Главная » Книги

Добролюбов Николай Александрович - Рецензии

Добролюбов Николай Александрович - Рецензии


1 2 3 4 5 6 7 8 9


Н. А. Добролюбов

  

Рецензии

  
   Н. А. Добролюбов. Собрание сочинений в трех томах.
   Том второй. Статьи и рецензии 1859
   М., "Художественная литература", 1987
   Составление и примечания В. А. Викторовича и Г. В. Краснова
  

СОДЕРЖАНИЕ

  
  
   Черноморские казаки в их гражданском и военном быту... Уральцы... Сочинение Иоасафа Железнова
   Путешествие по Североамериканским штатам, Канаде и острову Кубе Александра Лакиера
   Очерк истории немецкой литературы... Составлен О. Шталем
   Новый кодекс русской практической мудрости
   Основные законы воспитания... Н. А. Миллер-Красовский
   Постороннее влияние... Сочинение Г. В. Кугушева
   Деревня. Рассказы для юношества
   Народный календарь на 1860 (високосный) год
   О трезвости в России. Сочинение Сергея Шилова
   Журналы, газеты и публика. Сочинение А. Надеждина
   Краткое изложение элементарных наук, в рассказах для простолюдинов, составленное В. Лапиным
   Пермский сборник... Книжка I
   От Москвы до Лейпцига. И. Бабста
   "Очерки Дона" А. Филонова
  

ЧЕРНОМОРСКИЕ КАЗАКИ В ИХ ГРАЖДАНСКОМ И ВОЕННОМ БЫТУ

Очерки края, общества, вооруженной силы и службы.

В семнадцати рассказах, с эпилогом, картою и четырьмя рисунками с натуры. В двух частях. СПб., 1858

УРАЛЬЦЫ

Очерки быта уральских казаков. В двух частях. Сочинение Иоасафа Железнова. Москва, 1859

  
   У нас так мало еще сделано по части статистики и этнографии, что всякая географическая заметка, сделанная мимоходом, есть же приобретение для науки. Тем с большею радостию мы встречаем всякий специальный и сколько-нибудь серьезный труд по этой части.
   Оба поименованные нами сочинения имеют предметом своим казацкий быт, в двух различных местностях России. Автор первого сочинения г. Иван Попка1 занимается тою отраслию казаков, которая, немного спустя по уничтожении знаменитой Запорожской Сечи, перенесена была на берега Кубани и на новой почве получила назначение - служить защитою южных пределов Европейской России от вторжения неприязненных нам обитателей Кавказа. Во втором сочинении в живых и легких рассказах рисуется быт уральских, или яицких, казаков в начале нынешнего столетия. Местами г. Железнов, автор этого сочинения, касается и современного состояния уральского казачьего войска. Таким образом, оба названные сочинения имеют двойной интерес: статистико-этнографический и исторический.
   Черноморские казаки, как мы уже заметили,- потомки запорожцев. Поводом к уничтожению их прежней Сечи был яицкий бунт.2 По требованию правительства, большинство запорожцев в 1775 году сложило оружие и разошлось по ближайшим губерниям, чтобы приписаться к мирным сословиям. Только незначительная их часть отвечала непослушанием и бежала на службу к султану. Но мирная жизнь казаков продолжалась самое короткое время. В 1783 году река Кубань объявлена была нашей границей со стороны турецких владений на Кавказе. Правительство, имея в виду заселение этой границы народом, привыкшим к постоянной войне, обратилось к бывшим запорожцам с призывом их на службу "по старому казацкому уряду", только на новом месте. Казаки, разумеется, с радостью встретили этот призыв и в 1792 году переселились на Кубань, в числе 13 000 человек. Затем вследствие особых мер правительства, к ним подошло еще в виде отсталых до 7000 семейных и бессемейных казаков, находившихся на поселении в разных местах Новороссийского края. Это составило коренное население казацкого Черноморья. К нему с течением времени присоединилось до 500 запорожцев, убежавших к султану, около 52 000 добровольных переселенцев мужеского пола из губернии Полтавской, Черниговской и Харьковской и до 1000 душ мужеского пола добровольно вышедших из-за Кубани черкес и татар. Весь войсковой состав простирался тогда до 73 000 мужеского и 50 000 женского пола душ. Вместе с переселением казаков на Кубань перешло туда и прежнее их сечевое устройство - кош и курени. Это устройство существовало около десяти лет. Но со вступлением на престол императора Александра I курени в черноморском войске заменены были полками, а название куреней осталось за казацкими селениями, которые впрочем, в позднейшее время стали называться станицами, для сходства с другими казачьими войсками. Главное управление над войском предоставлено наказному атаману, который вместе с военною имеет в своих руках и высшую гражданскую власть над всеми войсковыми учреждениями. Вместе с тем учреждены были и другие военные должности и звания, по образцу прочих войск империи. Вся войсковая иерархия стала избираться от правительства, а не свободными голосами куреней, как было на вольном Запорожье и в первые десять лет пребывания казаков в Черноморье, пока у них существовало сечевое устройство. Прежде военные чины избирались из среды всего казачьего круга, и притом только на время, после чего они опять становились в общий ряд с остальными членами своего сословия. "Это,- как говорит автор,- были Цинциннаты, которые вчера ехали на триумфальной колеснице, а сегодня тянули из воды рыболовную сеть". Теперь высшее военное сословие отделилось резко от простых казаков и на языке последних стало известно под именем "панства". Понятно, что при новом устройстве должен был совершенно измениться и дух самого общества. Многое, что при прежнем порядке вещей было хорошо, оказалось теперь несостоятельным и требовало отменения. К сожалению, при введении нового устройства на это не было обращено должного внимания, и реформа внесла в казацкое общество только одно зло и несогласия. Мы говорим о поземельной усобице, вызвавшей войсковое положение 1842 года.
   При переселении казаков на Кубань правительство дало им землю, предоставив каждому члену общества пользоваться ею по мере надобности. Так как земля дана была не отдельным личностям, а целому обществу, то само собою разумеется, что на ней невозможно было никакое частное потомственное владение; на ней могло быть только пожизненное пользование. Пока в Черноморье существовало старинное запорожское устройство, пока все без изъятия казаки были равны по правам состояния, там не могло быть поземельных распрей, и простой закон пользования землею не нуждался ни в каких ограничениях. Но когда между казаками образовалось новое сословие людей заслуженных, облеченных высшею властию, то мера надобности, упоминаемая в первоначальном поземельном законе, более не могла уже быть равною для всех. Теперь выдвинулось на первый план право сильного. Войсковые чины, сколько хотели и могли, расширяли размеры своего земельного пользования и, как выражается автор, "не принимали в руководство другого правила, кроме правил тройного прямого, выражающего известную истину, что по брюху и хлеб, что большому кораблю большое и плавание". Все лучшие земельные участки перешли в руки панов. Мало того, пользуясь отсутствием всякой управы, они обратили было эти участки в вечно-потомственное владение, жалуя их друг другу письменными актами, которых, впрочем, не смели предъявлять правительству. Таким образом, пожизненное пользование мало-помалу превращалось в потомственное, и общинная земля переходила в руки немногих, в ущерб всем. Чтобы придать пользованию характер владения, войсковые чины вздумали отделиться от прочих членов общества и водворились в одиночку хуторами. С течением времени и курени, не желая уступить панам, стали жаловать земли простым казакам. Чтобы казаку получить право "сесть хутором", для этого ему стоило только поставить угощение куренному обществу. Курени не предвидели последствий своих честолюбивых притязаний и в простоте сердца к старому злу прибавляли новое. Казак, севший хутором, дослужившись чинов, делался паном во всем дурном значении этого слова, то есть притеснял своих прежних собратов и раздвигал на счет их свои владения.- В настоящее время различие между хуторами панскими и куренными совершенно исчезло, и они равно стали несносны для куренных обществ. Началась борьба между куренями и хуторами и, может быть, зашла бы очень далеко, если бы правительство не приняло участия в этом деле. В 1842 году издано было войсковое положение, которое взялось определить условия, размеры и порядок пользования землею. Им повелевалось "учинить межевое измерение и распределение войсковой земли и отвести в пожизненное пользование: на каждого казака по 30, обер-офицера по 200, штаб-офицера по 400 и генерала по 1500 десятин". Такова мера надобности, определенная новым войсковым положением для каждого ранга. Приведение этого устава в исполнение составляет одно из текущих распоряжений настоящего времени.
   Мы коснулись только происхождения черноморского войска и его земельного уряда, так как казак столько же воин, сколько и земледелец. Но книга г. Ивана Попки далеко не ограничивается этими двумя статьями. В ней можно найти множество весьма интересных топографических, статистических и этнографических сведений об описываемом им крае и его обитателях.
   Обратимся теперь к уральцам. Книга г. Железнова, исключая двух последних глав, состоит из легких очерков, в которых рисуется быт уральских казаков: их домашняя жизнь и промышленные занятия, их предания, поверья, военное устройство, отношения к соседям и т. п. Чтобы придать более интереса своим очеркам, автор выводит иногда на сцену замечательные в каком-нибудь отношении казацкие личности из времен минувших, рассказывает анекдоты и разные случаи из жизни описываемого им общества, которые имеют, впрочем, более нравоописательный и романический интерес, нежели исторический. Последние две главы имеют заглавия: "Критическая статья на "Историю пугачевского бунта"" и "Мысли казака о казачестве". В первой из них автор старается опровергнуть мысль Пушкина, что причиною пугачевского бунта были яицкие казаки и что Пугачев был только орудием их.3 Теми же самыми документами, которые приведены у Пушкина в приложениях к "Истории пугачевского бунта", г. Железнов доказывает, что яицкие казаки не могли выдумать самозванца, а что сам Пугачев хитростию обольстил простых и невежественных казаков, воспользовавшись волнением, происходившим тогда в яицком войске вследствие притеснений, которые терпели казаки от своих начальников и старшин. Г-н Железнов обличает Пушкина даже в противоречии: он говорит, что Пугачев является в "Истории" Пушкина то хитрецом, то простяком и что тот же самый Пугачев представляется у него совсем в ином свете в "Капитанской дочке", особенно где он рассказывает Гриневу сказку об орле и вороне. В последней главе "Мысли казака о казачестве" автор восстает против тех, которые хлопочут об устройстве новых казацких общин, или, как он называет таких людей, против прожектеров. Он говорит, что казак - лицо типическое, оригинальное, самобытное, созданное природою и временем, а не возникшее вследствие кабинетных проектов, и что общин казачьих нельзя составлять искусственным образом, во всякое время. Подобные проекты о разведении казаков автор сравнивает с проектами об искусственном разведении цыплят, севрюг и форелей. Он говорит, что мужика нельзя переделать в казака, что он способен быть только солдатом; а между солдатом и казаком большая разница. Крестьянин, как скоро сделался солдатом,- уже более не земледелец: он бросает плуг и поступает на полное казенное содержание. Казна кормит и одевает не только его самого, но даже его жену и детей, если ему вздумается жениться. Весь мир заключается для него в роте, где он служит, в казармах и лагерях, где он живет. Дело солдата - знать военные артикулы, и больше ничего. Совсем иное дело - дело казака. Он получает от казны паек только во время похода; во всякое же другое время казне нет <до него> никакого дела, а еще менее до его семейства; казак должен иметь свою собственную одежду, вооружение, лошадь и пр. Неурожай, засуха, скотский падеж озабочивают его столько же, как и всякого земледельца. От крестьянина, перебивающегося с куска на кусок, нельзя требовать, чтобы он имел свой собственный гвардейский мундир и чтобы он, состоя на службе, пропитывал свою семью; а еще труднее, говорит автор, "вдохнуть в него тот благотворный дух общины, дух братства и товарищества, дух, который присущ каждому природному казаку, дух, без которого нет и не может быть общества".
   Мы вполне согласны с автором, что из крестьянина трудно сделать отъявленного храбреца, каков настоящий казак, который с молоком матери всасывает в себя воинскую кровь и чуть-чуть не от самой колыбели готовится к боевой жизни: разведение таких храбрецов искусственным способом действительно походило бы на искусственное разведение цыплят и форелей, пожалуй даже хуже. Казака в этом смысле действительно могло создать только время и обстоятельства, подобно тому как на Западе время и обстоятельства создали рыцарей. Но рыцарство, порождение обстоятельств, должно было исчезнуть вместе с обстоятельствами, вызвавшими его, и мы видим, что рыцарь действительно сделался теперь анахронизмом в Западной Европе. Этот же удел ожидает и нашего казака. Уже и теперь заметно ослабевает у нас дух казачества; но он все еще находит для себя некоторое подкрепление, своего рода пищу, в стычках с пограничными народами. Но ведь не вечно люди будут враждовать между собою: когда-нибудь поймут же они, что мир лучше брани и что война - признак еще не совсем исчезнувшей первобытной грубости общественных нравов, неразвитости понятий об общежитии, атрибут того времени, когда право сильного играет главную роль в судьбе народов. Будет время, когда казачество сделается тоже анахронизмом на Руси. И теперь уже мы представляем первоначального казака не иначе как олицетворением необузданного удальства, свойственного только временам варварским и являющегося вследствие избытка юных, еще нетронутых сил, которые не знают для себя иного исхода, кроме войны и неудержимого разгула. Это удальство, в свое время считавшееся доблестью, теперь кажется нам смешным и с нравственной, и с юридической, и даже с экономической точки зрения. Если оно занимает нас, то разве только как любопытный факт из времен давно минувших. Теперь, благодаря успехам человеческого просвещения и цивилизации, мы живем покойнее в своей среде и не имеем уже такой нужды в бессменных ратоборцах, какую имели во времена былые. Зачем же воскрешать тех, чья пора миновала, и вызывать их на постепенно зарастающую и пустеющую арену?..
   Но нам кажется напрасным опасение автора, что в нашего крестьянина невозможно даже вдохнуть дух общины, дух братства и товарищества. Что такое казацкая община? Если смотреть на нее с гражданской точки зрения,- это союз членов, которые равны по правам состояния и которые свободно управляются сами собою. Такой характер имели все первоначальные казацкие общества. Но неужели наш мужичок так привык гнуть спину, неужели ему так приятно проливать <пот> за чужой работой, отказывая самому себе в куске насущного хлеба,- неужели все это сделалось для него такою насущною потребностью, что в него даже нельзя вдохнуть желания лучшей участи? К счастию, факты показывают противное... Равным образом нашему крестьянину нельзя отказать и в духе братства и товарищества. Заединщина, любовь к землякам и однокашникам, складчина на какое-нибудь полезное учреждение или приобретение, если только это не выходит из круга их средств,- явления довольно обыкновенные между крестьянами. Все это показывает, что нашему крестьянину вовсе не противен дух общины и что его нельзя представлять каким-то особняком, который не видит ничего дальше своего двора и который до того груб и неразвит, что его не занимают никакие интересы!..
  
  

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО СЕВЕРОАМЕРИКАНСКИМ ШТАТАМ, КАНАДЕ И ОСТРОВУ КУБЕ

Александра Лакиера. СПб., 1859. Два тома.

  
   "Американцы - народ очень практический; деньги для них - все".
   "Америка - страна купцов, страна материальных удобств жизни".
   "Америка имеет демократические учреждения и предоставляет в жизни полную свободу каждой личности, не исключая женщин".
   "В Америке есть важный жизненный вопрос - о невольничестве".
   Вот, кажется, весь обиход стереотипных фраз об Америке, обращающихся в большинстве нашей публики. Некоторые знают побольше, некоторые поменьше; но редко кто имеет основательные и подробные познания относительно американских нравов и учреждений. Большего частию полагают, что это та же Англия, только уже до крайности практическая и материальная. Вот и все. А между тем мы и Англию-то знаем далеко не вполне; и об Англии часто слышатся у нас толки вкривь и вкось. Но английские учреждения все-таки в значительной степени разъяснены для нашей публики благодаря "Русскому вестнику";1 нравы англичан также довольно известны нам - по множеству переведенных у нас нравоописательных очерков и романов лучших английских писателей. Относительно же Америки и этого нет. Были когда-то у нас в славе романы Купера, потом рассказы Герштеккера;2 но и те и другие знакомили более с природою страны, нежели в гражданскою жизнью ее обитателей. В недавнее время произведения г-жи Бичер-Стоу раскрыли нам одну из сторон быта Северной Америки.3 А затем остается лишь несколько коротких, отрывочных заметок, время от времени помещавшихся в наших журналах. Вследствие такой бедности знаний в нашей литературе постоянно раздавались самые разноречивые и часто очень забавные суждения об Америке. Одни, например, уподобляли Североамериканские Штаты России;4 другие, напротив, утверждали, что в них господствует гнусная анархия.5 Одни восхищались их образованностью; другие бранили их за постыдное невежество во всех вопросах искусства, поэзии и высшей философии.6 Одни уверяли, что женщины там поставлены очень хорошо, веселятся и вполне пользуются своими человеческими правами;7 другие изображали американок несчастными, сухими и безжизненными существами, подобными счетной машине.8 Относительно частных вопросов разногласие было бы, конечно, еще резче; но их, к сожалению, почти никто и не касался.
   При таком положении наших знаний о Северной Америке книга г. Лакиера составляет приятное явление в нашей литературе. Наши читатели, вероятно, знакомы уже с характером этой книги по двум большим отрывкам из нее, помещенным в "Современнике" прошлого года.9 На этом основании мы не считаем нужным слишком распространяться о достоинствах и недостатках "Путешествия" г. Лакиера и ограничимся лишь несколькими краткими заметками о его содержании. В коротеньком предисловии г. Лакиер говорит, что "главною его заботою было изучить учреждения и познакомиться с внутренним бытом страны и общества". Сообщая плоды своего изучения читателям, г. Лакиер идет путем систематических, деловых обозрений. Прежде всего он дает "Очерк истории колоний в Новом Свете", потом излагает конституцию Соединенных Штатов, затем уже изображает Бостон, Нью-Йорк, Филадельфию, Балтимору и пр. Но и в этих частных описаниях г. Лакиер не вдается в беглые путевые заметки, а наполняет большую часть страниц подробностями, заимствованными из официальных источников. В Бостоне, например, его заняли школы, и он подробно передает сведения о том, на какие доходы содержатся школы, какие разряды их существуют, как они управляются, сколько в них детей, какие часы назначены для ученья, какие именно предметы и в каком размере преподаются, какое жалованье получают учителя и т. д. Точно так же подробно, систематически рассматривает г. Лакиер вопросы о судопроизводстве, о тюрьмах, о торговле и пр. Этого, разумеется, нельзя вменить в вину автору: способ изложения зависит от взгляда автора на задачу своего труда. Но можно опасаться, что форма заметок г. Лакиера покажется несколько утомительною многим из его читателей, которым нужны еще не подробности частных фактов, а общий очерк учреждений и быта страны. В предисловии смоем г. Лакиер признается, что придает значение своему "Путешествию" только как "первому у нас описанию Америки". В этом смысле его сочинение действительно заслуживает внимания, и его можно рекомендовать всякому русскому читателю, не имеющему возможности познакомиться с Америкой из иностранных источников. Но справедливость требует сказать, что в книге г. Лакиера постоянно замечается весьма важный недостаток - отсутствие личной наблюдательности автора. Все, что он говорит от себя, ограничивается тем, что он ехал оттуда, туда, по такому пути, останавливался там-то. К этому нередко прибавляются описания пароходов, вагонов, улиц, гостиниц, замечательных зданий или памятников и т. д. А чуть дело коснется жизни, быта,- автор немедленно сообщает вам положительные, официальные данные. Вы хотите знать, как в Америке люди живут, торгуют, судятся, учатся,- г. Лакиер удовлетворяет ваше желание, сообщая вам перечень судебных должностей, разных школ, цифры привоза и вывоза товаров, число решенных дел и т. п. Таким образом, живая сторона быта скрывается за формальными ее проявлениями, занесенными в книжки, газеты, отчеты и пр. Именно вследствие этого качества книги мы полагаем, что кто читал хоть только два сочинения об Америке - Токвиля и Фребеля,10 - тот не много потеряет, если не станет читать "Путешествия" г. Лакиера. Скажем больше: из читающих по-французски даже кто не захочет сидеть над серьезными и дельными произведениями, вроде названных нами книг, и тот может обойтись без книги г. Лакиера, взявши для общего знакомства с Америкой какие-нибудь первые попавшиеся французские книжки, вроде, например, хоть Ксавье Эйма, Оскара Кометтана и т. п.11 В них, разумеется, более общих фраз и игривых анекдотов, ничего не доказывающих, нежели деловых и официальных замечаний. Но зато у них более легкости и живости, более сноровки в общих очерках, более уменья группировать свои заметки так, чтобы они оставляли то общее впечатление, какое автору хотелось произвести, и в то же время не были обременительны для читателя. Очевидно, что наша публика, читающая по-французски, обратится скорее к этим легким заметкам, нежели к дельной книге г. Лакиера. Читая его "Путешествия", надобно вникать в цифры, соображать частные факты, самому нужно выводить общие результаты и составлять цельный очерк из материалов, излагаемых в его книге. Не гораздо ли удобнее иметь дело с автором, который, как говорится, все в рот кладет своим читателям? Не легче ли пробежать французский очерк Североамериканских Штатов, набросанный, например, в таком роде:
  
   С одного конца до другого Соединенные Штаты прорезаны железными дорогами; одно уже это не внушает ли вам мысли о процветании промышленности в этой стране?
   Реки и озера Америки покрыты бесчисленным множеством пароходов, американские корабли в огромном числе разгуливают по всем морям земного шара; не показывает ли это, как значительна их торговля?
   Дома американцев отлично устроены и убраны; не наводит ли это вас на мысль о богатстве обитателей страны?
   Великолепие общественных учреждений, составляющих гордость Союза и предмет удивления для иностранцев, - не доказывает ли общего доверия к прочности государственного устройства?
   Множество театров, бездна удовольствий всякого рода, в которых кружится этот народ, по наружности столь степенный, беспрерывно возрастающее количество журналов, охота (если не разумная любовь) к искусствам, обнаруживаемая в этой стране, процветание литературных обществ, серьезное развитие наук - не свидетельствуют ли в пользу американских учреждений, не доказывают ли, что под их покровом все может успевать, расти, процветать, - пока и в правительстве и в народе сохраняется ясное сознание своих прав и обязанностей в отношении друг к другу?
   Да, в этом не может быть сомнения; только нужно, чтобы в обществе заключались те основные начала, которые одни служат залогом жизненности учреждений, подобных тем, при каких процветает Американский Союз.
   Первые колонисты, образовавшие в Америке общество, принесли с собою начала нравственности, религии, разумности и упорной энергии в стремлении к достижению своих целей. Они проникнуты были презрением к заблуждениям старого мира, который оставили, и мыслью о великой будущности, какую они должны были приготовить себе в Новом Свете. С такими идеями и средствами приступили они к делу своего общественного устройства и составили учреждения, которые, в свою очередь, помогли дальнейшим успехам их развития.
   В настоящее время - образование развито повсюду в Соединенных Штатах, и его первое благодеяние состоит в том, что оно предохраняет от тех заблуждений, которые так часты и легки при демократическом устройстве государства. В Северной Америке мудрено обольстить целую массу народа какими-нибудь вздорными обещаниями и теориями; мудрено обмануть общественное мнение насчет государственной деятельности частных лиц. Каждый гражданин понимает там свои обязанности и свои права, каждый знает свое значение в общей массе народных сил. В то же время каждый очень хорошо понимает, как вредят благоденствию общества всякие беспорядки и волнения, и потому всеми силами старается устранять и предупреждать всякий повод к ним.
   В Соединенных Штатах дела не терпят медленности, редко что-нибудь делается там вполовину, никакое предприятие не бросается неоконченным. Делая первый шаг, американец знает, к какой именно цели приведет этот шаг, и он не остановится на пути, пока не достигнет цели. И никто не захочет там останавливать этого шествия; всякий сам занят, и притом всякий сознает, что каждый шаг вперед каждого члена общества приносит общую пользу, а всякая частная остановка действует невыгодно и на общее благосостояние.
   Если же в этой стране является какая-нибудь великая, благотворная для общества мысль, - она мгновенно овладевает всеми умами, с необыкновенной быстротой приобретает всеобщую симпатию; тысячи рук тотчас являются для ее осуществления, но ни одна не подымется для того, чтобы помешать ее развитию. Явится ли она в союзном конгрессе или зародится в голове самого темного гражданина - все равно: она повсюду найдет себе равную поддержку, без различия лиц и партий.
   При таком течении общественных и частных дел участь людей, даже поставленных в самые неблагоприятные обстоятельства, постоянно улучшается совершенно естественно и без всяких потрясений. Здесь бедным не нужно стараться погубить богатых для того, чтобы самим обогатиться. Насильственные меры здесь не нужны, потому что люди, более имеющие средств и выше поставленные, считают своею обязанностию - не противодействовать общему движению, а, напротив, сколько можно ему способствовать. Поэтому на всем пространстве Соединенных Штатов вы никогда не встретите тайных заговоров, имеющих в виду ниспровержение общественного порядка и безопасности частных лиц; напротив, во всех концах этой огромной страны вы находите могущественные ассоциации, имеющие целию возвышение частной производительности и распространение начал нравственности, порядка и любви к труду. Всякий гражданин принимает там общее благо столько же близко к своему сердцу, как и свое собственное. Отсюда происходит в Соединенных Штатах совершенная ненужность многих чиновничьих и полицейских должностей, которые кажутся необходимыми в Европе. Такому ходу дел благоприятствуют многие условия, свойственные исключительно Северной Америке.
   Начнем с того, что здесь всякий здоровый, неглупый и неленивый человек всегда находит себе множество средств и материалов, если только хочет приняться за работу. Притом же труд, каков бы он ни был, пользуется здесь общим уважением, и уже это одно предохраняет работника от увлечения какой-нибудь другой карьерою. Смело, прямо и твердо может он идти по дороге труда, в уверенности, что она приведет его к достатку, а может быть, и к богатству. Кроме того, при общественном устройстве Соединенных Штатов самый простой расчет заставляет людей быть честными и не посягать на нарушение общественного и частного спокойствия. Здесь общество настолько образованно, что умеет ценить людей по их настоящему достоинству и вместе с тем умеет правильно понимать свое собственное благо. Поэтому популярность и авторитет в американском обществе могут доставаться только на долю тех, кто действительно желает общего блага и умеет доказать благодетельность своих стремлений и действий.
   Уважая труд, ставя его выше всего, преклоняясь только пред ним, американец презирает все другие привилегии, которыми так дорожат в Европе. Громкие имена, почетные титла, общественное положение не дают человеку в Америке никаких личных преимуществ. Там ценят человека только по тому, как он работает и что умеет приобрести своим трудом. Ясно, что при таких понятиях общества деятельность частных лиц должна быть направляема совершенно иначе и давать другие результаты, нежели у нас в Европе.
   Нельзя, конечно, безусловно превозносить Америку, нельзя видеть в ней одни только совершенства. Напротив, в ее устройстве и быте можно находить свои недостатки, и даже весьма важные; но недостатки эти не могут помрачить тех прекрасных качеств, которые составляют неотъемлемые черты Североамериканского Союза и в которых заключается тайна его величия. Эти качества: разумное спокойствие в строгом соблюдении прав и обязанностей каждого, практичность в применении общих идей, стремление к развитию материального благосостояния народа и благородный патриотизм, заставляющий каждого гражданина забывать свой собственный интерес в виду интересов общественных.
  
   Мы не ставим высоко этого очерка, заимствованного нами из книги г. Эйма. Мы готовы признаться, что он весь состоит из общих мест, и, кроме того,- он довольно односторонен... Но нельзя не согласиться в одном, что его можно прочитать без утомления. А между тем он все таки вводит вас в Америку и дает некоторое, хотя поверхностное, понятие об ее общественном устройстве даже такому читателю, который знает об Америке только то, что написано в географии Ободовского.12 Книга г. Лакиера, без всякого сомнения, будет полезнее таких легких и поверхностных заметок для тех читателей, которые захотят вникнуть в цифры и факты, в ней излагаемые. Но, как мы уже сказали, мы именно того и боимся, что в русской публике не много найдется читателей столь трудолюбивых. Мы думаем, что "Путешествие" г. Лакиера имело бы более успеха, если бы он менее увлекался систематичностию изложения, более давал простора своим личным впечатлениям и более обращал внимания на живые и современные вопросы. Так, например, из "Путешествия" г. Лакиера видно, что он был в Нью-Йорке около осени 1857 года, в самый разгар промышленного кризиса.13 Ход торговых операций неизбежно должен был отразиться на всей физиономии общества в этом городе, одном из главных центров промышленного движения в Америке. Наблюдение над нравами жителей в это время, изложение их взгляда на дело - могли бы дать много интереснейших страниц для книги г. Лакиера; между тем у него о кризисе находим всего две страницы, да и в них о самом кризисе говорится только мимоходом, по поводу устройства банков в Нью-Йоркском штате. Точно так, говоря о кораблестроении в Соединенных Штатах, г. Лакиер перечисляет количество судов, построенных в Нью-Йорке, вкратце излагает ход работ при постройке судов, но ни слова не говорит о той, полной драматизма, борьбе, какую в кораблестроительной деятельности североамериканцы выдерживали, и еще доселе выдерживают, с англичанами. Даже вопрос о невольничестве, самый важный и живой из всех вопросов не только Северной Америки, но, может быть, и всего образованного мира, изложен у г. Лакиера далеко не так полно и обстоятельно, как это было бы нужно для русских читателей. Недостаток внимания к этому предмету тем менее извинителен нашему путешественнику, что в самое время его пребывания в Америке происходили там горячие прения о невольничестве по поводу Канзаса...14
   Указывая на эти примеры, мы вовсе не хотим сказать, чтобы книга г. Лакиера лишена была интереса для русской публики. Напротив, мы убеждены, что читатели найдут в ней очень много нового и любопытного. Мы хотели только заметить, что напрасно г. Лакиер, желая познакомить русскую публику с Америкою, мало позаботился о внешней занимательности своего "Путешествия". Для людей серьезных, следящих за политической литературой, подробности, приводимые нашим путешественником, давно знакомы и не нужны. Без всякого сомнения, таких людей и не имел в виду г. Лакиер, описывая свое путешествие. Для обыкновенных же читателей, ничего не знающих об Америке, все эти частности фактов, цифры и извлечения из отчетов - во-первых, скучны, а во-вторых, ни к чему не поведут, потому что они все-таки неполны и отрывочны. Впрочем, может быть, новость предмета и дельность книги г. Лакиера придадут ей в глазах читателей занимательность, которую не вполне дает ей авторское изложение. Мы, с своей стороны, будем очень рады, если "Путешествие по Америке" встретит сочувствие публики.
   Но пока еще сочинение г. Лакиера не разошлось в публике и не распространило в большинстве читателей ясных и здравых понятий об Америке, мы считаем нелишним представить здесь кстати небольшой очерк учреждений и быта Северной Америки. Мы оставим в стороне Кубу и Канаду, тем более что о них не много говорится и в "Путешествии" г. Лакиера, и обратим исключительное внимание на Североамериканские Штаты. Мы не будем подробно излагать их историю, не будем входить в мелкие частности их учреждений, разбирать оттенки их политических партий, не будем прибегать к цифрам и выкладкам: все это может войти в особенные статьи, специально посвященные рассмотрению того или другого вопроса из истории и быта Северной Америки. Мы ограничимся только самым общим и самым легким очерком внутреннего устройства Североамериканских Штатов, с целию показать влияние их учреждений на быт народа. В этом очерке мы будем отчасти пользоваться книгою г. Лакиера, иногда же будем дополнять его сведениями из других иностранных источников.
  

---

  
   Демократический характер учреждений Северной Америки не раз был предметом жарких прений в Западной Европе. Еще недавно спорили об этом в самой Англии; одни приписывали демократическому образу правления в Америке небывалые выгоды, другие старались представить его гибельным для страны и изображали его такими мрачными красками, что становилось страшно.15 Конечно, в Англии подобные споры об Америке могут иметь свою практически-полезную сторону: несмотря на свое соперничество и видимую неприязнь, обе страны имеют между собою много общего, и для обеих очень возможны полезные заимствования друг от друга. Но для нас эти споры совершенно чужды. И от Соединенных Штатов и от Англии нас отделяют обширные пространства морей; наши нравы и обычаи, весь наш общественный быт сложились совсем под другими условиями, наши интересы направлены совершенно иным образом, и, конечно, для нашего общества даже вовсе не любопытно то, что составляет жизненный вопрос по ту сторону океана. Поэтому мы не станем попусту тратить время на бесплодные и напрасные рассуждения о выгодах и невыгодах демократии и ограничимся спокойным и беспристрастным изложением того, как она выразилась в учреждениях Соединенных Штатов и что успела произвести в этой стране.
   Начала американской демократии нужно искать в исторических обстоятельствах, под влиянием которых сложились политические убеждения первых ее поселенцев; для этого нужпо обратиться на минуту к истории Старого Света.
   Много раз уже высказано было замечание, что весь ход истории представляет постепенное уяснение прав личности и освобождение людей от ложных авторитетов, создаваемых суеверием и невежеством. История Европы в средние века служит одним из самых ясных подтверждений этой мысли. Постепенное уничтожение авторитета пап, падение феодальной системы, усиление городских общин, возникновение парламентов - все эти явления средневековой истории прямо вели к ослаблению аристократических принципов и расширению человеческих прав личности. В эпоху Реформации личность уже ясно заявила свои права: в деле религии разум потребовал свободы в объяснении священного писания, во взаимных отношениях захотели более прочных гарантий, перестали доверяться произволу отдельных лиц и требовали определенных законов для общественной и частной деятельности. Эти явления, общие всей Европе XV и XVI века, с особенною силою развились в Англии, из которой и вышли первые поселенцы Северной Америки. Политическое образование народа в Англии было уже и в это время гораздо выше, чем в других странах Европы. Вековая борьба партий беспрерывно привлекала участие значительного числа граждан в политических событиях их отечества, и при этом естественно уяснялись у них понятия о праве и законности и развивалась потребность истинной свободы. Коммунальное устройство, глубоко уже проникшее в нравы англичан, поддерживало в народе сознание его силы; а религиозные секты, вызывая общество на серьезное обсуждение высших духовных вопросов, довершали его нравственное образование. Последователи одной из самых строгих и чистых по нравственности сект в начале XVII века положили основание колониям Новой Англии. [Под именем Повой Англии разумеются штаты Коннектикут, Род-Эйлэнд, Массачусетс, Нью-Гэмпшир, Вермонт и Мэн. Здесь первоначально определились главнейшие идеи, послужившие основанием последующих учреждений Соединенных Штатов.] Это были пуритане16, удалившиеся из отечества вследствие религиозных стеснений, которым они подвергались там при Стюартах. При самом переселении они сознательно определили свою цель и образ действий, которым намерены были следовать. Памятником их решения остался акт, составленный ими немедленно по прибытии на берега Америки и приводимый, между прочим, у г. Лакиера. Вот этот акт:17
  
   Мы, нижеподписавшиеся, предприняв для славы божией, распространения христианства, чести нашего короля и отечества путешествие, для того чтобы основать первое поселение в северной части Виргинии, торжественно, в присутствии бога и друг пред другом, объявляем, что мы соединяемся в политическое и гражданское тело для сохранения между собою доброго порядка и достижения предположенной цели. Вследствие настоящего договора мы вводим у себя такие законы, такие установления и учреждения, такие должностные лица, какие будут для нас необходимы и полезны для блага целой колонии. Им мы обещаем полную покорность и совершенное повиновение. От р. Хр. 1620 года, 11 ноября.
  
   В дополнение к этому акту можно представить несколько строк из книги Метера,18 излагающих причины переселения пуритан из Англии:
  
   Страна, где мы живем (говорят переселенцы), кажется, тяготится своими обитателями; человек, благороднейшее из творений, ценится здесь меньше, чем земля, которую он попирает ногами. На детей, на соседей, на друзей смотрят как на тяжкое бремя; от бедняка бегут; все отвергают то, что должно было бы приносить величайшее в мире наслаждение, если бы естественный порядок вещей не был нарушен. Страсти наши дошли до того, что уже нет такого достатка, при котором бы, человек в состоянии был поддерживать свое достоинство в кругу свое равных; а между тем кто не может успеть в этом, тот подвергается презрению, а отсюда происходит то, что во всех отраслях деятельности люди стараются обогатиться непозволительными средствами, и честным людям стало очень трудно жить в довольстве и без позора. Школы, в которых обучают наукам и религии, так развращены, что большая часть детей и нередко самые отличные из них, подававшие самые лучшие надежды, оказываются совершенно испорченными от множества худых примеров и от распущенности нравов, среди которых они живут. Между тем вся земля не есть ли достояние господне? Не отдал ли ее бог потомкам Адама для возделывания? Зачем же нам умирать с голоду за недостатком места, между тем как обширные страны, равно принадлежащие всякому человеку, остаются необитаемыми и невозделанными?
  
   Таким образом, мысль о переселении прямо вытекала у пуритан из их религиозного чувства. Но, по самой сущности пуританства, религия не могла привести их к тому, к чему приводил своих последователей католицизм. Не преклонение пред личным авторитетом и не унижение прав разума, а свободное братство всех членов общества и широкий простор для развития знапий были провозглашены первыми поселенцами Новой Англии. В американском кодексе 1650 года19 находится, между прочим, такой закон: "Так как сатана, враг человеческого рода, находит для себя самое могущественное оружие в людском невежестве; так как нужно, чтобы свет знаний, принесенный сюда нашими отцами, не исчез с ними в гробах их; так как воспитание детей составляет один из первых интересов государства,- то жителям каждой общины предписывается заводить и содержать у себя школы, под опасением большого штрафа". Таким образом, из правильно развитого религиозного чувства возникло требование всеобщего народного образования; из того же чувства у пуритан произошло стремление к гражданской свободе. Вот как объясняли они свои понятия об этом предмете:20
  
   Не станем обманывать себя насчет того, что мы должны разуметь под нашей независимостью. Есть один род свободы неразумной, общей человеку с животными и состоящей в том, чтобы делать все что вздумается; такая свобода - враг всякой власти; она не терпит никаких правил, никаких законов; ею мы унижаем себя; она - враг истины и мира, сам бог противится ей. Но есть другая свобода, гражданская и нравственная, которая находит свою силу в единении и которую всякая власть должна поддерживать. Это - свобода безбоязненно делать все, что хорошо и справедливо. Эту святую свободу мы должны защищать при всяком случае и, если нужно, жертвовать для нее своею жизнию.
  
   Ясно, что в этом определении свободы уничтожается слепой, неразумный произвол и признаются права разумного убеждения. Человек должен делать не все, что вздумается, а только то, что хорошо и справедливо. Этим требованием предоставляется человеку широкая свобода в рассуждениях о том, чтб справедливо и что ложно, что хорошо и что дурио; а через это прямо уже уничтожается слепое подчинение чужому авторитету и узаконяется самостоятельность личности. При соединении отдельных личностей в общество из этого же начала должны возникнуть - понятие о братстве и о равных правах всех его членов. Так именно и случилось с обществами, образовавшимися в Северной Америке: полная демократическая свобода составляет основание всех их учреждений.
   Впрочем, развитию демократии в Новой Англии способствовал не один пуританский образ воззрения первых поселенцев. Внешние обстоятельства немало помогли этому. Во-первых, между людьми, прибывшими на берега Северной Америки, не было никаких притязаний на превосходство одних перед другими. Если в своем отечестве они и принадлежали к различным состояниям общества, то общие несчастия давно уже сравняли их. Ступивши на новую почву, они все очень хорошо сознавали, что здесь права всех совершенно одинаковы и что все родовые привилегии, все различия общественной иерархии, оставшиеся по ту сторону океана, не могут иметь здесь ни малейшего смысла. Кроме того - в Америке нечем было питаться и поддерживаться аристократическим тенденциям. Известно, что основанием аристократии всегда была поземельная собственность, наследственно переходящая из рода в род. На ней всегда покоилось высокое значение аристократов, на ней опирались их права, без нее ничего не могли значить их громкие титла и почетные звания. В Америке земля не была ни в чьем исключительном владении. По понятиям пуританских поселенцев, это было достояние божие, которым равно может пользоваться всякий человек. И действительно - всякий поселенец брал себе из огромных пространств девственной земли, расстилавшихся перед ним,- столько, сколько мог обработать. Сначала даже обработка земель, как в Новой Англии, так и в Виргинии, производилась поселенцами сообща. Откуда же тут было взяться поземельной аристократии? Правда, являлись и в Америку люди, гордые своим феодальным значением, захватывали на свою долю большие участки земли, в этом никто им не препятствовал. Но здесь они не могли дождаться, чтобы кто-нибудь явился к ним - поселиться на их земле, с вассальными обязательствами. Большие участки не имели никакого значения ввиду безграничных пространств, которые были открыты для всякого нового поселенца. Таким образом, поземельная аристократия с первого раза не удалась в Северной Америке: она не пришлась ни к почве страны, ни к нравам и убеждениям первых ее поселенцев.
   В Виргинии очень скоро введено было невольничество, которое потом проникло и в другие штаты. Но и это учреждение не дало достаточной опоры для образования аристократии. С одной стороны, право владеть невольниками не было ограничено только известными лицами, а принадлежало одинаково всем гражданам; с другой - невольники не признавались членами общества, а считались чем-то совершенно особенным, существами низшей породы. Таким образом, владение рабами не придавало никакого значения человеку в кругу его сограждан, и введение рабства нисколько не мешало демократическому развитию страны. Американцы очень хорошо понимали, что быть рабовладельцем не значит еще быть аристократом.
   Может быть, демократические стремления первых поселенцев Новой Англии и уступили бы наплыву новых эмигрантов, между которыми стали появляться и люди с аристократическими замашками, с значением и богатством. Но в первое время таких людей было немного; большею частию убегали сюда те, которые не хотели выносить в Европе политических и религиозных преследований. А между тем поселенцы успели уже составить гражданские общества и начать самобытную политическую жизнь. Тогда уже поздно было старым европейски

Другие авторы
  • Бернс Роберт
  • Аксаков Константин Сергеевич
  • Апулей
  • Кокорин Павел Михайлович
  • Новицкая Вера Сергеевна
  • Катенин Павел Александрович
  • Козловский Лев Станиславович
  • Забелин Иван Егорович
  • Ровинский Павел Аполлонович
  • Гашек Ярослав
  • Другие произведения
  • Соллогуб Владимир Александрович - В. А. Соллогуб: об авторе
  • Андерсен Ганс Христиан - Пятеро из одного стручка
  • Коста-Де-Борегар Шарль-Альбер - Роман роялиста времен революции
  • Аксаков Константин Сергеевич - Стихотворения
  • Слезкин Юрий Львович - Гран бардак женераль
  • Тургенев Александр Иванович - Письмо к Н. И. Тургеневу в Геттинген
  • Жданов Лев Григорьевич - Осажденная Варшава
  • Якобовский Людвиг - Людвиг Якобовский: краткая справка
  • Зозуля Ефим Давидович - Зозуля И. Д.: биографическая справка
  • Андреев Леонид Николаевич - Из рассказа, который никогда не будет окончен
  • Категория: Книги | Добавил: Ash (10.11.2012)
    Просмотров: 247 | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Имя *:
    Email *:
    Код *:
    Форма входа