Главная » Книги

Станиславский Константин Сергеевич - Статьи. Речи. Отклики. Заметки. Воспоминания (1917-1938), Страница 6

Станиславский Константин Сергеевич - Статьи. Речи. Отклики. Заметки. Воспоминания (1917-1938)


1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 20 21 22 23 24 25 26

мо подлинное переживание самого артиста, необходимо найти в себе самом живые чувства человека, аналогичные, родственные с теми же чувствами поэта или режиссера.
   В этой области сверхсознательного чувства нельзя быть деспотом и залезать в чужую душу со своими личными требованиями, причудами и выдумками. Каждый артист, как бы он ни был талантлив, не может почувствовать, пережить и оживить все, что придет в голову и в ум литератору, режиссеру или художнику. Необходимо, чтоб они, предъявляя свои требования к артистам, считались с данными, духовными и физическими возможностями каждого из них и заботились о том, чтоб требования не превышали возможности.
   В подавляющем большинстве случаев ставящие спектакль заботятся лишь о себе самих, о том, чтоб показать себя, не считаясь ни с запасом живых аффективных воспоминаний артистов, ни с объемом их воображения, творческих сил и возможностей. Далекие от творческой психологии артистов, режиссеры и художники руководствуются лишь своими планами, идеями и замыслами постановки. Мудрено ли, что большая часть их заданий постигается лишь умом, а не творческим чувством артиста и передается им сухо, не пережито, технически, по-актерски ремесленно. Артист невольно урезывает план режиссера и часто ограничивается красивым, холодным докладом или внешней копией чужих замыслов. При этом на пустые, не пережитые места роли садятся штампы, которые создают ремесло.
   Талантливый артист не мирится с ролью простого докладчика или пешки в руках режиссера, поэтому театры, основанные на деспотизме одного из коллективных творцов спектакля, обречены на то, чтоб обходиться средними дарованиями артистов-полуремесленников.
   Лишь случайно, при совпадении замыслов режиссера с таковыми же данными артистов, создается слияние режиссера-деспота с порабощенным им артистом.
   Нельзя не признать за такими театрами литератора, режиссера или художника многих их достоинств: интеллигентность, культурность, хороший художественный или литературный вкус, знания, большую изобретательность и проч.
   Но в смысле чисто актерского искусства они не идут дальше полуремесла, полупереживания, представления штампов или штампованного представления. Каждое из таких определений найдет себе место в таких театрах, насилующих чувство, тело и творческую душу артиста. И лишь отдельные случайные вспышки истинного вдохновения артистов создают минуты истинного творчества и подлинного искусства.
   Несмотря на все минусы таких театров, задавленных деспотизмом режиссера, литератора или художника, их следует признать культурными, полезными учреждениями. Они несут знание, развивают литературный вкус, заставляют мысленно говорить о возвышенном, но они бессильны передать то самое важное, сверхсознательное, что больше всего ценится в нашем искусстве, что составляет девять десятых жизни человеческого духа, что передается на сцене исключительно через излучения творческого чувства самого артиста, через его личный успех у толпы зрителей.
   Когда в театре силен один из главных актеров - он давит все остальное, и создается _т_е_а_т_р_ _г_а_с_т_р_о_л_е_р_а, _т_е_а_т_р_ _о_д_н_о_й_ _а_к_т_е_р_с_к_о_й_ _и_н_д_и_в_и_д_у_а_л_ь_н_о_с_т_и8.
   Если в театре сильна вся труппа - центр тяжести переходит к ней, и создается _т_е_а_т_р_ _а_н_с_а_м_б_л_я9.
  

ВОСПОМИНАНИЯ О С. И. МАМОНТОВЕ

  
   Я душевно грущу о том, что болезнь лишила меня возможности поклониться праху дорогого и незабвенного Саввы Ивановича и присутствовать при последнем земном обряде прощания с ним. Еще больше я сожалею о том, что узнал грустную весть о его кончине тогда, когда его прах был уже предан земле. Сегодня снова болезнь лишает меня возможности присутствовать при гражданских поминках покойного. Чтоб хоть издали принять участие в печальном торжестве, шлю несколько листков, которые прошу прочесть 1. Ни болезнь, ни умение не дают возможности написать воспоминания, достойные памяти покойного. Трудно охватить и оценить его многогранный талант, сложную природу, красивую жизнь, многостороннюю деятельность. Расскажу "не мудрствуя", чему я был свидетель, и если воспоминания не будут соответствовать сегодняшнему грустному настроению, вина в том самого жизнерадостного Саввы Ивановича.
   Я помню его почти с тех пор, как сам себя помню. Первое знакомство с ним особенно памятно мне. Впервые я увидал его на сцене любительского спектакля в нашем доме. Увидал - и бежал в детскую, так сильно Савва Иванович напугал меня тогда своим громким басом и энергичным размахиванием большим хлыстом. Потом я помню его в подмосковной деревне отца 2. Он носил тогда длинный плащ с серебряными аграфами, вывезенный из Италии. Большая широкополая шляпа и довольно длинные волосы придавали ему артистический вид, и тогда, еще под впечатлением первого знакомства, я следил за ним лишь издали, на почтительном расстоянии.
   Савва Иванович был в нашей семье общепризнанным авторитетом в вопросах искусства. Принесут ли картину, появится ли доморощенный художник, музыкант, певец, актер или просто красивый человек, достойный кисти живописца или резца скульптора,- и каждый скажет: "Надо непременно показать его Савве Ивановичу!" Помню, принесли вновь покрашенный шкаф с моими игрушками; небесный колер и искусство маляра так восхитили меня, что я с гордостью воскликнул: "Нет, это, это непременно, непременно надо показать Савве Ивановичу!" Еще пример: к нам приехали гостить две воспитанницы отца - очень красивые девушки; одна брюнетка, другая блондинка. Как же не показать их Савве Ивановичу. И вот, скрывая от красавиц истинный смысл затеи, вся наша компания поехала встречать почти единственный в то время поезд, который приходил из Москвы. С ним ежедневно возвращался к себе в имение Савва Иванович. Задержали поезд, показали красавиц, рассказали всю их родословную и после с гордостью прибавляли, говоря о них: "Сам Савва Иванович остался в восторге".
   Вокруг Саввы Ивановича группировался кружок "передвижников", тогдашних новаторов в живописи. Большой кабинет в московском доме Мамонтовых с знаменитой в то время статуей "Христа" Антокольского, с "Ковром-самолетом" Васнецова, с художественной обстановкой и следами артистического беспорядка и легкой богемы был центром сборища и всевозможных затей, душой которых всегда был живой, веселый, кипучий, увлекающийся и талантливый Савва Иванович. Раз в неделю, по известным дням, в кабинете появлялся длинный стол с зеленым сукном, приготовленный точно для заседания. Вокруг стола рассаживались чтецы, художники, артисты, любители, и происходило чтение "Ревизора", "Леса", "Женитьбы", "Короля Лира", в которых Савва Иванович читал обыкновенно главные роли. В другие дни в знаменитом кабинете царили мрак и тишина, нарушаемая отдельными репликами. Блики световых пятен освещали полотна художников, гипсы скульпторов и самую модель. Савва Иванович лепил, а его приятели-художники писали. Иногда знаменитый кабинет переполнялся звуками. Это значило, что Савва Иванович отыскал какого-нибудь певца или певицу и по целым вечерам пел с ними дуэты и трио, уча их петь или играть, восторгаясь и радуясь открывшимся талантам. По всему дому лились звуки молодых голосов, сливаясь со старым, немного дребезжащим басом. Впоследствии, когда дети Саввы Ивановича стали подрастать, он устраивал для них в знаменитом кабинете спектакли3. Выбирали красивую сказку, или же сам Савва Иванович брался за перо и писал пьесу "ad hoc" {к случаю (лат.).}. С течением времени, по мере того как дети росли, - репертуар становился серьезнее и дошел до трагедии. Обыкновенно спектакли происходили во время рождественских праздников. Тогда на целую неделю или на две весь дом превращался в театральные мастерские и швальни. В одной из комнат расстилалось полотно для Василия Дмитриевича Поленова4, и он со своим молоденьким помощником К. А. Коровиным5 готовил декорацию своего акта. В другой комнате Илья Ефимович Репин 6 со своим помощником, хотя бы, например, Серовым7, писал другой акт. В третьей комнате работал Виктор Михайлович Васнецов8, суетился Врубель 9. В другой половине дома кроили, шили, примеряли костюмы. Где-то по углам репетировали, в кабинете стучали топоры: строили сцену, а в большой столовой с утра до вечера не сходил со стола самовар и угощенья для всех участников спектакля. Здесь было наибольшее оживление. Молодежь, которая всем мешала и которую отовсюду гоняли, толкалась вокруг чайного стола в ожидании ролей. В комнате стоял гул от звонких молодых голосов. И среди всей этой юной компании, перекидываясь забавными шутками, сидел Савва Иванович и писал первый акт той пьесы, постановку которой спешно готовили наверху.
   "Дядя Савва, напиши мне такую роль, чтобы всех девчонок за волосы таскать по сцене", - помню, приставал к С. И. один из его шустрых племянников. Савва Иванович тут же писал шуточную сцену, в которой кто-то из старших давал шалуну подзатыльник. Сцена читалась, тут же со всеми реальными подробностями репетировалась, имела огромный успех и в конце концов вычеркивалась к искренней радости проученного шалуна. День спектакля был содомом. Все опаздывало, роли не успевали выучить; Савва Иванович сам ставил декорации, освещал их, дописывал пьесу, режиссировал, играл, гримировал; при этом шутил, веселился, восхищался, сердился. Конечно, наскоро слепленный спектакль, всегда, впрочем, интересный по замыслу и частично по выполнению, не мог обходиться без курьезов и инцидентов. Так, например, ставился апофеоз, изображавший богов Олимпа. Из столов нагромоздили два этажа; наскоро рассаживались боги и богини; все мальчики с седыми бородами, которые их еще больше молодили, ждали Зевса, который задерживал антракт и срывал успех. Зевса изображало очень почтенное лицо среди художественного мира 10. Савва Иванович сам побежал за ним и провел его через публику, закутав пледом. Зевс торопливо лез на второй этаж. Савва Иванович его подталкивал; еще один толчок - и Зевс наверху, а плащ остался внизу, он зацепился за первый этаж, и Зевс сидел на троне в костюме Адама, точно в бане на полке; гомерический смех богов, конфуз и смущение богинь, но Савва Иванович не сразу отдал плащ провинившемуся Зевсу, он потомил его и даже попугал.
   "А ну-ка, дайте занавес", - крикнул он за кулисы. Паника, а Савва Иванович залился своим типичным смехом с катарральным хрипом, заканчивавшимся бесконечным кашлем 11.
   Таким был Савва Иванович у себя дома; но ему приходилось быть совсем иным на людях в качестве директора, тогда еще Ярославской, а не Архангельской ж. д. После второго звонка, окруженный инженерами, разными чинами службы, точно император, окруженный свитой, Савва Иванович шел по перрону; властный, строгий, он выслушивал доклады, не смотря на говорившего, принимал прошения, читал их, передавал кому-то и шел дальше твердой походкой, как всегда красивый, значительный, но совсем другой, чем у себя дома в кругу артистов. Раскланиваясь направо и налево, то снисходительно, то строго, он искал кого-то глазами по окнам вагонов, а встретив, кого искал, он говорил ему деловым тоном:
   "Садитесь ко мне, у меня есть дело".
   Обыкновенно до отхода поезда Савва Иванович стоял у окна все с тем же официальным лицом, отдавая последние распоряжения, дослушивая забытые доклады. Прощальные поклоны, подобострастные приветствия в ответ - и поезд трогался. Савва Иванович быстро затворял дверь купе, снимал свою шляпу и пальто и сразу преображался.
   "Я очень рад тебя видеть, - говорил он с нежностью, глядя пристально на вагонного гостя своими молодыми лучезарными глазами. - Я наврал, ты понял, конечно. Никакого дела у меня нет, но я знаю, что тебе надо поговорить со мной. Мы любим одно... и это самое важное в жизни, а это..." - и он махнул в сторону окна с каким-то отчаянием, точно конфузясь за ту роль, которую ему приходится играть там, на перроне вокзала среди чинов службы.
   "Ты каждый день треплешься в Рогожскую12, а я..." - и опять тот же молчаливый жест в сторону окна. Потом, точна чтобы отогреть душу, Савва Иванович начинал развивать мысль о том, что религия падает и искусство должно занять ее место. Стоит жить только для красоты... 13. После этого он открывал деловой, такой пухлый и страшный портфель, который только что почтительно был внесен в вагон курьером. Савва Иванович показывал самые сокровенные тайны, которые скрыты были среди деловых бумаг. Зачем он возил их с собой в портфеле? в правление?!
   "Вот, смотри, сегодня Врубель сидел и мазал, а я подобрал. Чорт его знает, что это, а хорошо. А вот новая опера, - и Савва Иванович вынимал несколько листков нот, вырванных из клавира. - Я перевожу. Вот слушай". - И он вполголоса пел какую-то арию, предварительно захлопнув дверь, чтобы не услыхал обер-кондуктор.
   "А вот письмо Серова из Архангельска или с Мурмана" 14.
   И Савва Иванович уходил в новую область своего увлечения и начинал мечтать об оживлении Севера, о его красотах и богатствах, об его значении или о том, как на Московском вокзале будут висеть картины Серова и Коровина, которые изобразят предельный пункт дороги на Архангельск, тогда еще только строившейся.
   "Надо приучать глаз народа к красивому, на вокзалах, в храмах, на улицах".
   Всем, что делал Савва Иванович, тайно руководило искусство. И в Мурмане, и в Архангельске, и в оживлении Севера было много жажды красивого; и в его философии и религии сквозило искусство, и в важном, таком страшном толстом портфеле пряталось искусство. Не удивительно поэтому, что он становился львом, когда ему приходилось защищать искусство от грубого насилия профана. Таким я его видел в Нижнем-Новгороде, во время Всероссийской выставки. Чиновники обидели и не смогли оценить Врубеля 15. И Савва Иванович заступился... и как... Чтоб окончательно добить врагов, он решил выстроить на свой собственный счет большой павильон и показать всему миру настоящий русский талант. И он показал и заставил оценить его. Я видел Савву Ивановича в день генерального сражения с комиссарами выставки, в день принятого решения о постройке павильона Врубеля. К вечеру боевой пыл остыл, и Савва Иванович был особенно оживлен и счастлив принятым решением. Мы проговорили с ним всю ночь. Живописный, с блестящими глазами, горячей речью, образной мимикой и движениями, в ночной рубашке с расстегнутым воротом, освещенный догорающей свечой, он просился на полотно художника. Полулежа на кровати, он говорил о красоте и искусстве. Потом он говорил с экстазом о своей новой любви, уже свившей прочное гнездо в сердце Саввы Ивановича, о Федоре Шаляпине 16.
   "Не выгонишь его со сцены, - умилялся он. - Сегодня, например, собрал мальчишек и репетировал с ними марш детей из "Кармен". И ведь никто его не просил; сам, собственной охотой".
   Шаляпин был, конечно, самым большим увлечением Саввы Ивановича, который сгруппировал вокруг любимца интересных людей. Он с восхищением рассказывал мне во время одной из вагонных поездок о том, как Федор - так звал он Шаляпина- "жрет" знания и всякие сведения, которые ему приносят для его ролей и искусства. При этом, по своей актерской привычке, он показал, как Федор Иванович жрет знания, сделав из обеих рук и пальцев подобие челюсти, которая жует пищу.
   Савва Иванович был трогателен и мил не только в своих увлечениях, но и в разочарованиях. Так, например, одно время он увлекался Мазини 17 и мечтал видеть его в "Лоэнгрине". Специально для него была поставлена эта опера, но Мазини изменил и ушел в другую антрепризу. Этот поступок любимца кровно обидел Савву Ивановича, - было жаль его, когда он говорил об измене. Но Савва Иванович умел мстить, хотя и не всегда удачно. Он решил выписать, назло Мазини, самого настоящего немецкого Лоэнгрина, "с пивом, понимаешь, прямо из самой Лоэнгринии", как выражался Савва Иванович, меча гром и молнии в сторону обидчика. Наконец немец из Лоэнгринии приехал. Фамилия его никому не была знакома. Шенгоф, Шенгофер, что-то вроде этого 18.
   "Жаль только, что он не в голосе, - говорил Савва Иванович перед началом спектакля.- На репетиции он пел вполголоса, но все-таки видно, что это... такой... настоящий вагнеровский певец".
   Наконец дебютант выехал на лебедях. Маленький, пухленький немец, но с огромным апломбом, казалось, что он сейчас запоет "Deutschland, Deutschland über alles" {"Германия, Германия превыше всего" (нем.) - начальные слова гимна кайзеровской Германии. - Ред.} - так он был уверен в своей нации и горд. Запел. Публика переглянулась. Действительно, пивной тенор, голос - из бочки, звук не вибрировал, не летел в зал, а падал тут же - у самых ног певца.
   Недоумение: все переглянулись - выжидали.
   Во втором акте, после одного из восклицаний: "Э-э-э... льза!", с столь трудной для пения немецкой буквой "Э", обыкновенно добываемой вагнеровскими певцами откуда-то из недр живота, кто-то в публике откликнулся таким же пустым, пивным, немецким звуком. Смех. После следующего такого же восклицания, которых, точно назло, так много в партии Лоэнгрина, злая шутка повторилась не только зачинщиком, но и несколькими другими голосами. При следующих восклицаниях количество участвующих в отклике все увеличивалось и к последнему акту уже дошло до воя всей толпы. Наступил финал. Лоэнгрину подали лебедей; их неоднократно тянули, чтобы сдвинуть с места, но они застревали; при этом певец чуть не падал от толчков, теряя равновесие. Эти подпрыгивания Лоэнгрина во время пения красивого прощания выходили у него очень смешными. Жестоко было смеяться, но удержаться от смеха было невозможно. Финальная ария кончилась, а лебеди все еще брыкались на месте. Нисколько не смущенный, с презрением поглядывая на гоготавшую толпу, Лоэнгрин ушел пешком по воде за кулисы, презирая варваров и еще больше убеждаясь, что "Deutschland, Deutschland über alles". Апломб и наглый взгляд возмутили зрителей, и хохот перешел в свист. Страдая за Савву Ивановича, я поспешил за кулисы, чтобы его утешить, и что же: я застаю Савву Ивановича в кабинете, где он лежал на диване, покатываясь со смеху.
   "Вот потешил немец!" - стонал С. И. среди смеха. Успокоившись, он стал вспоминать с восторгом о том, как пел Лоэнгрина божественный Мазини.
   В момент полного расцвета своей общественной и государственной деятельности, значение которой оценили только во время теперешней войны, Савва Иванович, не по своей вине, попал на скамью подсудимых 19. Я был у него, когда он сидел под домашним арестом. Он с удвоенным рвением занимался скульптурой, пользуясь как моделью всеми частными приставами, которые охраняли его.
   "Вот смотри, Костя, это вся московская полиция", - говорил он, показывая на целый ряд бюстов, точно выстроенных на параде. Тут были частные пристава и их помощники всех частей Москвы.
   "Это все мои друзья, - добавлял он. - Знаешь, они очень сердечные люди, гораздо добрее, чем те, наверху, в Петербурге. Смотри, вот этот, например, - и он назвал имя, отчество и фамилию одного из своих друзей, - он прежде всего отрапортовался мне по-военному и извинился за то, что принужден исполнять такую гнусную обязанность. А ночью я слышал, как он заглушал в подушке рыданья, и я подошел к нему, и мы проговорили по душе почти всю ночь и расстались друзьями".
   Суд над Саввой Ивановичем был его бенефисом, как рассказывал один из артистов очевидцев. Когда его оправдали - зал дрогнул от рукоплесканий. Не могли остановить оваций и толпы, которая бросилась со слезами обнимать своего любимца.
   Я думал, что после всего случившегося Савва Иванович целиком отдастся искусству. Но я ошибся. Внутренняя рана и обида не давали ему покоя. Из самолюбия или по чувству правоты он хотел во что бы то ни стало вернуть прошлое, если не для себя, то для детей. Материального довольства он не вернул, но любовь и уважение к себе он удесятерил. Живи и скончайся он не в России, а в другой стране, ему поставили бы несколько памятников: на Мурмане, в Архангельске, на Донецкой ж. д. и на Театральной площади. Но мы в России, и потому на его похоронах были только близкие. Мы еще не доросли до того, чтобы уметь ценить и понимать крупные таланты и больших людей, как Савва Иванович. Он был одним из них, и он еще не понят и не оценен в полной мере. Он был прекрасным образцом чисто русской творческой натуры, которых у нас так мало и которых так больно терять именно теперь, когда предстоит вновь творить все разрушенное. Мир праху его и низкий поклон за все то добро и за ту пользу, которую он принес мне как человеку и артисту.
  

[ВОСПОМИНАНИЯ ОБ А. А. СТАХОВИЧЕ]

  
   У покойного друга было в жизни три любви: семья, театр и лошади. В области коннозаводства и спорта я не судья. Семейная жизнь - тайна. Она не подлежит огласке. Однако не будет нескромно с моей стороны припомнить, что покойный был прекрасным мужем и отцом. Но в семейной жизни судьба была к нему жестока. Болезнь сына, болезнь жены, разлука с ними, жизнь в вагоне между Berg-plage, Давосом, Римом и Москвой1, смерть младшей дочери, смерть жены, наконец, внучки.
   В семейных радостях ему также не везло. Сын женился в Швейцарии, а бедный Алексей Александрович умер, не увидав молодых. Недавно родилась внучка, чтоб тотчас умереть, быть может, от холода и нужды,- на Кавказе.
   Покойный был мудр в своей семейной жизни.
   Нужна была мудрость, чтоб продлить жизнь смертельно больной жены, чтоб, живя в Риме, заставить сына блестяще кончить Московский университет и быть оставленным при нем.
   Когда старшая дочь, увлеченная идеями Толстого, бежала к Льву Николаевичу, конечно, предварительно переодевшись в хорошенькое крестьянское платье,- Алексей Александрович сказал: "Смотрите, чтоб Дражка не убежала к Горькому"2. А Дражке было тогда лет пять.
   Второй любовью покойного издавна стал театр. Это была родовая наследственная любовь 3.
   Еще до моего знакомства с Алексеем Александровичем я слышал, что он певец, ученик Котоньи, что он пел с самим Тамберликом4. Это оказалось правдой только отчасти. Увлечение Котоньи довело его до того, что он, блестящий офицер Конной гвардии, по собственному шутливому признанию Алексея Александровича, добровольно сделался чуть не камердинером своего кумира. И с Тамберликом Стахович пел дуэт, но не так удачно, как рассказывала молва. Он прекрасно пародировал свое выступление в концерте с Тамберликом, изображая, как у блестящего конногвардейца дрожала правая нога и голос, как он фальшивил и как старик Тамберлик покрывал его своими могучими верхними нотами, как сконфуженный дебютант слишком усердно раскланивался, но не по причине успеха, а благодаря конфузу.
   Я познакомился с Алексеем Александровичем за кулисами Охотничьего клуба. Мы играли "Акосту" для благотворительного спектакля Стрекаловой5. Присутствовали великий князь Сергей Александрович, великая княгиня Елизавета Федоровна, которые тогда только что переехали в Москву.
   В антракте великие князья приходили к нам за кулисы, чтоб благодарить и знакомиться с артистами. Среди свиты выделялся красавец адъютант Стахович. Его изящество, обаяние, любезность, веселость, такт сразу привлекали к нему общее внимание. Великие князья, как полагалось, оставались не долго, но адъютант их не уходил еще долго. Он смешил, острил, он нас хвалил. А это очень нужно робким, неуверенным в себе любителям, какими мы были тогда. А Алексей Александрович умел восторгаться, хвалить, ободрять.
   При следующих посещениях наших любительских спектаклей великими князьями красавец адъютант бывал всегда с ними даже и не будучи дежурным. Он приходил к нам за кулисы и все ближе знакомился с любителями.
   Следующие встречи со Стаховичем происходили на приемах у великого князя.
   В ожидании своей очереди мы любовались изяществом красавца адъютанта, его французским языком, умением принять, обласкать, помочь, ободрить или наотрез отказать назойливым просителям.
   "Я всю жизнь был на народе, всю жизнь играл роли. Придворный - тот же актер", - говаривал Алексей Александрович, вспоминая о прошлом.
   Следующие встречи произошли на репетициях великосветского спектакля 6.
   Стахович пел баритонную партию в "Песни торжествующей любви". Причем старик Гельцер мимировал, Альтани дирижировал, а весь оркестр Большого театра аккомпанировал7.
   Позже, уже будучи артистом, Алексей Александрович увидал у меня свою фотографию в костюме, снятую после того спектакля, - и покраснел.
   Через некоторое время фотография исчезла.
   Дальнейшие встречи со Стаховичем происходили уже в Художественном театре. Алексей Александрович раньше всех приходил на репетицию и позже всех уходил с нее.
   Первое время его робкие замечания слушались только из любезности.
   Воспитанный на парижских театрах, он не понимал еще наших мук и исканий, не чувствовал еще Чехова, Горького, Ибсена, Гауптмана. Он в то время становился нужным театру в другой области.
   Происходила ли ссора,- он смягчал и ликвидировал конфликт. Грозил ли Трепов или архиерей закрытием театра или запрещением8, Алексей Александрович летел по начальству, чтоб отстранять грозивший удар.
   Впадал ли в уныние артист, Алексей Александрович запирался с ним в его уборной и ободрял его.
   Наступала премьера спектакля, и Алексей Александрович бегал в антрактах по уборным артистов и раздувал ничтожный успех в большое событие, что придавало энергию для следующего акта.
   Алексей Александрович умел поговорить с критиком и задобрить его для предстоящей рецензии о спектакле театра.
   Когда нужно было исправить манеры, произношение иностранных фраз - обращались к Стаховичу.
   В официальные дни Алексей Александрович становился церемониймейстером театра.
   Когда кто-нибудь из молодежи нуждался, Алексей Александрович приходил на помощь и делал это незаметно, весело, шутя.
   Когда кто-нибудь заболевал, Стахович первый навещал больного артиста. Были случаи, когда все разъезжались на отдых, оставляя больного на Стаховича. Тогда блестящий полковник превращался в сиделку и ждал в московской пыли выздоровления больного.
   Впоследствии я на себе испытал его ласку и нежную, трогательную заботу. Месяц, проведенный в Риме в его семье, после перенесенного тифа, остается светлым, незабываемым воспоминанием в моей жизни9.
   Алексей Александрович был бескорыстным другом театра.
   Постепенно эта роль расширялась и перешла в область искусства.
   Началось с того, что он стал образцом хороших манер и умения держаться, то есть сценического maintien10.
   Его копировали. То и дело приходилось слышать на репетициях и за кулисами: "А как бы это сделал Стахович?", или "Мне хочется схватить такую-то манеру Стаховича", или "Надо спросить у Стаховича".
   А режиссеры говорили актерам:
   "Попросите Стаховича показать вам эту сцену" 11.
   Скоро внешняя сторона постановок стала подвергаться его негласному контролю. С ним советовались о костюме и гриме, об обстановках комнат, усадеб и светских гостиных. И Стахович возил к своим друзьям и знакомым режиссеров и художников за материалом для постановки. Он стал негласным участником в постановках.
   Но не только в светских гостиных и пьесах оказался полезным Стахович. Он хорошо ориентировался и в деревне и в крестьянской избе при постановке "Власти тьмы".
   Мы поехали за материалом в его имение - Пальну 12. Там нас приняли по-царски. Многие думают, что Художественный театр устраивал свои экспедиции ради мертвого бытового постановочного материала, но мы гораздо больше интересовались живым человеческим материалом, жизнью человеческого духа той среды, которую мы изображали. Ради этого мы ездили в деревню при постановке "Власти тьмы". Ради этого ходили в ночлежки Хитрова рынка при постановке "Дна".
   И при искании этого живого материала Стахович оказался чрезвычайно полезным. Он умел вызывать споры, ставить такие темы, которые заставляли вскрывать ужас "власти тьмы" или минуты просветления.
   Негласное участие Стаховича в постановках театра все больше и больше расширялось. Это участие доходило даже до мелочей и курьезов. При этом мне вспоминается такой случай.
   Среди еще не убранной после спектакля декорации стоит на сцене фонограф, и группа людей, отчаянно лая по-собачьему, то подходит к рупору, то отходит. Среди участников этого оригинального хора был Савва Иванович Мамонтов (попавший случайно), какой-то инженер (специально приглашенный как специалист) и адъютант великого князя полковник Стахович, тоже специально приглашенный. Он был в парадном мундире, в полковничьих эполетах, так как вырвался с бала, чтоб полаять шавкой, а после лететь назад на службу.
   При постановке "Горя от ума" Алексей Александрович показал себя сведущим не только во внешней бытовой стороне, но и со стороны чисто литературной.
   С этих пор с ним начинают часто совещаться по вопросам репертуара и толкования пьес.
   К этому времени разразилась декабрьская революция 1905 года, а в январе 1906 года мы уехали за границу 13. Часть гастролей Стахович провел с нами, в роли друга, советчика, заступника и помощника в сношении с властями.
   Вернувшись из-за границы, театр оказался почти банкротом, так как все блестящие сборы, собранные там, были съедены феноменальными расходами. И тут на помощь приходит милый друг театра - Стахович.
   Он достает денег среди членов своей семьи, у родственников и знакомых, которых приглашает стать пайщиками дела.
   С этих пор Стахович занимает официальное положение в совете и правлении театра в качестве представителя вкладчиков.
   Он помог упорядочить материальную сторону дела.
   После войны Стахович переменил мундир генерала на штатское платье и уже тайно задумал сделаться актером 14. Однако не так-то легко было привести в исполнение это намерение. Предрассудки, связанные с театром и карьерой актера, еще сильны. Стаховичу пришлось бороться. Но в конце концов он перешагнул рубикон.
   Он не только не желал скрываться под псевдонимом, но, напротив, гордился тем, что его имя будет печататься на афишах. И знаете, кто больше всех ему завидовал? Папа. Его старик отец, который до конца своей жизни не переставал мечтать пойти по стопам сына. А кто его поддерживал? Его братья и сестры.
   Стахович решил выступить в роли князя Абрезкова в "Живом трупе". На дебюте удивил всех нас своим самообладанием и выдержкой. Мы трусили за него куда больше, чем он сам.
   "Что же удивительного,- говорил нам Алексей Александрович.- Я уже давно актер, только на других подмостках! Кроме того, разве я зря сидел на репетициях больше десяти лет".
   Странно. С того момента как Стахович стал актером, его отношение к режиссерам и директорам театра изменилось. Не теряя своего достоинства, он вел себя как подчиненный.
   Старый генерал, привыкший командовать, умел и повиноваться, как начинающий дебютант.
   В смысле аккуратности, точности, исполнительности, трудоспособности Стахович служил примером. Он имел большие задатки для того, чтоб быть прекрасным артистом. Как жаль, что он раньше не отдался нашему делу; из него бы успел выработаться превосходный артист комедии.
   Многие роли он играл прекрасно. Лучшими считались граф Любин в "Провинциалке" и дядя Мика во Второй студии 15. Он стал и в жизни дядей Микой среди зеленого кольца молодежи Второй студии. Много любви, сердца, увлечения, надежды, бодрости и дружеских отеческих забот он принес молодежи.
   Чем больше рос и утончался в нем художник и эстет, тем труднее было ему перенести прозу и тяжесть наступившего крохоборства.
   Очутившись после дворца в своей собственной кухне, вдали от детей, лишенный всего имущества, потерявший здоровье, почувствовавший старость, усумнившись в своих силах для дальнейшей работы, он боялся стать в тягость другим, впал в тяжелую меланхолию и мечтал о смерти, как об единственном выходе.
   Он жил как артист и эстет, а умер как военный, который не хотел сдаться.
   Он, который, как никто, умел шутить и смеяться, он, воспитанный на французской комедии, пережил в последнюю минуту жизни трагедию, которая достойна пера Достоевского.
   Мир праху его, вечная память нашему милому товарищу, другу, сотруднику и помощнику.
  

[A. P. АРТЕМ И M. A. CAMAPOBA]

  
   Артем - один из самых очаровательных артистов, каких я видал. Все его создания, вместе с ним самим, хочется вылепить и поставить в ряд в витрину, или на красивую полку, или на камин. Он был весь скульптурен. Из него легко было бы сделать статуэтку гнома или деда Мороза. Он был в жизни некрасив, мало того, очень некрасив: маленького роста, толстенький, с кривыми ногами, старым лицом и смешным носом, задранным кверху; глазки у него были маленькие, как у поросеночка. Шапка волос на голове, которые при большом движении разбрасывались и придавали ему вид растрепанного. Очень выразительные для комических ролей кисти рук и ноги, умеющие выделывать необыкновенные "па". Несмотря на это, он казался очаровательным, чистеньким, милым старичком, которого хочется целовать и лелеять.
   В этой милой и смешной фигуре скрывалась нежная, поэтичная и красивая душа подлинного артиста. Артем - одна из тех ярких индивидуальностей, которые не повторяются. Может быть, найдутся артисты лучше, но такого именно, как Артем, больше не будет никогда. Не удивительно, что и мы все, и Вл. И. Немирович-Данченко, и Чехов, и все, кто знал его за границей, ценили в нем то, что он превосходный unicum.
   M. A. Самарова - в молодости очаровательная худенькая и пикантная женщина, а под старость очень полная, маститая, смелая по лепке образов и их трактовке, всегда с большим талантом, юмором и умом. Под старость она - Медведиха, как дразнили ее товарищи-актеры, то есть походила на покойную Надежду Михайловну1. Это сходство было и выражалось в том, что в ней и в ее таланте было что-то увесистое, сочное, жирное - основательное.
   Даже в старости, когда она гримировалась под молодую (как, например, в пьесе Вл. И. Немировича-Данченко "В мечтах"), она была очень красива на сцене. Но наравне с этим она могла вылепить из себя и Наполеона I (на одном из капустников), и милую няньку Марину (в "Дяде Ване"), и Анфису (в "Трех сестрах"), и моветонную Зюзюшку ["Иванов"] с какой-то свиной физиономией, и величественную Хлёстову в "Горе от ума". В жизни она была необыкновенно остроумна, умна, когда нужно - едка и слезлива. Она так же легко закатывалась в заразительном смехе, как и обливалась слезами. К сожалению, сама она мало ценила себя как артистку и неохотно бралась за новые роли. Быть может, ради большего спокойствия она как-то незаметно раньше времени состарила себя и поощряла тех, кто помогал ей сходить с лестницы...
  

ОБРАЩЕНИЕ К УЧАСТНИКАМ МИТИНГА

РАБОТНИКОВ ТЕАТРАЛЬНОГО ИСКУССТВА

22 декабря 1919 г.

  
   Понимать искусство - значит чувствовать его.
   Далеко не всем дана эта способность.
   К счастью для русского театра, ею обладает наш руководитель Анатолий Васильевич Луначарский. Он это доказал не раз на деле, в своих речах и статьях. Он понимает, как трудно выработать истинные традиции искусства, без которых оно не может существовать, как трудно сплотить артистические коллективы, могущие со стройностью оркестра выполнять сложные творческие задачи сцены.
   Нужны десятки лет, века для созидания, но достаточно одного декрета для их разрушения.
   Анатолий Васильевич понимает, что искусство - мстительно и что оно не терпит насилия, что писание пьес по заказу на великие события дня, что игра артистов по приказу, а не по собственному увлечению создают не самое искусство, а лишь пародию на него, которая не отражает, а профанирует великие переживаемые события.
   Анатолий Васильевич понимает, что нужно дать время артистам и старому искусству для того, чтобы переродиться и создать новые формы, чтоб проникнуть глубоко в сущность великих событий и выявить живую душу русского народного искусства.
   Анатолий Васильевич понимает также, что нельзя давать заказов и рецептов для создания нового искусства, как нельзя приказывать родить ребенка на собственный вкус; он понимает, что только великие события, народные страдания и радости, время, наконец, не поддающиеся нашему сознанию тайны творческой природы артистов способны создать новое искусство, что тягаться в творчестве с самой природой смешно и что насильно вызывать преждевременные роды нового опасно.
   Новое само придет тогда, когда ему придти надлежит.
   Наконец, наш руководитель понимает, что плоскость нашего искусства - эстетика, из которой нельзя безнаказанно переносить искусство в иную, чуждую его природе плоскость политики или практической утилитарной жизни, так точно как нельзя политику переносить в плоскость чистой эстетики.
   В трепетном ожидании нового русского всенародного искусства будем искать и работать с удвоенной силой и благодарить судьбу за то, что она отдала театр под охрану того, кто умеет понимать, то есть чувствовать, наше, далеко не всем доступное искусство актера.
   Душевно сожалею о том, что нездоровье лишило меня возможности высказать почтенному собранию представителей русского искусства все то, что изложил в этом письме.

К. Станиславский

   1919 21/ХII

[О КНИГЕ В. С. СМЫШЛЯЕВА]

  
   Можно реквизировать у человека его дом, квартиру, недвижимость, бриллианты, но нельзя безнаказанно реквизировать его душу, мечту, цель жизни и нельзя безнаказанно присвоить ее себе, нельзя уродовать ее, нельзя выдавать чужую мысль за свою и точно своей собственностью милостиво делиться ею с другими, не спросив даже о том разрешения.
   Но В. С. Смышляев держится иного мнения.
   Мой бывший ученик Смышляев выпустил книгу под названием: "Теория обработки сценического зрелища", издание Пролеткульта, г. Ижевск, 1921 г.
   В этой книге я не нашел ни одной новой мысли, ни одного практического совета, который принадлежал [бы] ее автору и который заслуживал бы издания новой книги. К удивлению, она с начала до конца полна моих мыслей, моих практических советов, теоретических положений. Сохранены даже мои выражения, моя терминология. Читая книгу, я вспоминаю репетиции, на которых я говорил те или другие мысли, вспоминаю согнувшуюся фигуру ученика Смышляева, постоянно записывающего мои [замечания].
   "Эти методы (т. е. мои [-К. С.]) явились в результате долгого изучения образцов театрального искусства, театральных теорий (от Щепкина до Таирова и Мейерхольда) и как результаты многих произведенных автором экспериментов, как в плоскости театральной педагогики...",- пишет Смышляев в предисловии.
   Мой шкаф ломится от записей и материала, рукописей будущей книги, которую я мог бы уже напечатать пятнадцать лет тому назад 1. Но есть причины, которые не дают мне возможности этого сделать.
   Вопрос совершенно исключительной важности в последовательности и постепенности развития творческого процесса при создании роли. И пока практика не научит меня и не укажет порядка, постеп[енности] и главной линии артистической работы, я не решаюсь издать книги. Все остальное, то есть все составные творческие процессы в отдельности, изучено мною, проверено и принято театрами, артистами и учениками, которые идут по моим указаниям.
   То, что мне мешает обнародовать мою работу, не послужило препятствием для Смышляева. Он, не поняв главной, основной сути моей четвертьвековой работы, перепутав все основные положения, с легкомыслием и самомнением, достойным изумления, издал так называемую систему Станиславского, укрывшись за модные теперь ширмы коллективного творчества...2.
   Нельзя же считать за новость и мою так называемую систему, которую неопытно, путано и неверно изложил Смышляев в его книге, с сохранением даже моих выражений и моей неудачной терминологии, которую я стараюсь постепенно исправить. Нельзя же считать за новость пресловутое коллективное творчество (просто ансамбль и массовые сцены), которое четверть века тому назад нашумело в театре и с тех пор в достаточной мере надоело. Нельзя также считать за новое коллективные пробы создания пьес, которыми в свое время увлекались вместе с Сулержицким Горький и Ал. Толстой, котор[ый] после этих проб напечатал пьесу, созданную вместе с ними [со студийцами. - Ред.] при общем творчестве 3.
   В поступке Смышляева два момента: один относится лично ко мне, другой затрагивает товарищескую писательскую этику и потому заслуживает общественного внимания.
   Смышляев не имел мужества признаться в том, что он заимствовал все у меня, он не счел нужным упомянуть об этом в книге. Это дело его совести. Но вот что важно для меня. Он оказался плохим и отсталым учеником. Он пишет о задах и пишет неверно. Он исказил мои мысли. Моя практика и МХТ ушли за это время значительно дальше его. То, что он пишет,- неверно.
  

[О ПОСТАНОВКЕ "ПРИНЦЕССЫ ТУРАНДОТ"]

  

1. ТЕЛЕФОНОГРАММА Е. Б. ВАХТАНГОВУ

27 февраля 1922 г.

  
   Около телефона стоят старики Художественного театра и просят передать, что все восхищены, восторжены.
   Этот спектакль - праздник для всего коллектива Художественного театра. Ради искусства мы требуем, чтоб он [Е. Б. Вахтангов. - Ред.] себя берег. Беру с него честное слово перед всем МХТ, товарищами и питомцами. Я должен ему рассказать о финале спектакля. Был взрыв радости. Открыли занавес. Раздались восклицания: "Не хотим расходиться". Мы сидели, занавес был раскрыт, потребовали оркестр. Была длинная пауза, пока выносили цимбалы (и другие инструменты), все ждали и радовались. Прослушали марш оркестра. Хотели устроить общение, свободное, залы и сцены, но пожалели исполнителей. В жизни МХТ таких побед наперечет. Я горжусь таким учеником, если он мой ученик. Скажите ему, чтобы он завернулся в одеяло, как в тогу, и заснул сном победителя.
  

2. ЗАПИСЬ В КНИГЕ ПОЧЕТНЫХ ПОСЕТИТЕЛЕЙ

ТРЕТЬЕЙ СТУДИИ МХАТ

  
   Меня заставляют писать в три часа ночи, после показанного спектакля "Турандот". Впечатление слишком большое, радостное: возбуждение артиста мешает бездарному литератору, который сидит во мне.
   Поздравляю - молодцы!!!
   Но самый большой молодец - наш милый Евгений Богратионович. Вы говорите, что он мой ученик. С радостью принимаю это название его учителя, для того чтобы иметь возможност

Категория: Книги | Добавил: Anul_Karapetyan (24.11.2012)
Просмотров: 134 | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа