопханова" (черновой и беловой автографы), "Живые мощи", "Стучит!" и "Реформатор и русский немец" дано в книге: Mazon, р. 80-81, 82, 85-86 и 54. Ныне эти рукописи хранятся во французской Национальной библиотеке.
   "Записки охотника" были впервые напечатаны в журнале "Современник" за 1847-1851 гг. Из 25 рассказов, составивших впоследствии цикл "Записки охотника", в эти годы был опубликован 21 рассказ (см. выше, с. 405-406). Многочисленные опечатки первых журнальных публикаций вызывали недовольство автора (см. его письмо В. Г. Белинскому от 14 (26) ноября 1847 г.). Сличение журнальных публикаций с автографами обнаруживает в первопечатном тексте многочисленные цензурные искажения. Журнал "Современник" цензуровал тогда А. Л. Крылов, которого А. В. Никитенко, тоже служивший цензором, характеризовал как "самого трусливого, а следовательно и самого строгого из нашей братии" (Никитенко А. В. Дневник. М., 1955. T. I, с. 180). Особенно сильно пострадали рассказы "Гамлет Щигровского уезда", "Чертопханов и Недопюскин", "Певцы", "Лес и степь", "Свидание", публикация которых совпала с усилением цензурных преследований в связи с революционными событиями 1848 года во Франции.
   В первом отдельном издании 1852 г. Тургенев устранил большую часть цензурных искажений. С этой целью издание набиралось не с текста "Современника", а по специально изготовленной писарской, так называемой "цензурной", рукописи, имеющей разрешительные подписи цензора первого отдельного издания "Записок охотника" кн. В. В. Львова и печать Московского цензурного комитета. Рукопись включает в себя рассказ "Два помещика", до того не печатавшийся.
   Цензурная рукопись "Записок охотника" находится в двух архивохранилищах: 1-я часть - в ЦГАЛИ (ф. 509, оп. 1, ед. хр. 28), куда она поступила из ГЛМ, получившего ее, в свою очередь, из архива МГУ, 2-я - в Научной библиотеке им. М. Горького МГУ (шифр: IRy-543) {См.: И. С. Тургенев. Рукописи, переписка и документы. М., 1935, с. 10-11; Тургенев И. С. (1818-1883). Опись документальных материалов личного фонда No 509. М., 1951, с. 10.}. Рукопись изготовлена несколькими переписчиками, очевидно, с автографов или с первопечатных журнальных текстов, выправленных и дополненных автором по автографам. Она имеет собственноручные поправки Тургенева, чернильные, уточняющие текст по существу, и карандашные - большей частью мелкие, имевшие целью окончательную подготовку рукописи к набору после ее цензурования (устраняются частые в первопечатном тексте многоточия, лишние абзацные отступы, иногда вставляются тире и т. п.). Подробное описание цензурной рукописи и других рукописных источников "Записок охотника", хранящихся в Москве, дал М. А. Шелякин (Орл сб, 1955, с. 405-427). Вторую часть рукописи описал Г. З. Кунцевич (Журнал министерства народного просвещения, 1909, No 12, с. 393-398).
   Цензор В. В. Львов снисходительно отнесся к подготовлявшемуся изданию; в текст всей книги он внес лишь 14 небольших изменений (см. в комментариях к отдельным рассказам). 10 марта 1852 г., когда печатание книги уже началось, В. П. Боткин сообщал Тургеневу, что из обеих частей "Львов выкинул строк десять, и то таких, которых нельзя было оставить" (Боткин и Т, с. 29). Как отмечено выше, появление отдельного издания "Записок охотника" привлекло внимание властей и вызвало специальное расследование. В трехтомное издание "Повестей и рассказов" Тургенева (СПб., 1856) "Записки охотника" не были включены. Следующее их издание стало возможным только через 7 лет - в 1859 г. "Записки охотника" включались затем Тургеневым во все издания его "Сочинений": 1860, 1865, 1869, 1874, 1880 и 1883 годов. Кроме того, в 1880 г. вышло еще одно отдельное, так называемое "первое стереотипное", издание "Записок охотника".
   Эти прижизненные издания не равноценны по своим качествам.
   Издание 1852 г. (Записки охотника. Сочинение Ивана Тургенева. Ч. 1 и 2. М., 1852) набиралось с подготовленного самим автором оригинала и имеет в тексте поправки, внесенные, по-видимому, в корректуры, но осуществлялось оно в отсутствие Тургенева, бывшего тогда в Петербурге, Н. X. Кетчером, который по темпераменту своему был мало пригоден к кропотливой работе сличения текста и чтения корректур. Издание вышло в свет со многими типографскими ошибками: опечатками и пропусками слов, особенно слов, заключенных между повторяющимися элементами текста. Так, в предложении: "Г-н Недопюскин-отец принадлежал к числу людей, которых несчастие преследует с ожесточением неослабным, неутомимым, с ожесточением, похожим на личную ненависть" (280, 40-43),- подчеркнутые слова оказались пропущенными, между тем как Тургенев не только не собирался их устранять, но в цензурной рукописи, служившей оригиналом для набора издания 1852 г., собственноручно вписал слово "неутомимым" вместо ошибочно написанного "неуловимым". Подобные искажения в издании 1852 г. исчисляются десятками; из них только единичные были обнаружены потом Тургеневым, который перечитывал свои тексты не очень внимательно и всегда без оригинала.
   К изданию 1852 г. Тургенев готовил предисловие, но в печати оно не появилось. На основании письма к Тургеневу Е. М. Феоктистова от 24 марта (5 апреля) 1852 г. (ИРЛИ, арх. Л. Н. Майкова, ф. 166, ед. хр. 1539, л. 43) можно заключить, что предисловие содержало ответ Тургенева на критические отзывы о "Записках охотника" Ап. Григорьева (см. об этом в статье Л. Н. Назаровой, указанной на с. 408).
   Второе издание - 1859 г. (Записки охотника, сочинение Ивана Тургенева. Ч. 1 и 2. Издание второе, без перемен. СПб., 1859), несмотря на указание, что текст его повторяет издание 1852 г., имеет изменения, произведенные самим автором, и в то же время изобилует опечатками - как новыми, так и унаследованными от издания 1852 г. Наблюдение за изданием, возможно и чтение корректур, было поручено Н. Ф. Щербине (см. Т, ПСС и П, Письма, т. 3, с. 596, 604).
   В 1860 г. "Записки охотника" впервые вошли в издание сочинений Тургенева (Сочинения И. С. Тургенева. Исправленные и дополненные. Изд. Н. А. Основского. Ч. I. M., 1860). Это издание также имеет следы авторской работы, в нем исправлены опечатки прежних изданий. Следующее издание - 1865 г. (Сочинения И. С. Тургенева. 1844-1864. Изд. бр. Салаевых. Т. I. Карлсруэ, 1865) - одно из самых авторитетных. Значительное количество и характер внесенных в текст изменений свидетельствует о том, что в подготовке этого издания Тургенев принимал непосредственное и весьма деятельное участие. Корректуру следующего издания - 1869 г. (Сочинения И. С. Тургенева. 1844-" 1868. Изд. бр. Салаевых. Ч. I. M., 1869) Тургенев снова поручил Кетчеру (см. письмо его Кетчеру от 31 января (12 февраля) 1868 г.), а сам, по-видимому, активного участия в нем не принял. В тургеневский текст вкрались новые опечатки. Еще больше оказалось их в следующем издании, 1874 г. (Сочинения И. С. Тургенева, 1844-1874. Изд. бр. Салаевых. Ч. I. M., 1874), хотя оно и корректировалось Тургеневым (см. письмо его к Ю. Шмидту от 14 (26) ноября 1874 г.). В издании 1874 г. цикл пополнился тремя новыми произведениями: "Конец Чертопханова" (впервые опубликован: BE, 1872 No 11), "Живые мощи" (впервые - сб. "Складчина", СПб., 1874) и "Стучит!" {*}.

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (23.11.2012)
Просмотров: 201 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа